Отражение для двоих

      Я прилетела в Джексонвилл в субботу днём. Как только я вышла из здания аэропорта, меня обдало жаром. Небо было синим, без единого облачка, солнце висело в зените, заливая всё вокруг золотым светом. Я зажмурилась и вдохнула полной грудью. Откуда-то доносился морской бриз и запах цветущего олеандра. Это ли не рай? Особенно после унылого Форкса, Пскова и Петербурга.       Рене ждала меня у выхода с табличкой «Элла Свон», хотя мы виделись не настолько давно, чтобы не узнать друг друга. Но, кажется, это показалось ей забавным. Она замахала рукой, едва завидев меня, и кинулась обнимать.       — Ты похудела! — объявила Рене, отстраняясь и оглядывая меня с головы до ног. — Ты вообще ешь, Элла? Чарли тебя кормит? Выглядишь уставшей.       — Мам! — Я улыбнулась, позволяя ей тараторить. — Всё в порядке. Просто долгий перелёт.       — Конечно, долгий! Из этой вашей дыры вечно никуда не добраться. Пойдём, я припарковалась вон там.       Рене всегда была шумной, суетливой и эмоциональной. Раньше меня это раздражало. Сейчас почему-то нет. После месяцев вампирских тайн и изматывающих любовных перипетий, её болтовня была как глоток свежего воздуха. Она говорила о погоде, новых соседях, о том, как Фил сломал палец на тренировке, и всё это было так нормально, что я невольно расслабилась.       Дом, который они снимали, был маленьким, но уютным, выкрашенный в белый цвет, с голубыми ставнями и крошечным садом, в котором росли пальмы и какие-то немыслимо яркие цветы. Моя комната выходила окнами на восток, и по утрам солнце заливало её светом. Никакого дождя и тумана.       Фил пропадал на тренировках. Я видела его в основном по вечерам, когда он возвращался уставший с неизменной бутылкой спортивного напитка. Фил был приветлив, задавал дежурные вопросы о школе, но в основном оставлял нас с Рене вдвоём. И это было к лучшему.       В этот раз с матерью Беллы отношения складывались лучше, чем сразу после аварии. Может быть, дело было в том, что я изменилась после всего произошедшего. Может быть, в том, что она тоже стала чуть спокойнее, так как нашла себя в новой жизни с Филом. Мы сидели на веранде по вечерам, пили лимонад и говорили о пустяках. Рене больше не лезла в душу, а я не стремилась вывернуть свою наизнанку. В конце концов, мы были почти ровесницами, и тем для разговоров у нас нашлось явно больше, чем у нее с прежней настоящей дочерью, которая была замкнутым нелюдимым подростком.       Днём я уходила на пляж.       Это было лучшее, что случилось со мной за долгое время. Белый песок, тёплый и мелкий, как сахарная пудра. Океан — синий, искрящийся на солнце, совсем не похожий на серую воду Ла-Пуш. Волны накатывали на берег с мягким шумом, я лежала на полотенце, закрыв глаза, и чувствовала, как солнце целует мои плечи. До этого подобное я видела только на экране телевизора. Вода была тёплой, совсем не такой, как в Форксе, где даже летом океан казался ледяным. Здесь можно было плавать часами. И я плавала, заплывала далеко за буйки, туда, где вода становилась глубокой и прозрачной, и ныряла, открывая глаза под водой.       Никаких вампиров, драм и крови. Только бескрайнее море и я.       Иногда я думала об Эдварде. О том, что столетний семнадцатилетний парень ждёт меня в дождливом Форксе, и понимала, что не скучаю. Мне нужен был перерыв от всего этого подальше, чтобы подумать. Чтобы голова перестала гудеть от постоянного напряжения. Я устала. Мне нужно было пространство, где можно просто побыть наедине с собой.       Хотя я, как приличная девушка, ежедневно строчила ему смс ни о чем. Иногда мы разговаривали по телефону вечерами.       Возлюбленная из меня была хреновая. Я знала это давно, ещё с Алексеем. Даже живя с мужем, я нуждалась в отдыхе от него. Не потому что не любила и не потому что он меня раздражал. Хотя нет, иногда все же раздражал. Просто временами мне требовалось побыть одной и перезагрузиться, особенно после тяжелой смены. Когда мы жили в Петербурге, я могла внезапно скинуть пару сменных трусов в сумку, оставить на него сына и умотать на пару дней в Псков. Без объяснений и долгих разговоров. Просто «Лёш, я уехала, вернусь через три дня». Он привык. Может, даже понимал, что меня не переделать.       И вот теперь, во Флориде, я снова чувствовала то же самое — потребность в пространстве. Только теперь рядом не было того, кому можно оставить ребёнка. Ребёнка вообще больше не было. Был только белый песок, тёплое море и тишина, которую я сама себе выбрала.       Пляж был почти пуст в будний день, только несколько туристов с детьми у кромки воды да старик с металлоискателем, который методично обходил песок. Я лежала на полотенце, закрыв глаза, и слушала, как волны накатывают на берег. Солнце припекало плечи, и я чувствовала, как кожа покрывается лёгким загаром.       — Простите, вы не присмотрите за моими вещами? Я на минуту.       Я приоткрыла один глаз. Надо мной стоял парень лет двадцати с небольшим, загорелый, с выгоревшими на солнце светлыми волосами и открытой улыбкой. В руках он держал доску для сёрфинга.       — Тут вроде не воруют, — заметила я.       — На всякий случай. — Он улыбнулся шире. — Я Нейт.       — Элла.       — Очень приятно, Элла. Так что насчёт вещей?       Я лишь отмахнулась, хотя всё было предельно очевидно. Парень просто искал повод познакомиться. Об этом говорила и его широкая, обаятельная улыбка, и тот едва заметный оттенок расчёта во взгляде, который я научилась распознавать ещё очень давно.       Впрочем, настаивать он не стал. Бросил рядом со мной рюкзак и полотенце, словно закрепляя за собой место, а потом сорвался с места и побежал к воде.       Я наблюдала, как Нейт ловит волну за волной, и вынуждена была признать: получалось у него действительно хорошо. Он двигался по воде легко и уверенно, словно океан давно стал продолжением его самого.       В его движениях не было показной бравады или желания произвести впечатление. Только спокойная уверенность человека, который провёл на доске не один сезон и давно научился чувствовать ритм волн. Он скользил по водной глади почти небрежно, позволяя океану нести себя вперёд, и именно эта естественность притягивала взгляд сильнее любых эффектных трюков.       До этого серферов я видела только в кино, как и подобные пляжи. В моём детстве море было Чёрным: галька, а не песок, крики чаек, смешанные с гулом портовых кранов, и вода, пахнущая водорослями и мазутом. Потом, когда мы с Алексеем переехали в Питер, пляжный отдых стал совсем другим: Финский залив, холодная балтийская вода, сосны вместо пальм и серое небо, которое висело так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. А здесь всё было иначе. Белый песок, который скрипел под ногами. Пальмы, качающиеся на ветру.       Океан был неправдоподобно синим. Солнечные блики танцевали на волнах, воздух пах солью, а всё вокруг выглядело настолько ярким и безупречным, что казалось декорацией к чужой жизни. Будто я оказалась не во Флориде, а в какой-то параллельной вселенной.       Нейт вынырнул из-под очередной волны, встряхнул мокрыми волосами и поймал мой взгляд. Я махнула ему рукой.       Именно в этот момент я поймала себя на мысли, что забываю русский. Это было странное и неожиданное откровение. Нет, не так, не забываю. Я-то помнила, а вот это тело — нет. Мозг Беллы Свон никогда не учил спряжений и падежей, никогда не читал Пушкина в оригинале и не смотрел «Иронию судьбы» под Новый год. Когда я говорила по-русски вслух или про себя, слова приходили откуда-то из глубин моего сознания, из той части меня, которая ещё оставалась Элиной. Но иногда, особенно когда я уставала или не высыпалась, нужное слово не находилось. Оно словно застревало где-то на полпути между двумя личностями, и я зависала над пустотой, как над пропастью. Вот прямо как сейчас.       Я вспомнила, как однажды в больнице, разговаривая с Карлайлом о каком-то редком заболевании, вдруг не смогла вспомнить, как будет «селезёнка» по-русски. Стояла и тупо смотрела на бланк анализа, перебирая в голове английские термины, латынь, даже французский, который учила в институте, а русское слово ускользало, как песок сквозь пальцы. Потом, конечно, вспомнила. Но осадок остался.       А здесь, во Флориде, когда я говорила с Рене о пустяках, я иногда ловила себя на том, что думаю по-английски. Не перевожу с русского, а просто думаю, как американка. И от этого становилось жутковато. Как будто Элина Полякова растворялась, таяла, уступая место Элле Свон. Будто моя настоящая жизнь была сном, который забывается с каждым днём.       Когда парень вернулся, мокрый и довольный, я как раз дочитывала детектив.       — Ты местная? — спросил он, падая на песок рядом.       — Приехала к матери. Вообще я из Форкса, это в Вашингтоне.       — Ого, далеко забралась. Я из Остина, Техас. Приехал к друзьям на пару недель. У них тут дом у моря, а у меня каникулы.       — Студент?       — Да, UT Austin. Факультет журналистики. А ты?       — Школа, — ответила я, и он удивлённо поднял брови.       — Серьёзно? Я думал, ты старше.       Я пожала плечами. Он засмеялся, решив, что я шучу. Я не стала его разубеждать.       Так начался наш лёгкий, ни к чему не обязывающий роман. Ему был двадцать один, но дело было даже не в возрасте, хотя, конечно, проводить время с двадцатиоднолетним студентом было куда приятнее, чем с шестнадцатилетними подростками, чьи разговоры вращались вокруг школьных сплетен и видеоигр. Нейт был интересным собеседником. Он рассказывал о журналистике, о том, как мечтает писать о горячих точках, о своём Техасе, который я никогда не видела. Я рассказывала о Форксе, о больнице, в которой волонтерила, о том, что хочу стать хирургом. О том, что люблю дождь. Это его смешило: «Ты и дождь? Вы, наверное, созданы друг для друга». Я только улыбалась.       Мы встречались на пляже почти каждый день. Он учил меня стоять на доске, и у меня даже почти получилось. Правда, я шлепнулась перед этим раз двадцать. Пили кокосовую воду из пластиковых стаканчиков. Целовались на закате. Легко, без обязательств, без планов на будущее. С ним было легче, чем с Эдвардом. Эти беззаботные несколько дней напомнили мне нашу юность с Алексеем, когда всё было просто, когда Союз не рухнул, а будущее было понятным и безоблачным. И даже угрызения совести меня не мучили.       Вечером мы сидели на пляже, и солнце медленно уходило за горизонт. Небо горело оранжевым и розовым, волны тихо шелестели, и Нейт расстелил на песке старое одеяло, которое притащил из дома друзей. Мы пили пиво из банок и разговаривали о чём-то неважном. О музыке, в которой я не разбиралась, а он смеялся надо мной, о сёрфинге, о том, что он хочет поехать в Европу. Я даже рассказала ему, что думаю о том, чтобы поехать учиться в Россию. Это показалось ему странным, но я сослалась на любовь к русской литературе и что всегда мечтала побывать в Москве или Петербурге.       На самом деле план уже созрел уже давно, но я пока не рассказывала о нем никому, потому что не знала, получится ли. Но рассказала Нейту. С незнакомцем всегда просто говорить о таких вещах.       Первый медицинский в Петербурге. Тот самый, в который я когда-то мечтала поступить, но в результате поехала за Лешей в Рязань. Если я хочу снова стать хирургом, если я хочу вернуть себе профессию, это был самый прямой путь. Американская система ветвиста и непонятна для меня. Американский колледж с его бесконечными кредитами и волонтёрскими часами был запасным вариантом на крайний случай. Я хотела не pre-med, не MCAT, не резидентуру длиной в вечность, а шесть лет в родном Питере, и я снова врач. Программа для меня простой и понятной, уже пройденной. К тому в мои планы входило остаться в России как практикующий хирург и получить гражданство. Россия менялась и развивалась, и это было не то же самое, что оперировать буквально на коленке в девяностые. К тому же, если не получу тут стипендию, обучение в Петербурге стоило дешевле.       Я не знала, получится ли. Не знала, как объяснить это Чарли и Рене. Как объяснить самой себе, зачем мне возвращаться в страну, к которой я больше не имею отношения, в город, где я когда-то была счастлива, но который теперь стал чужим. Но мысль о Первом меде засела во мне, как заноза, и не давала покоя. Возможно, это был выход. Не возвращение в Россию Элины, а поступление Эллы в медицинский ВУЗ в России. Совместить две жизни в одной. Хотя бы попробовать.       С Нейтом было тепло и спокойно. Никто из нас не ждал продолжения романа и каких-то особых признаний. Мне отчаянно, до боли хотелось тепла. Физической близости. Не страсти, не вечной любви, не судьбы, которая преследовала меня даже после смерти. Просто человеческого тепла, которого у меня не было с тех пор… Давно не было. Простого, земного ощущения, когда тебя обнимают теплые мужские руки. Когда ты чувствуешь чужое дыхание на своей коже и не думаешь ни о чём, потому что тебе просто хорошо. Хотелось почувствовать себя вновь живой. Ничего из этого Эдвард и даже Джаспер дать мне не могли.       Я потянулась к парню и поцеловала. Он ответил сразу, без удивления и лишних вопросов. Спасибо, что есть понятливые парни, а не которых приходится уговаривать и чувствовать себя дурой при этом. Его губы были тёплыми и мягкими, и в этом поцелуе не было ничего, кроме настоящего момента. Кроме лета, моря и двух людей, которым было хорошо вместе.       — Ты уверена? — тихо спросил Нейт, когда я расстёгнула верхнюю пуговицу его рубашки.       — Да.       Он не стал спрашивать дважды. Мы остались вдвоем на пляже, под звёздами, на старом одеяле. Океан мерно дышал рядом. И когда его руки легли мне на талию и притянули ближе, я закрыла глаза и позволила себе просто чувствовать тепло его кожи, шершавость песка под спиной, солёный вкус губ.       Это была всего одна ночь. Лёгкая, простая, ни к чему не обязывающая. Без обещаний и последствий.       И я ни о чём не жалела. Это тело было телом Беллы, юной и неопытной. Белла была девственницей, это теперь я знала точно, по характерным ощущениям. Что ж… Извини, Белла. Но я ей не была. Моё сознание или душа — называйте как хотите — знали, что такое физическая близость. Знали, что такое страсть и нежность, что такое отдаваться и принимать. И это знание никуда не делось.       Поэтому, когда всё случилось, я не чувствовала ни страха, ни стыда, ни той лихорадочной неуверенности, которая бывает у подростков в первый раз. Я чувствовала себя взрослой женщиной, которая знает, чего хочет. Я хотела этого и получила это.       Никаких «а правильно ли я поступила?». Никаких «а что теперь будет?». Я была достаточно взрослой в обеих жизнях, чтобы понимать: секс — это не обязательство. Иногда это просто способ согреться, перезагрузить мозг и угомонить гормоны. И помогал он временами гораздо лучше алкоголя. И этой ночью я чувствовала себя по-настоящему живой. Мальчик оказался понятливым, не самым плохим любовником, и мне было хорошо. Так почему я должна жалеть о случившемся?       Проснулась я на рассвете, когда небо только начинало светлеть. Нейт спал рядом, положив руку мне на плечо. Я осторожно высвободилась, натянула платье и пошла к воде. Волны лизали мои босые ступни. Где-то далеко кричали чайки. И впервые за долгое время я ощущала себя комфортно в этом теле.       Нейт подошёл сзади, накинул мне на плечи свою рубашку.       — Замёрзнешь.       — Спасибо.       Он обнял меня сзади, и мы стояли так, глядя на рассвет. Я знала, что через несколько дней уеду, что эта ночь ничего не изменит. Но сейчас, в это мгновение, я была благодарна этому парню, этому пляжу, этой ночи.       — Спасибо, — сказала я, когда мы прощались на пороге дома Рене.       — За что?       — За этот отпуск. С тобой он стал куда лучше.       Нейт улыбнулся и поцеловал меня в щёку и ушёл. Я смотрела ему вслед и чувствовала, что отпустила что-то важное, что держало меня мёртвой хваткой. Может быть, прошлое. Может быть, чувство вины. Возможно, это была я сама — та, что боялась вернуться к нормальной жизни.       Солнце только-только показалось над горизонтом, заливая улицы мягким золотистым светом. Птицы уже проснулись и щебетали в кронах пальм. Я тихо открыла входную дверь, надеясь проскользнуть в свою комнату незамеченной.       Не вышло.       Рене сидела на кухне, держа чашку кофе. Она смотрела на меня взглядом, свойственным только матерям: в нём читались тревога, любопытство и лёгкое осуждение. Мама каждый раз смотрела на меня так, когда я возвращалась со свидания с Лешкой. Она была в одной сорочке, и, судя по количеству выпитого кофе, ждала меня уже не первый час.       — Где ты была всю ночь? — спросила Рене.       Я пожала плечами, стягивая кеды.       — На пляже.       — Всю ночь? На пляже? — Она изогнула бровь. — Одна?       — Не совсем.       Рене вздохнула долгим, выразительным материнским вздохом, который я помнила с прежних времен. Поставила чашку на стол и посмотрела на меня с таким выражением, словно решала, читать ли мне лекцию или махнуть рукой.       — Знаешь, — сказала она наконец, — я, наверное, должна прочитать тебе запоздалую лекцию о предохранении.       Я не выдержала и рассмеялась.       — Мам, я в курсе. Правда. Я знаю, что такое презервативы и как ими пользоваться.       Она посмотрела на меня ещё мгновение, затем улыбнулась, уже без тревоги, но с лёгким удивлением.       — Ты так спокойно об этом говоришь. Совсем как взрослая.       — Я могу о себе позаботиться, — сказала я, приобняв ее.       — И кто он?       — Просто парень. Познакомились на пляже.       — Тебе всего шестнадцать… — заметила Рене, и в её голосе прозвучала та самая беспомощная материнская интонация, с которой говорят о вещах, которые невозможно контролировать.       — Я замуж за него не собралась, — фыркнула я. — Это просто… лето. Море. Ничего серьёзного.       Рене помолчала, обхватив ладонями чашку. Я тоже налила себе кофе и присела рядом. Потом она спросила осторожно:       — А тот парень в Форксе? Эдвард?       Я чуть напряглась, но постаралась не подать виду.       — А что Эдвард?       — Ты говорила о нём. И я слышу, как он звонит тебе вечерами. Вы подолгу разговариваете.       Я открыла рот, закрыла, потом уставилась в окно. Чёрт!       — Он… — сказала я наконец. — Близкий друг.       — Просто друг не звонит каждый вечер, — мягко заметила Рене. — Кажется, Эдвард так не думает.       — Я ему верности до гроба не обещала.       — Ты поэтому уехала? Чтобы подумать?       Я не ответила. Рене поднялась, подошла ко мне и погладила по голове.       — Ты изменилась, Элла. Не знаю, в хорошую сторону или нет, но изменилась. И я вижу, что тебя что-то мучает. Что-то, о чём ты не хочешь говорить. Я не буду лезть, потому что ты не расскажешь, пока не захочешь сама.       — Спасибо, мам, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступает предательская влага. — Я просто… пытаюсь понять, кто я теперь. Это сложно, когда не помнишь половину жизни.       — Это нормально. В шестнадцать все пытаются понять, кто они. Похоже, ты разобьешь сердце юному Эдварду.       — Похоже, да. Я его предупреждала, что не такая милая, какой кажусь.       Мы вдвоем рассмеялись.       «Если бы ты знала, Рене», — подумала я. — «Если бы ты только знала кто я на самом деле».       Но вслух ничего не сказала. Просто обняла её в ответ, повинуясь какому-то странному порыву.

***

      Незадолго до отлета меня накрыло. Я нашла адрес в интернете — маленький русский магазинчик на окраине Джексонвилла, затерянный среди парикмахерских и автомастерских. Вывеска на английском, но под ней знакомые буквы кириллицы: «Продукты. Хлеб. Колбаса». У меня ёкнуло сердце.       Внутри пахло так, как пахли гастрономы моего детства: копчёной рыбой, пряностями, чуть сладковатым ароматом сдобы. Полки были заставлены банками с солёными огурцами, пачками гречки, шоколадом «Алёнка», сгущёнкой в сине-белых жестянках. Я шла между рядами, трогала упаковки, читала этикетки и чувствовала, как внутри что-то оттаивает, одновременно сжимаясь от страха.       Русские слова на ценниках казались родными и чужими одновременно. Я помнила их. Я знала, что такое «докторская колбаса» и «творог зернёный». Но когда попыталась прочитать состав на банке с маринованными грибами, споткнулась на каком-то длинном слове и поймала себя на том, что перевожу его на английский в голове. Перевожу. Русское слово на английский. Как будто мой родной язык становился иностранным.       Я купила гречки, банку солёных огурцов, творог, сметану и зачем-то взяла пачку пельменей, хотя никогда их особо не любила. К тому же они слипнутся и растают, пока я доберусь до дома Рене и Фила. Продавщица — пожилая женщина — что-то сказала мне по-русски. Я ответила. Она улыбнулась. А я вдруг поняла, что забыла, как будет «спасибо» в контексте прощания — «спасибо, до свидания» или просто «спасибо»? Вроде мелочь, но от этой мелочи у меня похолодели руки. Мне срочно нужен тот, с кем я буду говорить на русском, иначе сойду с ума, забывая родную речь.       Вечером я встала у плиты. Рене и Фил уехали по делам, и у меня было несколько часов тишины. Я достала купленные продукты, разложила на столе и вдруг поняла, что не знаю, с чего начать. Гречка. Как варить гречку? Пропорции? Я помнила, что надо промыть, залить водой, посолить… Но сколько воды? Два к одному? Или полтора? Я стояла с кастрюлей в руках и не могла вспомнить. В прошлой жизни я делала это на автомате, не задумываясь. Сейчас же я впала в ступор. Мозг Беллы, мозг не хранил рецепты русской кухни.       Я приготовила ужин кое-как. Гречка вышла рассыпчатой, но не такой, как надо. Сырники развалились на сковороде, и я собрала их лопаткой, стараясь не психовать. Рене и Фил, когда вернулись, попробовали всё с вежливым энтузиазмом. Хотя Чарли, кажется, уже привык к моему борщу.       — Это так… необычно, — сказала Рене, ковыряя вилкой остатки сырника. — Вкусно. Правда. Просто я никогда такого не ела.       — Это русская кухня, — ответила я, и голос прозвучал глухо.       — Ого. Ты научилась где-то?       — Нет, наткнулась на кулинарную книгу в магазине. Захотелось попробовать.       Я соврала и даже не поморщилась. То же самое я когда-то говорила и Чарли, но Рене и Фил поверили мне быстрей. Но когда убирала тарелки и отскребала остатки пригоревшего творога от сковороды, меня накрыло. Я стояла у раковины и думала о том, что я забываю себя. Забываю, как говорить, как готовить, как думать по-русски. Забываю Элину. Она ускользала, таяла, как кусок сахара в горячем чае, и однажды я могла просто… исчезнуть. Остаться Эллой Свон. Окончательно.       Я вытерла руки полотенцем и долго стояла у окна, глядя на тёмное небо. Где-то там, в другом мире, в другой стране мальчик, возможно, всё ещё ждал маму. И я не знала, было ли у меня право забывать ту, кем я была. Мне просто жизненно необходимо вернуться в Россию, чтобы не потерять себя окончательно.       А потом неожиданно, без всякой логики я подумала: может, сходить в церковь?       Я не была верующей. За мной грехов было — не отмолишь. В прошлой жизни в детстве меня крестили, но это было скорее данью традиции, чем выражением веры. В студенчестве мы с девчонками гадали на святки, на Пасху красили яйца и пекли куличи, но в храм я заходила от силы пару раз в год — поставить свечку за отца и бабушку с дедушкой, постоять пять минут в тишине, не зная толком, кому молюсь и зачем. Алексей любил подтрунивать надо мной: «Лина, ты уникальный атеист. Не веришь в Бога, зато свечки жжёшь исправно». После его смерти я вообще перестала заходить в церковь. Просто не могла. Казалось, что если есть Бог, то он меня предал. Если нет, то и свечки ставить некому.       Я сидела во Флориде на другом конце света и вдруг подумала, что, может, всё-таки зайти? Просто поставить свечку и помолчать. Спросить у Бога, который, конечно, не ответит, что мне теперь делать со своей жизнью?       Я уже не понимала, кто я. Элина Полякова или Элла Свон? Шестнадцатилетняя девчонка, которая только начинает жить? Или взрослая женщина, врач? Обе? Ни одна? Я разрывалась между двумя мирами, между двумя именами.       — Ты куда? — спросила Рене, когда я взяла ключи от машины.       — Прогуляюсь. Подышу воздухом. Скоро вернусь.       Она не стала расспрашивать, а просто кивнула.       Церковь я нашла случайно. Небольшая белая часовня с облупившейся белой краской на дверях и скромным крестом над входом. Католическая, кажется. Или протестантская. Я не разбиралась. Внутри было прохладно и пусто. Я села на последнюю скамейку и уставилась на алтарь.       Что мне делать, а?       Ответом была тишина. Я не знала молитв, во всяком случае на английском. Может, и на русском уже не знала. Я сидела в тишине и молилась без слов, веры и особой надежды. Просто отчаянная просьба к миру оказаться менее жестоким, чем он казался сейчас.       Я вышла из церкви и смотрела, как солнце медленно скатывается за пальмы. Мысли, которые я гнала от себя все эти недели, наконец настигли меня, как волна, которая просто накрывает тебя с головой.       Мне хотелось вернуться в Россию. Не в Форкс. В Псков или Питер, куда угодно, лишь бы снова чувствовать под ногами родную землю, слышать русскую речь вокруг, знать, что я Элина Полякова, а не Элла Свон. Но я понимала: сейчас это невозможно. Того мира больше нет. Прежней жизни тоже. И чем дольше я цеплялась за прошлое, тем больнее было дышать. Надо протянуть всего два года и свалить на все четыре стороны.       А что, если просто принять неизбежное?       Что, если остаться здесь, в Джексонвилле, с Рене и Филом? Рене будет куда проще обмануть, сказав, что я хочу учиться в России, начитавшись Достоевского и Булгакова. Солнце, пальмы, никаких вампиров. Никакого Джаспера Хейла, который смотрит на меня глазами моего мёртвого мужа, и от этого у меня внутри всё переворачивается и скручивается в тугой узел. Никакого Эдварда Каллена, который любит меня так, что я задыхаюсь от чувства вины, потому что не могу ответить ему тем же.       К чёрту вампиров! К чёрту всё!       Я ведь могла просто начать заново. Найти себе какого-нибудь загорелого мальчишку — серфера вроде Нейта, кто не пьёт кровь и не читает мысли. Ходить на свидания, держаться за руки на пляже, целоваться на закате, заниматься сексом, не думая о том, что один неосторожный поцелуй может пробудить в нём жажду. Жить нормальной жизнью, как нормальная девчонка. Смириться наконец. Зачем мне всё это нужно?       Ну какое у меня будущее с Эдвардом? Он бессмертный. Я смертная. Хотя это не точно. Никто не знал, что будет с моим сознанием, попробуй я умереть снова. Эдвард застыл в семнадцать лет навечно, а я буду стареть с каждым годом. И это нормально. Мой ночной кошмар — замереть семнадцатилетней. Он будет смотреть на меня и видеть, как я увядаю. И однажды Эдвард снова останется один. Теперь уже навсегда. Я не могла поступить так с ним. Надо было уходить сейчас же. Зачем я вообще ввязалась в эти ущербные отношения?       А Джаспер… Джаспер — это особая боль. Он чувствовал то, в чём я не решилась себе признаться. У него была Элис, которая любила его. Он заслуживал настоящей любви, а не тени мёртвого мужа. Не женщины, которая цепляется за него, как за спасательный круг.       Я закрыла лицо руками. Солнце садилось, окрашивая небо в немыслимые оттенки розового и золотого. Надо принять неизбежное. Вернуться в Россию не получается так вот сразу. Вернуть прошлую жизнь не получается. Так почему не начать жить здесь и сейчас? Почему не попробовать быть счастливой, даже если это счастье будет совсем не таким, как я представляла?

***

      Вечером, когда я уже складывала чемодан, зазвонил телефон. На экране высветилось: «Эдвард». Я взяла трубку и вышла на веранду.       — Привет, — сказала я.       — Привет. — Его голос был мягким, но мне почему-то казалось, что он нервничает. — Завтра твой самолёт. Я встречу тебя в Сиэтле. Если ты, конечно, всё ещё хочешь возвращаться?       — Хочу, — ответила я и вдруг поняла, что это неправда. Я не хотела. — Почему ты думаешь иначе?       — Я не знаю. У Элис было видение, что ты не вернешься.       — Кажется, у нее были проблемы с видениями, которые касались моего будущего? — заметила я.       — Не твоего, моего. Она не видела тебя больше рядом со мной.       Мы помолчали. Я смотрела на тёмное небо, на звёзды, которые здесь были ярче, чем в Форксе, и думала о том, что завтра в это же время я буду уже дома. С ним и Чарли. Как было бы проще, окажись Чарли не моим отцом, а моим бойфрендом или мужем. Это был именно тот мужчина, который мне был нужен. А не заставший в вечной юности Эдвард Каллен.       — Я вернусь, Эдвард. Обещаю. Скажу Чарли, что ты встретишь меня.       — Я уже сказал, мы столкнулись в городе, и я предложил сам тебя забрать.       — Отлично. До встречи.       Потом я вернулась в дом. Рене сидела на кухне с чашкой чая. Увидев меня, она отставила чашку и сказала без предисловий, как всегда, когда волновалась:       — Останься, Элла. Ты не помешаешь нам с Филом.       Я села напротив.       — Мам…       — Я серьёзно. Останься здесь. Тут хорошая школа, ты без проблем поступишь на медицинский. Мы найдем тебе волонтерство в местной больнице. И хотя меня удивляет твое желание стать врачом, но раз ты этого хочешь, мы с Филом тебе поможем. Рядом пляж, ты загорелая, счастливая… Я же вижу, как тебе здесь хорошо, Элла. Зачем возвращаться в этот дождливый Форкс? Чарли поймёт. Он взрослый мужчина.       Я смотрела на неё и понимала, что Рене действительно волнуется. Она только начала находить со взрослой дочерью общий язык. Она мать и действительно хочет, чтобы я была рядом. Часть меня, что сидела сегодня на скамейке в церкви и мечтала начать всё заново, хотела согласиться.       Но я покачала головой.       — Я думала о том, чтобы остаться, — сказала я. — Серьёзно, мам. Даже сегодня. Найти какого-нибудь местного серфера…       — Так в чём же дело? В твоём Эдварде?       — Нет, не только в нём. Вообще не в нём. Он переживёт, а если нет, то это его проблемы. Дело в Чарли.       Рене вздохнула, и я поняла, что она ждала этого ответа.       — Чарли — взрослый, — повторила она. — Он справится.       — У него больше никого нет, мам. Кроме меня.       Она замолчала. Я взяла её за руку.       — У тебя есть Фил, — продолжила я тихо. — Ты не одна. А Чарли совсем один. И я не могу его бросить. Он и так потерял жену, чуть не потерял дочь в дурацкой аварии. Если я сейчас уйду, это его добьет. К тому же через пару лет я всё равно уеду в колледж. Как думаешь, удастся за это время пристроить его в хорошие руки?       Рене опустила глаза, и я увидела, как дрогнули её ресницы.       — Ты стала такой взрослой, — прошептала она. — Когда ты успела?       — Сама не знаю, — соврала я.       — Я буду скучать.       — Я тоже, но я приеду ещё. Обещаю. Может быть, еще на пару недель в конце августа перед началом учебного года.       Я обняла её и почувствовала, как Рене всхлипнула. А потом добавила то, что хотела сказать уже давно:       — Знаешь, вам с Филом стоит попытаться родить своего ребёнка. Вы оба еще молодые.       Рене подняла голову. В её глазах стояли слёзы, но она улыбнулась:       — Ты правда так думаешь?       — Уверена, что вы будете отличными родителями, — ответила я. — А из меня получится неплохая старшая сестра. Я бы приезжала с ним нянчиться.       Рене тихо засмеялась сквозь слёзы.       — Ты уже планируешь мою жизнь?       — Кто-то же должен. — Я чуть улыбнулась.       — Знаешь, — Рене взяла мою ладонь и сжала, — после аварии ты была сама не своя, я тебя не узнавала. Знаю, что ты многое забыла, Элла. Мне так жаль, что с тобой это случилось, милая. Когда ты уехала к Чарли, я думала, что потеряла тебя. Что ты больше никогда не захочешь меня видеть.       — Ты не потеряла меня, мам. Просто… Ты права, после аварии мне было очень сложно. Я не помнила, кто я такая, и как с этим жить. Наверное, воспоминания не вернуться никогда, но я научилась с принимать это. Сейчас мне уже проще принимать то, что я девочка без прошлого.       — Да, понимаю. — Она вытерла щёку тыльной стороной ладони.       За окном темнело, и в кухне горел только свет над плитой, создавая уютную атмосферу.       — Мы думали о ребенке с Филом, — сказала Рене наконец. — Но я боялась, что не справлюсь, что ты не поймешь… Я не была идеальной матерью для тебя.       Я рассмеялась:       — Ты справишься. В конце концов, тебе уже не двадцать, как было тогда, когда я родилась. А я просто не могу прокомментировать, какой ты была матерью, потому что не помню этого, но уверена, что не такой уж и плохой.       Рене улыбнулась сквозь слёзы и сжала мою ладонь. Я ответила на пожатие, но где-то внутри меня шевельнулась старая, забытая боль. Потому что я сама была не идеальной матерью.       Когда родился Никита, мне было двадцать пять. Всего на пять лет старше, чем Рене, когда та родила Беллу. Я только закончила отрабатывать положенный стаж и собиралась поступать в ординатуру, у меня горели глаза, дрожали руки от желания работать. А Лёша хотел сына. Не просто хотел, он говорил об этом постоянно, с упрямой настойчивостью, на которую я никогда не умела отвечать отказом. Я не хотела детей тогда. Может быть, вообще не хотела, но тогда точно. Мне хотелось в операционную, хотелось ночных дежурств, хотелось, чтобы меня звали «доктор Полякова», а не «мама». Но Алексей так мечтал о сыне, а я никогда не умела отказывать Алексею.       Я родила сына мужу, не себе. Я любила Никиту и всегда буду любить, но никогда не была идеальной матерью. Я пропадала на работе, куда вернулась, как только закончился больничный лист по беременности и родам. Я оставляла его с бабушками, с нянями, с Лёшей. Я приходила домой, когда он уже спал, и уходила, когда он ещё не проснулся. Я любила его, но не была с ним так часто, как следовало бы. И теперь я его потеряла. Мое наказание — знать, что он где-то там, но не иметь возможности даже увидеть.       Рене что-то говорила, но я уже не слышала. Я смотрела в окно и думала о Никите. О том, как он впервые сказал «мама». О том, как я пропустила его первый утренник в садике, потому что была на операции. И еще много утренников. Я даже с первого сентября сбежала в операционную. О том, как он простил меня, дети всегда прощают родителей. И о том, что теперь я, возможно, никогда не смогу попросить у него прощения за всё, что сделала и чего не сделала.       — Элла? — Рене тронула меня за плечо. — Ты в порядке?       — Да, — я встряхнула головой. — Просто задумалась.       — Иногда мне кажется, что я говорю не со своей шестнадцатилетней дочерью, а с ровесницей.       — Ты сама шутила, что я родилась тридцатилетней.       Рене посмотрела на меня долгим взглядом, потом наклонилась и поцеловала в лоб. Я обняла её и закрыла глаза, пообещав себе: если когда-нибудь у меня будет второй шанс, здесь, в этом мире, я не повторю своих ошибок.       Утро в день отлёта выдалось солнечным и тихим, будто Флорида напоследок решила показать всё, что я теряю. Я стояла на пороге с рюкзаком за спиной, пока Рене в сотый раз проверяла, не забыла ли я что-нибудь. Фил уже загрузил мои вещи в машину и теперь ждал за рулём, деликатно не вмешиваясь.       — Точно всё взяла? — Рене заглянула мне в лицо. — Паспорт, билет, телефон?       — Всё, мам.       Фил просигналил, подгоняя нас.       В аэропорту мы прошли все формальности быстро, и вот я уже стояла у выхода на посадку. Рене всхлипнула, прижала ладонь к губам. Фил обнял её за плечи.       — Береги себя, Элла, — сказал он. — И передавай Чарли привет.       — Передам.       Я обняла их обоих по очереди и, не оглядываясь, пошла к самолёту.       Только когда я села в кресло у иллюминатора и пристегнула ремень, меня накрыло по-настоящему. Я летела обратно в Форкс. К Эдварду, дождю и Чарли. Ко всей этой невозможной жизни, которую сама себе выбрала. И я не знала, как буду с ним объясняться. После всего, что было в Джексонвилле. После Нейта. После долгих разговоров с Рене, после мыслей о том, чтобы остаться.       Часть меня всё ещё хотела развернуться, сойти с трапа, вернуться в солнечный дом с пальмами. В очередной раз начать заново. Но я обещала вернуться.       Я закрыла глаза. Самолёт дрогнул, разбежался по взлётной полосе и оторвался от земли. Солнечная Флорида осталась внизу, а впереди был Форкс. И разговор, к которому я не была готова, но который должна была провести.