Отражение для двоих

      Сто сорок лет прошло. Сто сорок, твою мать!       И вот теперь я смотрел в темные глаза Изабеллы Свон и видел перед собой Эллу Фалконер. Я готов был отдать голову на отсечение: это она. Моя Элла. Я знал это, как знал то, что солнце встаёт на востоке. Видел в наклоне головы, когда она была сосредоточена. В том, как она кусала нижнюю губу, когда волновалась.       Я не знал, как это объяснить. Разум отказывался верить, но сердце говорило иначе. Почему вселенная решила сыграть с нами такую шутку?       Я чувствую ее эмоции. Где-то глубоко, под слоем боли, страха, недоверия — там, где она прячет то, что не показывает никому, даже себе, я чувствую её настоящую. Ту самую девочку, которая когда-то целовала меня в щёку на качелях и читала стихи Элизабет Браунинг. Девочка, которая должна была стать моей единственной, но умерла раньше.       Удивительно, как такое возможно. Переселение душ? Параллельные миры? Безумие? Мне всё равно. Я знаю только одно: когда она смотрит на меня, я вижу свою Эллу. И я скорее умру во второй раз, чем позволю ей снова исчезнуть.       Я ждал её у женского туалета. Знал, что она выйдет последней, как всегда. Элла Свон избегала толпы, как избегала меня. Всех, кроме Эдварда. Но сегодня я решил, что хватит. Я устал ждать. Устал смотреть со стороны.       Элла вынырнула из-за угла и почти столкнулась со мной. Я ощутил её эмоции раньше, чем она успела произнести хоть слово. Ноющая усталость, как после бессонной ночи. Вспышка страха, тут же подавленная. И какая-то липкая вина, направленная почему-то на Эдварда. Что между ними произошло? Что такого она сделала, что теперь чувствует себя виноватой перед ним?       — Джаспер? — Элла остановилась, и страх на мгновение стал ярче, но она быстро взяла себя в руки. — Что ты здесь делаешь?       — Жду тебя, — ответил я. Мой голос звучал спокойно, но внутри меня шторм в девять баллов, и я знал, что она это чувствует. Не могла не чувствовать.       — Зачем?       Я сделал шаг к ней. Девчонка не отступила. Не хотела показывать страх, я ощущал, как она давит его, загоняет вглубь усилием воли. Упрямая. И всё же от неё исходило что-то ещё. Что-то, что она испытывала не ко мне, но что задело сильнее любой прямой атаки. Лёгкое, искрящееся тепло. Возбуждение.       Она поцеловала его.       Я видел их поцелуй в коридоре, слишком демонстративный. Эдвард никогда не говорит об их отношениях со мной. Впрочем, не только со мной. Ни с кем. Эдварду определённо нравилась Элла Свон. Я остро ощущал его интерес. Все его россказни про блондинок были просто бравадой. Он был привязан к ней сильнее, чем сам себе когда-либо признается. Но её эмоциональный шлейф говорил сам за себя. Она поцеловала моего брата и чувствовала из-за этого вину. Но и возбуждение тоже. Их симпатия была взаимной.       — Ты здорово повеселилась сегодня, — сказал я, и слова прозвучали жёстче, чем я хотел. — Поцеловала моего брата у меня на глазах.       — Это не твоё дело, — ответила девчонка, и я почувствовал обжигающую вспышку гнева. Она защищалась.       — Не моё?       — Нет. — Элла подняла голову, посмотрела мне прямо в глаза. Гнев стал холоднее, превратился в решимость. — Ты мне никто, Джаспер. Никто. Мы не встречаемся. Мы не друзья. Мы даже не знакомы толком.       Каждое слово било точно в цель, потому что было правдой. Мы действительно не были никем друг другу. Она не понимала, почему это меня так задевает. Не знала об Элле. Не знала о той, кого я потерял и что видел в ней тень своей потери.       — Это не даёт тебе права следить за мной и ревновать к брату, — продолжала девушка. — Кого хочу, того и целую. Я же просила оставить меня в покое!       — Я не ревную, — сказал я.       Это была ложь, и мы оба это знали. Элла чувствовала мою ревность так же ясно, как я чувствовал её гнев. И это сбивало с толку. Откуда может такое знать? Обычные люди не считывают эмоции. Они могут догадываться, могут интерпретировать мимику, жесты, тон. Но Элла Свон била точно в цель, раз за разом, будто видела меня насквозь.       — Врёшь, — она покачала головой. — Ты ревнуешь. И это странно.       Я молчал. Смотрел на неё, и тоска, погребённая полтора века назад, всплывала изнутри, грозя захлестнуть меня. Элла стояла передо мной, живая и настоящая, произносила слова, разрывающие меня на части.       — Джаспер, послушай, — сказала Элла мягче, и её гнев схлынул, сменившись чем-то, похожим на жалость. — Оставь меня в покое. Пожалуйста.       Девчонка развернулась и уже сделала шаг.       Я не мог её отпустить. Не так. Не после всего.       Моя рука метнулась вперёд раньше, чем я успел подумать. Я схватил её за запястье слишком резко и развернул обратно. Её страх полыхнул яркой вспышкой, но тут же сменился горячим гневом.       — Джаспер, отпусти, — сказала Элла, пытаясь вырваться. — Я же сказала…       Я не отпустил. Прижал её к стене, и девушка тихо вскрикнула. Страх снова подскочил, смешался с гневом, с возбуждением, с чем-то тёмным, болезненным, что исходило от неё волнами и резонировало с моей собственной болью.       Дверь класса была рядом. Я толкнул её плечом и втащил Эллу внутрь, в темноту. Отпустил её рот, но запястье не выпустил.       — Тише, — сказал я. — Не кричи. Я не причиню тебе вреда. Обещаю.       Элла дышала часто, загнанно. Я слышал, как сильно и быстро бьётся её сердце. Страх постепенно уходил, но на его место приходило что-то другое. Что-то, что я уже чувствовал от неё раньше.       — Ты с ума сошёл? — прошептала она.       — Да, — ответил я. — Сошёл. Из-за тебя.       И поцеловал.       Я ожидал, что она оттолкнёт меня. Ударит. Закричит. Что страх и гнев вспыхнут с новой силой, и мне придётся отпустить её, отступить, признать поражение.       Но она ответила.       Её эмоции обрушились на меня жарким водопадом, сбивающим с ног. Страсть, замешательство, желание, вина и снова страсть. Её пальцы вцепились в мою рубашку. Элла не отталкивала, наоборот, притягивала ближе.       И на одно короткое, ослепительное мгновение я почувствовал, как её боль соприкоснулась с моей. Не просто эмоция. Нечто большее. Как будто внутри неё жила потеря, глубокая и старая, почти как моя. Кто ты? Откуда в тебе это?       Я оторвался от её губ, надо было что-то сказать, объяснить, но слова понеслись сами, сбивчивые, отчаянные:       — Я не могу не думать о тебе. Не могу не чувствовать тебя. Ты везде. В моей голове, мыслях. Ты сводишь меня с ума, Элла.       — Джаспер…       — Я пытался, — я не слушал, боялся, что если остановлюсь, она скажет «уходи». — Пытался держаться подальше, но это сильнее меня. Эдвард ведь не целовал тебя так…       Я сам не знал, зачем это сказал. Глупая, детская ревность. Но я должен был знать. Должен был понять, что между ними.       Она не ответила, но её эмоции сказали за неё. Вспышка вины — снова направленная на Эдварда. Значит, с их поцелуем было что-то не так. Это не имело значения. Важно было другое: она не чувствовала с ним того, что чувствовала сейчас со мной. Здесь, в темноте пустого класса, между нами пульсировало что-то тёмное и голодное.       Я осторожно положил руки на её талию, хотя каждая клетка моего тела требовала большего. Прижался лбом к её лбу. Её кожа была горячей, влажной, а запах сводил с ума. Я хотел не крови, хотел её всю целиком для себя. Черт, Джаспер, ей шестнадцать! Остановись! Но я не мог, тонул в ней.       — Скажи, что ты не хочешь, — прошептал я. — И я уйду.       Вот он, момент истины. Сейчас Элла скажет «не хочу», и я отпущу её. Я обещал и сдержу слово.       Элла молчала. Её эмоции метались, сталкивались, сплетались в тугой узел. Страх — почти ушедший. Гнев — растаявший. Вина, желание, боль, одиночество и что-то ещё, что-то, что я не мог назвать. Как будто она смотрела не на меня, а на кого-то другого, кто стоял за моей спиной.       — Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказала девушка.       И я поцеловал её снова. Медленнее. Глубже. Боялся спугнуть. Мои руки проникли под её свитер и коснулись рёбер. Её пальцы запутались в моих волосах, и этот жест почти сломал меня. Потому что так делала Элла. Так делала Элис. Так делают все, кто любит.       Но Элла Свон не любила меня, и всё же отвечала на поцелуй с такой силой, будто мы оба тонули и могли спастись только друг через друга.       Я прижался губами к её шее — туда, где под тонкой кожей часто-часто бился пульс. Её сердце колотилось как бешеное. Жар разливался от неё волнами. И где-то глубоко, под слоями страсти, вины и боли, я чувствовал образ.       Он был размытым, почти неосязаемым. Я не умею читать мысли, но эмоции, которые его сопровождали, были такими яркими, что я не мог ошибиться. Любовь. Глубокая, многолетняя, настоящая. И потеря. Такая же, как моя.       Элла думала о ком-то. О том, кого потеряла.       — Лёша… — выдохнула она, и это имя пронзило меня насквозь.       Я замер. Всё остановилось. Её эмоции, которые только что горели страстью, вдруг оборвались, как перерезанная струна. На их место хлынул ужас. Осознание. Паника, которую держала под контролем, теперь накрыла её с головой.       — Что ты сказала? — мой голос прозвучал глухо, будто из склепа.       — Я…       Она открыла глаза. В темноте класса я видел их ясно, как днём: карие, расширенные, полные слёз. И то, что я прочитал в них, подтвердило догадку. Не меня она целовала.       — Лёша, — повторил я. Мои руки упали с её талии. — Ты назвала меня Лёшей.       — Это сокращение от Алексея, — сказала Элла мрачно, и я почувствовал, как её вина обращается внутрь, жжёт изнутри нас обоих. — Прости. Прости, я не хотела. Это вырвалось…       Девчонка попыталась схватить меня за рукав, но я отступил. Не мог позволить ей прикоснуться ко мне сейчас. Потому что всё встало на свои места. Все эти недели — её страх, её отстранённость, её просьбы держаться подальше. Она видела во мне не монстра. Элла Свон ничего не знала про вампиров. Она видела во мне другого. Того, кого потеряла.       И я, который искал в ней другую Эллу, я ничем не отличался от неё. Мы оба гонялись за призраками. Только она, в отличие от меня, имела смелость признать это и попросить меня уйти. А я ворвался в её жизнь, прижал к стене, поцеловал, даже не спросив, нужен ли я ей.       — Не надо, — сказал я, выставляя руку. Элла плакала, и её боль обжигала меня, но я ничего не мог с этим сделать. — Я понял. Я всё понял.       — Ты ничего не понял!       — Прощай, Элла.       Я развернулся и вышел. Её эмоции ударили в спину, как выстрел. Боль острая, рваная. Сожаление такое глубокое, что у меня самого перехватило бы дыхание, если бы я дышал. И облегчение. Крошечное, почти незаметное, спрятанное под слоями вины. Облегчение от того, что всё закончилось, что больше не нужно притворяться, что не нужно бояться причинить мне боль.       Я шёл по коридору, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Дождь за окнами усилился, застучал по стеклу, как сотни маленьких молоточков. Мне хотелось разбить что-нибудь. Хотелось кричать. Хотелось вернуться и сказать ей, что мне не важно прошлое, все эти мёртвые, которых мы таскаем за собой, что важно только то, что было между нами минуту назад.       Но я не мог. Потому что это была бы ложь. Имя имело значение. Прошлое имело значение. И каждый раз, когда она смотрела на меня, она видела не Джаспера Хейла. Она видела Алексея. Так же, как я видел в ней свою Эллу.       Я остановился у окна, глядя на серую пелену дождя. Откуда в ней эта боль? Откуда эта потеря, такая глубокая, такая старая, что я не мог уловить её до конца? Шестнадцатилетняя девочка не может носить в себе такое. Не может, если только она не сломлена, как я, не пережила того, что другим не суждено. Я был вампиром, я жил больше ста лет, я видел смерть и потери. А она — кто она?       И почему её эмоции резонируют с моими так, словно мы настроены на одну волну?       Я не знал ответа, но под шум дождя вдруг понял кое-что ещё. Мои чувства к Элле Свон — это не просто тень Эллы Фолконер. Появилось что-то новое, чего раньше не было. Это не просто узнавание, а желание понять её, защитить и быть рядом, даже если она видит во мне кого-то другого.       Но теперь я всё разрушил из-за своей одержимости. Я направился к машине, не оглядываясь. В пустом классе Элла Свон всё ещё стояла у стены и плакала. Я чувствовал это даже издалека, и боль становилась невыносимой.

***

      Я не помню, как добрался до леса. Асфальт внезапно закончился, и колёса зашуршали по гравию. Затем и гравий исчез, уступив место мокрой земле, папоротнику и стволам деревьев, которые тянулись к серому небу. Я заглушил двигатель и вышел. Дождь хлестал по лицу, по плечам, мне было плевать. Я ощущал мучительный голод, выворачивающий меня наизнанку. Он поднимался изнутри, смешиваясь с яростью на самого себя и отчаяньем.       Её голос всё ещё звучал в голове. Её запах всё ещё стоял в ноздрях. Её эмоции всё ещё колотились где-то под рёбрами, как будто я всё ещё стоял там рядом с ней в пустом классе.       Я сорвал с себя куртку, бросил на землю. Рубашка последовала за ней. Оставаться в человеческой одежде было невыносимо, как в смирительной рубашке. Я побежал.       Лес принял меня. Влажный, тёмный, полный звуков, которых человек не слышит. Ветки хлестали по голой коже, но кожа вампира не знает царапин. Я бежал, не разбирая дороги, просто вперёд, вглубь, туда, где не было ничего, кроме зелёного мрака и бесконечного дождя. Горло жгло. Глаза застилала красная пелена.       Я не охотился, я искал драки.       Горная пума почуяла меня раньше, чем я её. Она сидела на низкой ветке старой ели, припав к стволу, и смотрела на меня жёлтыми глазами. Огромная. Опасная для человека.       Я вскочил на ветку в одно движение. Животное зашипело, попыталась ударить лапой, но я уже вцепился в неё. Мы рухнули вниз, проломили кусты, покатились по мокрой хвое. Острые когти полоснули по моей груди — бесполезно. Я зарычал, и мой голос был голосом монстра. Того самого монстра, которым я никогда не хотел быть.       Она боролась до конца. Я почти уважал её за это.       Когда всё закончилось, я стоял над её телом, и во мне было пусто. Кровь пумы всё ещё текла по моему подбородку, капала на мох, но я почти не чувствовал вкуса. Жажда утихла, но не исчезла до конца. Она никогда не исчезает до конца. Как и боль.       Я поднял голову к небу. Дождь хлестал по лицу, смывал кровь, но не смывал воспоминаний. Её лицо. Её слёзы. Её голос: «Прости, я не хотела…»       Я знал, что она не хотела. В том-то и дело.       Рёв, вырвавшийся из моей груди, не был похож на вампирский — это был человеческий крик боли. Я ударил по стволу ближайшей сосны, и столетняя сосна в два обхвата с хрустом надломилась и рухнула в папоротник. Я стоял, тяжело дыша, и вдруг почувствовал, как всё, что копилось, покинуло меня.       Ярость. Стыд. Бессилие.       Я причинил ей боль. Я, тот, кто однажды поклялся никогда больше не причинять боль людям, затащил девочку в пустой класс, прижал к стене и поцеловал силой. А она ответила, потому что думала о другом. Потому что я для неё тень. Призрак. Замена. И это взаимно.       Я не только свою Эллу искал в ней. Я искал искупления. Надежды, что могу быть рядом с кем-то, не разрушая его. Что я могу любить и не убивать. И Элла Свон со всей её болью, тоской, одиночеством показалась мне ответом, а я даже не удосужился спросить, в чём вопрос.       Когда я вернулся домой, дождь уже стих. Я оделся в одежду, которую всегда держал в багажнике на случай охоты, и теперь стоял на пороге особняка Калленов, не решаясь войти. Окна горели мягким светом. За стеклом двигались силуэты: Эммет, наверное, спорил с Розали, Карлайл сидел с книгой в гостиной, Эсми хлопотала по дому. Дом. Семья. И Элис.       Я всё это не заслужил.       Элис ждала меня у двери, наверняка зная время моего прихода. Маленькая, с короткими тёмными волосами, в лёгком платье, которое делало её похожей на эльфа из старых сказок. Её золотистые глаза смотрели на меня, и в них не было обвинения. Она уже знала, что произошло. Элис всегда всё знала наперёд.       — Ты охотился, — сказала она.       — Да, — я не стал врать.       — Помогло?       — Немного.       Элис кивнула. Никаких упрёков. Она просто взяла меня за руку и потянула за собой, вверх по лестнице, в нашу комнату. Я шёл за ней как побитый пёс, каким себя и ощущал.       В комнате было темно и тихо. Элис села на кровать, потянула меня за собой. Я опустился рядом, и она прижалась к моему плечу.       — Хочешь рассказать? — спросила моя жена.       Я долго молчал. Слов не было, но она все равно ждала.       — Я поцеловал её, — сказал я наконец. — Силой. В пустом классе. Прижал к стене и поцеловал.       Элис не шелохнулась.       — И она назвала меня другим именем.       — Я видела это, — сказала Элис тихо.       — Почему не остановила? Что за чертов мазохизм, Элис?!       Я закрыл глаза. Её спокойствие было хуже любой истерики. Она не злилась. Не кричала. Просто сидела рядом, поглаживая мою ладонь, будто я был больным, нуждающимся в уходе. От этого становилось ещё невыносимее.       — Прости меня, — прошептал я. — Я не должен был. Я вёл себя как… мудак. А ты всё ещё здесь. Почему?       Я открыл глаза и посмотрел на неё. Элис была так красива в этот момент, что мне стало не по себе оттого, что я предаю все годы, прожитые вместе. Как будто она уже давно всё поняла и просто ждала, когда я сам до этого дойду.       — Потому что я люблю тебя, — сказала Элис просто. — Даже когда ты теряешь себя и делаешь глупости. Ты тот, кого я выбрала.       — Ты заслуживаешь лучшего мужа.       — Может быть. — Она пожала плечами. — Но я хочу не лучшего. Я хочу тебя. Ты должен оставить её в покое. Она не твоя Элла. Она вообще не Элла.       Слова осели в моем сознании.       Мы сидели в темноте. Где-то внизу Эммет включил телевизор. Розали резко, но спокойно что-то ему сказала. Дом Калленов кипел жизнью, а я, находясь в нашей комнате, размышлял о том, как чуть не разрушил всё ради призрака.       — Что ты имеешь в виду?       Элис помолчала. Я видел, как она просчитывает что-то в уме.       — Эта девочка не та, кем кажется, — сказала она наконец. — Эдвард знает больше. В ней есть что-то, что не даёт мне видеть её будущее, как у остальных… Словно Элла Свон не человек. Я видела их с Эдвардом вместе ещё до того, как она приехала в Форкс. Они были парой и счастливы. Изабелла Свон — та, кого он ждал столько лет. Сейчас они с Эдвардом постоянно рядом, но теперь уже не пара… Или пара? Не понимаю. С ней что-то определённо не так.       Я замер. Её слова упали в темноту и разошлись кругами, соединяясь с тем, что я сам чувствовал рядом с Эллой Свон.       — Кто она? — спросил я.       — Не знаю, — ответила Элис. — Эдвард знает правду. Может быть, пора поговорить с ним.       Может быть, пора, но Эдвард точно ничего не скажет. Я обнял Элис, утыкаясь лицом в её волосы. Они пахли домом. Чем-то близким, уютным, настоящим. Мы целовались медленно, почти благоговейно, как целовались сотни раз до этого. Так, как любила она. Элис ответила сразу, и её тонкие пальцы скользнули по моей щеке, стирая капли дождя, которые я принёс с улицы.       — Ты хочешь? — прошептала она, хотя её дар наверняка уже показал ей ответ.       Вместо слов я поцеловал её снова. Глубже. Настойчивее. Я хотел выжечь из памяти другой поцелуй с чужим именем на губах. Хотел доказать себе, что люблю Элис. Что ничего не изменилось. Что я не потерял себя окончательно. Что я могу быть с ней полностью, без остатка, без теней прошлого, которые сгустились вокруг меня за последние недели.       Элис выдохнула и подалась ко мне. Её платье соскользнуло с плеч легко, как вода. Я знал каждый изгиб её тела. Знал каждую реакцию, каждый вздох, каждое движение. Мы были настроены друг на друга, как два инструмента, которые играли вместе бесконечно долго.       Но сегодня что-то было не так.       Мои руки скользили по её талии, бёдрам, плечам, а перед глазами стояло другое. Чужая кожа, горячая, влажная от пота и слёз. Чужие пальцы, запутавшиеся в моих волосах. Чужой голос, выдыхающий: «Лёша…»       Я заставил себя сосредоточиться на Элис. На её дыхании, частом и прерывистом. Она не нуждалась в воздухе, но ей нравилось дышать в такие моменты. На её губах, которые шептали моё имя — моё, а не чьё-то ещё. На том, как она двигалась подо мной, со мной, вокруг меня.       Мы занимались любовью, и это было хорошо. Слаженно. Привычно.       Но образ Эллы не уходил.       Она стояла в пустом классе, прижавшись к стене. Её волосы растрепались, губы припухли от поцелуев, а глаза блестели от слёз. Я чувствовал её эмоции даже сейчас: боль, вину, одиночество. И это проклятое возбуждение, смешанное со страстью, которая предназначалась не мне.       Я провёл губами по шее Элис, туда, где под бледной кожей давно не бился пульс. Она застонала и выгнулась, и я поймал себя на мысли, что представляю, как бы звучал стон Эллы. Низкий, чуть охрипший, с кровью, которая приливала бы к её щекам.       Чёрт. Чёрт.       Я не должен. Я не имею права. Элис — моя жена, моя пара, моя любовь на целую вечность. А Элла Свон — человек. Чужая, потерянная девочка, ищущая во мне того, кого больше нет. Мы зациклились друг на друге, как два зеркала, отражающие чужие лица.       Но тело предавало меня. Память предавала. Вкус её губ всё ещё стоял на языке: сладковатый, пахнущий какими-то лекарствами и чем-то ещё, чем-то, что не поддавалось химии. Тепло её кожи. Частое биение сердца.       — Джаспер, — выдохнула Элис. Она смотрела на меня снизу вверх, и её золотистые глаза были полны боли. — Ты не со мной.       Я замер.       Элис коснулась моих волос, и от этого простого прикосновения я вздрогнул. Мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, испариться. Элис заслуживала лучшего. Она заслуживала того, кто будет с ней полностью, кто не станет представлять другую женщину в моменты близости.       Я сел на кровати, закрыв лицо руками. Элис молчала. Я чувствовал, что от неё исходила не просто обида. Гнев. Глухой, сдерживаемый гнев, который она держала в себе слишком долго. Я молчал, потому что крыть было нечем. Её гнев был праведным. Наконец она сбросила маску милой девочки и позволила настоящим эмоциям вытечь из нее.       Я разрушал всё, к чему прикасался. Эллу — своим натиском. Элис тем, что не мог выкинуть из головы чужое лицо.       — Прости, — прошептал я. — Я пытался. Правда пытался. Я не хочу её хотеть.       — Твои попытки ничего не стоят, если ты сам отпустишь её, — отрезала она. — Если ты не сделаешь этого, мы пропадём. Ты и я. Потому что я устала, Джаспер. Я больше не могу делить тебя с призраками.       Элис встала и направилась к двери.       — Мне нужно побыть одной.       — Элис…       Дверь закрылась. Я остался один в темноте, и тишина обрушилась на меня, как бетонная плита.

***

      Я нашёл её в столовой. Элла сидела одна, уткнувшись в учебник по биологии. Я чувствовал, её внимание было рассеянным, далёким. Она словно пыталась сосредоточиться, но никак не могла.       Три дня. Три дня я не подходил к ней, давая ей и себе время прийти в себя. Элис вернулась, но отчуждение между нами лишь усилилось. Я постоянно прокручивал в голове одно и то же: её лицо, её голос, её эмоции.       Сегодня я решился. Элис права: если я не разберусь с этим сейчас, то потеряю всё.       Я подошёл и сел напротив. Элла подняла глаза, и я почувствовал, как её эмоции дрогнули. Удивление сменилось вспышкой страха, приглушённой, но заметной. И хроническая вина, та, что никуда не уходила все эти дни.       — Привет, Элла, — сказал я.       Мой голос прозвучал спокойно, почти мягко. Я знал, что напугал её в прошлый раз, и теперь мне нужно было быть осторожным. Как с раненой птицей.       — Привет, — отозвалась девушка, стараясь говорить спокойно. Я уловил её напряжение.       — Можно сесть? — спросил я, хотя уже сидел. Глупый вопрос, но нужно было с чего-то начать.       — Ты уже сел.       Уголок моих губ дрогнул. У неё был острый язык, это мне всегда нравилось. Даже сейчас, когда всё было так сложно.       — Где Эдвард? — спросил я, оглядывая столовую. Брат сидел через несколько столов, с Эмметом и Розали, но делал вид, что не смотрит на нас. Я знал, что он смотрит и слышит каждое слово.       — Я не слежу за ним постоянно, — ответила она с вызовом.       Элла защищалась, я чувствовал это кожей. Её эмоции ощетинились, как иголки. Но под слоем защиты всё ещё тлела та самая боль, которую я уловил три дня назад.       — Кто такой Алексей?       Она вздрогнула. Её эмоции полыхнули — боль, страх, тоска, — и тут же она попыталась захлопнуть створки. Но я уже видел достаточно. Это имя было ключом. Ключом к ней, к её тайне, к тому, почему её боль была такой глубокой, такой несоразмерной возрасту.       — Никто, — сказала девчонка. — Просто старый знакомый.       Ложь. Я чувствовал её так же ясно, как если бы она сказала мне это вслух. Ложь, замешанная на страхе и горе.       Элла отвела глаза и посмотрела в окно. Её чувства были стремительными, мимолетными, ускользающими.       — Лжёшь, — сказал я тихо. — Твой возлюбленный. Он был похож на меня?       Девушка не ответила, но ответ мне был не нужен. Я уже знал. Знал с того момента, как она выдохнула «Лёша» мне в губы. Любовь. Глубокая, многолетняя, настоящая. И потеря, возможно, более горькая, чем моя.       — Ты назвала меня его именем, — продолжил я. — Ты смотрела на меня и видела его. Я хочу знать, кто он.       — Зачем тебе?       Элла повернулась ко мне, и её боль ударила меня в грудь. Я выдержал. Я привык к боли — чужой и своей.       — Алексей, — сказала она наконец, и её эмоции дрогнули, как натянутая струна, — это… это человек, которого я любила в другой жизни. До того, как оказалась здесь.       Я слышал, что она попала в аварию до приезда в Форкс и потеряла память, возможно, частично. Но этого Алексея Элла явно не забыла.       — Он умер?       Кивок. Я ожидал этого, но подтверждение всё равно пришло как откровение.       — Давно?       — Год назад.       Ложь. Или, скорее, полуправда. Я не стал давить. Всему своё время.       — Сочувствую, — сказал я.       Свон пожала плечами, но за этим жестом скрывалось нечто мрачное и глубокое, что она не желала раскрывать.       Я смотрел на неё и думал о том, как мало мы на самом деле знаем друг о друге. Я не знал о ней почти ничего. Только то, что она потеряла любимого и до боли напоминала мою потерянную любовь. И что её боль резонирует с моей, как два камертона, настроенных на одну частоту.       Я осознал: чтобы что-то узнать, нужно что-то дать. Правду за правду. Боль за боль.       — Элла, — сказал я.       Она подняла глаза.       — Девушка, которую я знал с детства и любил ещё до Элис, — мои слова звучали глухо, как будто я сам слышал их впервые. — Она тоже умерла.       Элла Свон замерла. Её эмоции изменились так резко, что я почти потерял равновесие. Удивление, а потом понимание, которое приходит, когда два человека обнаруживают, что несут одну и ту же боль. Что они одного вида.       — Как её звали? — спросила девушка тихо.       — Элла Фалконер. Мы жили по соседству.       Элла удивлённо распахнула глаза, дыхание сбилось. Я чувствовал, как внутри неё что-то ломается и одновременно встаёт на место. Как будто она только что нашла недостающий кусок мозаики.       — Поэтому ты… поэтому ты смотрел на меня так, — прошептала она. — С самого начала.       — Да.       Мы оба замолчали. Шум столовой доносился издалека, но здесь, за столом, царила тишина. Двое людей, потерявших любимых, смотрели друг на друга через пропасть боли.       — Я не она, — сказала Элла наконец.       — Как и я не он.       Элла подняла глаза, полные понимания:       — Что нам теперь делать?       — Думаю, — сказал я медленно, — нам обоим нужно перестать искать мёртвых в живых.       Она слабо улыбнулась мне впервые за всё время, что я её знал. Улыбка вышла кривоватой, усталой, но живой.       — Звучит как очень паршивый план, — сказала Элла Свон.       Эдвард у окна перестал притворяться, что не смотрит на нас. Я чувствовал его взгляд, его молчаливое присутствие. Но сейчас это было неважно. Важно было только то, что между мной и Эллой Свон только что произошло что-то важное. Неотвратимое.       В эту минуту меня накрыли острые, как бритва, эмоции: ревность, смешанная с обидой, и холодная, выверенная решимость. Так чувствует себя человек, который принял решение и боится, что не сможет его исполнить.       — Элис, — сказал я, поднимая голову.       Элла вздрогнула и обернулась. Элис остановилась в нескольких шагах от нашего стола. Маленькая, прямая, она выглядела как фарфоровая статуэтка в лёгком светлом платье. Только фарфор не источает такую бурю эмоций.       — Я знала, что найду тебя здесь, — ее голос сочился ядом.       — Элис, мы просто разговаривали, — начал я.       — Помолчи, — оборвала моя жена. — Пожалуйста. Дай мне сказать.       Я замолчал. Элла рядом со мной напряглась, и я чувствовал почти тошнотворную неловкость. Она не знала, куда деваться.       Элис сделала шаг к столу, остановилась прямо напротив Эллы. Я видел, как она пытается сдерживаться, каждое слово давалось ей с усилием, как будто она вырезала их ножом на коже.       — Ты знаешь, — сказала она, обращаясь к Элле, — я пыталась быть терпеливой и приветливой. Я говорила себе, что это пройдёт. Он перебесится и вернётся. Ты же просила держать его подальше от тебя, помнишь?       — Помню, — спокойно ответила Элла. — У тебя это получилось исключительно паршиво.       — Мой парень и чужая девушка в пустом классе. Очень мило. Ты еще и Эдварду голову морочишь. Ты не так проста, как кажешься, Элла Свон, — горькая усмешка тронула губы Элис.       — Элис, — я попытался встать, но она метнула в меня взгляд, который пригвоздил к месту.       — Я не с тобой сейчас говорю. Я чувствовал, как вокруг нас начинает сгущаться внимание. Сидевшие за соседними столами ученики делали вид, что не смотрят, но их любопытство было ощутимым, словно зуд. Эммет что-то тихо сказал Розали. Эдвард поднялся со своего места, но пока не вмешивался.       Элис снова повернулась к Элле.       — Ты не понимаешь, да? Ты для него — наркотик. Не потому, что ты особенная, хотя ты, наверное, все же особенная, раз Эдвард тоже вокруг тебя вьётся. А потому, что ты напоминаешь ему прошлое.       — Я знаю про Эллу, — спокойствие Эллы было напускным.       Элис замерла. Её эмоции полыхнули: удивление, гнев и ревность, усиленная втрое. Что сейчас не так?       — Он рассказал тебе? — прошептала она. — Он рассказал тебе о ней?       — Только что.       Элис перевела взгляд на меня. Я видел, как внутри неё что-то рушится. Последняя стена. Она всегда знала про мою невесту, но то было знание, спрятанное в глубине, невысказанное, не материализовавшееся. А теперь я произнёс это имя вслух, давая ему встать между нами.       — Ты никогда не говорил о ней со мной, — сказала Элис. Её голос стал тихим, почти бесцветным. — Никогда. А ей рассказал через три недели после знакомства.       — Это не то, что ты думаешь…       — Нет, — перебила она. — Это именно то, что я думаю.       Она снова повернулась к Элле. В её золотистых глазах стояла такая мука, что я физически ощутил её.       — Ты хочешь его? — спросила Элис прямо. — Ответь.       Элла побледнела. Её эмоции заметались — страх, стыд, сочувствие к Элис и предательская, едва тлеющая искра желания, которую она тут же попыталась задавить.       — Нет, — сказала она.       — Я видела достаточно, чтобы знать: ты его хочешь, — перебила Элис. — Но ты топишь его в прошлом, и он с радостью тонет.       — Элис, хватит, — я встал. На этот раз окончательно.       — Нет, — она вскинула голову. — Не хватит. Я никогда не говорила «хватит». Но время — ложь. Ты доказал это сегодня.       — Ты несправедлива к ней, — сказал я.       — К ней? — Элис горько рассмеялась. — А кто справедлив ко мне? Ты? Ты признался, что всё ещё любишь мёртвую девушку. И кому ты это сказал? Не мне. Ей.       Я чувствовал Эллу — её желание провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать быть центром этого урагана. Она медленно встала, отодвинув нетронутый завтрак.       — Я пойду, — сказала она тихо. — Элис, я правда не хочу…       — Сидеть, — отрезала Элис. — Я ещё не закончила.       Элла замерла. Я чувствовал, как в ней поднимается волна паники — той самой, что накрыла её в пустом классе. Она снова загнала её внутрь, но я знал, что это ненадолго.       — Ты должна понять одну вещь, — Элис говорила медленно, почти ласково, и от этой ласковости веяло холодом. — Я люблю его. И я не отдам его ни тебе, ни призраку, которого ты с собой принесла.       Она развернулась и пошла прочь. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как пропасть между нами становится шире с каждой секундой. Эмоции Элис обжигали даже на расстоянии.       Элла стояла рядом, стиснув поднос с нетронутой едой, что побелели костяшки. Я чувствовал её тошноту. Её отчаяние.       — Прости, — сказал я. — Она не должна была…       — Не надо, — перебила Элла. — Она во всём права.       Девушка собрала книги с такой скоростью, что несколько листов выпало и разлетелось по полу. Я нагнулся, чтобы поднять, но она остановила меня жестом.       — Не трогай. Пожалуйста. Просто… не трогай.       И ушла следом за моей женой, обходя столики слепо, как человек, который не видит ничего вокруг.       Эдвард подошёл ко мне, когда столовая уже начала возвращаться к своему шуму. Встал рядом молча, словно собирался что-то сказать.       — Не сейчас, — сорвался я.       Он молча похлопал меня по плечу. И мы оба остались стоять у стола, над которым только что разорвалась бомба.