Отражение для двоих

      Эдвард встречал меня в Сиэтле. Я вышла из зоны прилёта, катя за собой чемодан, и сразу увидела его. Он стоял у колонны, бледный, собранный, невероятно красивый. Наши глаза встретились, и его губы расползлись в улыбке. Но она получилась какая-то осторожная, будто Эдвард сам не верил, что я действительно вернулась.       И в тот же момент меня накрыла совесть. Слишком резко, словно всё, о чём я старалась не думать по пути сюда, вдруг сосредоточилось в одной точке внутри. Я почувствовала себя виноватой просто за то, что этот юноша стоит здесь и так на меня смотрит.       — Привет, — сказала я, останавливаясь перед ним, почему-то не решаясь кинуться ему на шею.       — Привет. — наконец отозвался Эдвард, вглядываясь в моё лицо. — Ты загорела. Хорошо выглядишь.       — Спасибо.       Каллен взял мой чемодан, и мы пошли к машине. Всё было как обычно: его рука на моей руке, серое небо Сиэтла, такое привычное после флоридской синевы. Я села в машину, откинулась на спинку и закрыла глаза. Вдох. Выдох. Я дома. Или нет? Мой дом точно не здесь. Всё с самого начала как-то не так.       Не думать о произошедшем оказалось на удивление просто. Эдвард не спрашивал. Он вообще мало говорил в машине, только включил какую-то спокойную музыку и время от времени бросал на меня короткие напряжённые взгляды. Я делала вид, что дремлю, хотя на самом деле просто смотрела в окно на проплывающие мимо леса.       Но кое-что грызло меня изнутри. И это не измена. С Нейтом всё было просто — одна ночь, никаких обещаний, никаких «давай останемся на связи». Я не чувствовала вины перед Эдвардом за это. Я чувствовала вину за другое.       Идея не возвращаться в Форкс теперь казалась мне не такой уж плохой.       Я прокручивала в голове всё, что случилось за эти две недели. Море. Солнце. Пляж. Я могла бы остаться там. Могла бы притворяться нормальной девчонкой. И мысль об этом — вот что грызло меня сильнее всего. Я вернулась. Но хотела ли я этого?       Эдвард, кажется, что-то прочёл в моих мыслях. Его пальцы чуть крепче сжали руль, но парень ничего не сказал. Может быть, боялся услышать ответ, а может, просто давал мне время признаться самой.       Я повернулась и посмотрела на него. Его профиль выделялся на фоне серого неба. Я вспомнила, как думала: «Какое у нас будущее?» И не находила ответа.       — О чём ты думаешь? — спросил Эдвард.       — Зачем спрашиваешь, если и так знаешь, — ответила я. — Я думала о нас.       Он не повернул головы, но его пальцы чуть крепче сжали руль. Я знала, что так будет, когда просила его не слишком часто думать обо мне.       — И о чём именно?       — О том, что будет дальше.       Каллен молчал.       — Я говорил тебе, что готов ждать столько, сколько понадобится, что готов быть твоим другом…       — Дело не в том, готова я или нет, — перебила я. — Дело в том, что я не знаю, какое у нас будущее. Ты бессмертный, Эдвард. А я… Я старею. Лет десять мы протянем, может, пятнадцать. Потом я буду выдавать себя за твою мать. Ты будешь смотреть на меня и видеть, как я увядаю. И однажды…       — Элина…       — Дай договорить, пожалуйста.       Эдвард замолчал. Я перевела дыхание.       — Я не знаю, что будет через десять лет. Через двадцать или тридцать. Не знаю, смогу ли я стать одной из вас и хочу ли. Скорее всего, не хочу. Мне не нравится быть девчонкой. Мой ночной кошмар — остаться такой, как сейчас. Я любила быть взрослой, мне нравилось то, чем я занималась. Да, Карлайл хирург. Но смогу ли я также контролировать жажду? Я не знаю, есть ли у нас вообще шанс на нормальное будущее. И я хотела спросить… Что ты сам об этом думаешь?       Эдвард долго молчал. Машина мягко катила по шоссе, дождь барабанил по крыше, а я ждала. Наконец он заговорил, медленно подбирая каждое слово.       — Думаю, что сто лет был одинок, — сказал он. — Я думаю, что встретил тебя и понял: вот ради чего стоило ждать. Я думаю, что ты лучшее, что случалось со мной за всю мою долгую жизнь. И я думаю, что если ты захочешь уйти, то я отпущу тебя. Не потому что не люблю, а потому что люблю так, что твоё счастье для меня важнее моего собственного.       — Я не хочу уходить, — прошептала я. — Просто не понимаю, что делать дальше. Я хочу вернуться в Россию, поступить в медицинский в Петербурге. Такие планы, Эдвард. И говорю это тебе сейчас про это просто чтобы ты понимал, куда я иду.       Он взглянул на меня лишь на мгновение, но я успела разглядеть его глаза. Золотистые, бездонные, в них не было упрёка.       — В Петербург, — повторил Каллен, пробуя слово на вкус. — Это же другой конец света.       — Да, это определённо совершенно другой мир.       Он чуть улыбнулся, но улыбка вышла задумчивой, печальной.       — Расскажи мне. Что ты там хочешь делать? Как ты это видишь?       Я глубоко вздохнула и начала выкладывать то, что так долго крутила в голове:       — Первый медицинский. Тот самый, в который я не поступала в своей прошлой жизни, но всегда хотела. Шесть лет, и я снова врач. Я знакома с курсом по общей медицине и владею русским языком. У них есть программы для иностранных студентов.       — А как же школа здесь? Колледж? Ты ведь уже начала работать в этом направлении?       — Я много думала об этом. Доучусь здесь в школе, получу аттестат, а потом поеду в Петербург. У меня есть два года, чтобы всё подготовить.       Эдвард кивнул. Он не перебивал и не спорил. Просто слушал мои аргументы, хотя я понимала, что Каллен ожидал от нашего общего будущего нечто другого.       — А мы? — спросил он наконец. — Ты сказала, что не хочешь уходить. Но Петербург — это не Форкс и даже не Сиэтл.       — Да, точно. — Я смотрела на свои руки, сложенные на коленях, просто потому что не знала куда девать взгляд. — Не знаю, как это будет работать. В Петербурге тоже идут дожди с завидным постоянством. Я не знаю, смогу ли я учиться в России и одновременно быть с тобой, но я хочу попробовать. Если ты готов.       Эдвард долго молчал, глядя на дорогу. Дождь усилился, и дворники задвигались быстрее.       — Знаешь, — сказал он наконец, — я сто лет не был в Европе. А в России — никогда.       — Там холодно, — предупредила я.       — Я не мёрзну.       — И люди подозрительные.       — Я вампир, который читает мысли. Подозрительные люди — моя специализация. Научишь меня русскому?       Я не выдержала и фыркнула.       — Научить тебя русскому? Ты хоть представляешь, во что ввязываешься? В русском языке шесть падежей, три рода, два спряжения и исключения, которые не подчиняются вообще никакой логике.       — У меня в запасе два года и носитель языка. Думаю, справлюсь.       — Ладно, — сказала я, скрещивая руки на груди и едва заметно усмехаясь. — Тогда первый урок прямо сейчас. Повтори: «Я люблю тебя».       — Я люблю тебя, — сказал он, и это прозвучало почти без акцента. Только мягкое «л» выдавало в нём иностранца.       — Ого. Неплохо для начала. А теперь: «Элина — самая прекрасная женщина в двух мирах».       — Элина — самая… — он осёкся и бросил на меня короткий взгляд, полный иронии. — Ты сейчас просто выдумываешь фразы, чтобы я их повторял, да?       — Конечно. Но ты же сам попросил научить тебя русскому.       Эдвард повернулся ко мне и улыбнулся на этот раз по-настоящему, без осторожности, без напряжения. А потом сказал то, что я меньше всего ожидала услышать:       — Если ты решишь ехать, я поеду с тобой. Если решишь остаться здесь, я останусь. Если передумаешь через год и захочешь в Антарктиду, я найду способ не искриться на солнце. Я не знаю, какое у нас будущее, но знаю, что хочу встретить его с тобой.       Я открыла рот, закрыла, потом уставилась в окно, чувствуя, как к глазам подступает предательская влага. Вот тут мне стало по-настоящему стыдно. Эдвард говорил такие серьезные вещи, а я сидела и не знала, как признаться ему в том, что должна была сказать сразу, как только села в машину.       — Эдвард, — сказала я, и мой голос прозвучал глухо.       — Да?       Я развернулась к нему. Парень по-прежнему смотрел на дорогу, но я знала: он слушает.       — Там, во Флориде… — я запнулась, чувствуя, как горло сжимается, — у меня был роман.       Я призналась, и ничего не случилось, небеса не развернулись надо мной. Не было грома, не было вспышек, не было ничего, что обычно должно сопровождать катастрофу.       Эдвард никак не отреагировал сразу, но я видела, как он весь напрягся. Его пальцы едва заметно дрогнули, а взгляд застыл на мне так, словно парень пытался понять, не ослышался ли.       И всё же лицо осталось спокойным. Слишком спокойным. В этой неподвижности было нечто более тревожное, чем любая бурная реакция. Казалось, Эдвард сдерживал себя изнутри, не давая ни одному настоящему чувству вырваться из-под контроля.       — И что ты хочешь, чтобы я ответил? — спросил он сухим тоном. — Сказал, что я рад? Что мне всё равно? Я не знаю, что ты хочешь услышать, Элина.       Я продолжила, уже не сдерживаясь:       — Хочу, чтобы ты понимал, с кем связываешься, прежде чем говорить мне всё то, что ты сейчас говорил. Про то, что я лучшее, что с тобой случилось, и про Антарктиду. — Я горько усмехнулась. — Ты понимаешь, как это звучит? Ты готов бросить всё и ехать за мной на край света, а я… Я даже не знаю, люблю ли я тебя так, как ты заслуживаешь.       — Чего тебе не хватало? — спросил Эдвард вдруг, и в его голосе прорезалась сталь. — Секса?       Я пожала плечами:       — В том числе. А что в этом такого? Мне тридцать четыре года, Эдвард. Сейчас это тело младше, и ты как никто знаешь, что меня бесит притворяться девчонкой. Я-то помню, каково это — быть взрослой женщиной. Иметь желания и не бояться их. Не считать секс чем-то грязным или постыдным. Я не монашка, Каллен! И не девчонка, которая краснеет от слова «поцелуй». Я взрослая тётенька в теле девочки. И мне всё ещё кажется, что ты не совсем понимаешь, кто я такая.       Эдвард смотрел на дорогу. Его челюсти были сжаты так, что я видела, как напряглись мышцы на скулах.       — Ты влюбился в девчонку, — сказала я тише, но не мягче. — В Эллу Свон. Ты не отделяешь меня от этого тела. А я не она. Я не шестнадцатилетняя девочка, которая впервые в жизни чувствует бабочек в животе. Я женщина, которая была замужем и родила ребёнка. Я старше тебя, Эдвард, по сути.       Он открыл рот, но я не дала ему перебить мой монолог:       — Ты завис на семнадцати. У тебя не было другого опыта, кроме школьных коридоров и чужих мыслей. Ты никогда не был взрослым, Эдвард. Никогда не просыпался рядом с женщиной, с которой прожил десять лет. Никогда не держал на руках своего ребёнка. Никогда не гадал, хватит ли денег до зарплаты. Никогда не разочаровывался в любви настолько, чтобы потом учиться любить заново. А я всё это прожила. Я по уровню развития и опыта гожусь тебе в матери, Эдвард. Эсме было двадцать шесть, когда она стала вампиром. Я на десять лет старше её по человеческому опыту и опыту материнства. По всему, что делает человека взрослым. А ты смотришь на меня и видишь девочку, которую надо защищать. Но я не девочка! Я — женщина, которая устала притворяться, что ей шестнадцать.       Он долго молчал, потому что крыть было нечем. Дождь шумел по крыше. Дворники скользили по стеклу. Наконец Эдвард заговорил, и его голос звучал глухо:       — Ты думаешь, я не понимаю этого?       — Думаю, не до конца.       — Может быть. — Парень повернулся ко мне, и я увидела в его глазах ту самую боль, которую он всегда прятал. — Я слышал твои мысли с первого дня. Знаю про Алексея и про сына. Про то, что ты чувствуешь себя чужой в этом теле. Знаю, что ты взрослая, Элина. И я люблю тебя не вопреки этому, а благодаря. Думаешь, я могу полюбить одну из этих девчонок, с которыми мы ходим в школу, вроде Джессики или Анджелы? Я им в прадедушки гожусь. Ты другое дело…       — Тогда почему…       — Потому что я боюсь, — перебил он, и это, наверное, был первый раз, когда Эдвард Каллен признал это вслух. — Боюсь, что ты смотришь на меня и видишь мальчишку. Что однажды ты поймёшь, что я не могу дать тебе то, что тебе нужно. Ты уйдёшь и будешь права.       Я смотрела на него и чувствовала, как злость, которая только что кипела во мне, постепенно оседает.       — Я не считаю тебя мальчишкой, — сказала я. — То, что ты делал для меня, это были поступки мужчины.       Эдвард протянул руку и взял мою ладонь. Холодные пальцы переплелись с моими, и я вдруг поняла: мы оба боимся. Оба не знаем, что будет дальше. Но, может быть, это и есть та самая взрослая любовь, которой у меня не было с Алексеем. Не слепая, не восторженная, а осознанная и сложная.       Каллен долго молчал, глядя на дорогу, не отпуская моей руки. Дождь почти стих, дворники скользили по стеклу с редким, размеренным шорохом. Потом он сказал решительно, будто шагнул с обрыва:       — Если тебе нужен секс, я готов.       Я моргнула и повернулась к нему.       — Прямо сейчас?       — Я… — Он осёкся. — Я хотел сказать, что если ты хочешь, если тебе это нужно… Я могу. С тобой…       Взгляд был прикован к нему, и постепенно на меня накатывал смех от его по-детски обречённой решимости соответствовать каким-то моим представлениям об отношениях.       — Эдвард, — сказала я мягко, — ты не готов.       — Я…       — Ты не готов, — повторила я. — И это нормально. Ты сто лет избегал этой темы, хотя мне еще до конца не понятно почему. Но ты сам сказал, что мысли людей о сексе отвращали тебя. Нельзя за один разговор перестроиться и стать другим человеком.       — Я не человек, — пробормотал он.       — Тем более. — Я взяла его руку. — Я не тороплю тебя. Правда не тороплю. Когда ты будешь готов, не потому что я хочу, а потому что ты сам хочешь, тогда и поговорим. Но дело не только в сексе. Тебе вообще надо выбраться из этой вечной школьной скамьи. Ты застрял в одном возрасте и одной роли, в бесконечном цикле: школа, охота, дом, школа. Год за годом. Десятилетие за десятилетием… Это ненормально.       Он нахмурился, но не перебивал.       — Ты умный, Эдвард. Образованнее многих людей, которых я знала. Ты читаешь книги, слушаешь музыку, говоришь на нескольких языках. Но ты не живёшь, а прячешься то в школе, то в семье, в этом вечном притворстве. Тебе нужно получить другой опыт. Взрослый.       — С тобой? — переспросил Эдвард с надеждой в голосе.       Я улыбнулась и пожала плечами:       — Как получится. Может, со мной, а может, и без меня. В любом случае, это твоя жизнь, и ты имеешь право прожить ее как пожелаешь. А пока… — Я чуть улыбнулась. — Пока у нас есть другие дела. Будем учить русский. Я как раз думала найти кого-то, с кем буду говорить на нем. Сам вызвался, но поверь, что лучше бы ты согласился на секс.       Каллен посмотрел на меня, и в его золотистых глазах читалось такое облегчение, что я снова рассмеялась.       — Ты невозможна, — сказал он.       — Повторяешься.       — Потому что это правда.       Я засмеялась и откинулась на спинку сиденья. За окнами проплывал мокрый лес, и впереди была дорога домой.

***

      Чарли встречал нас на крыльце. Он стоял, скрестив руки на груди, в своей неизменной фланелевой рубашке, и вид у него был такой, будто он не знал, то ли обнять меня, то ли отчитать за то, что не звонила два дня.       На секунду мне даже показалось, что Чарли действительно начнёт ворчать, но в итоге он просто шагнул вперёд и сгрёб меня в охапку, словно меня не было не две недели, а два года. Кажется, не только Эдвард не верил, что я вернусь.       — Привет, пап, — неловко улыбнулась я.       — Я скучал, Беллс, — пробормотал он мне в волосы, будто признавался в чём-то не слишком привычном для себя. Я никак не отреагировала на «Беллс».       Когда он отпустил меня, взгляд его сразу переметнулся к Эдварду. Чарли кивнул ему коротко и настороженно, всё ещё держа одну руку у меня на плече, словно проверяя, что я действительно здесь, рядом, и никуда больше не исчезну.       — Ну как съездила? Ты загорелая.       — Хорошо, пап. Мама передаёт тебе привет.       — Ага. — Он отпустил меня и перевёл взгляд на Эдварда, который стоял у машины с моим чемоданом в руке. — Занесёшь?       — Конечно, сэр. — Эдвард легко подхватил чемодан и зашагал к дому.       Когда он спустился обратно, Чарли, прочистив горло, сказал:       — Может, зайдёшь?       — Спасибо, меня ждут дома, — вежливо отказался Эдвард. Его взгляд на мгновение задержался на мне, и я улыбнулась ему. — В другой раз.       — Ну как знаешь. — Чарли кивнул. — Спасибо, что привез ее.       Эдвард сел в машину, и «вольво» мягко выкатил на дорогу, оставив нас с отцом на крыльце. Мы вошли в дом, и Чарли сразу направился к холодильнику за пивом. Я скинула кеды и устало опустилась на диван.       Чарли устроился в своём кресле, сделал глоток из банки и посмотрел на меня.       — Насколько у вас всё серьёзно? — спросил он.       — С Эдвардом?       — Нет, с почтальоном. Конечно, с Эдвардом.       Я помолчала, подбирая слова.       — Я ещё не решила.       — Не решила, — повторил Чарли. — Но он поехал аж в Сиэтл, чтобы встретить тебя. Ты с ним по телефону говоришь каждый вечер.       — Пап, мы пока просто…       — Угу, конечно, — Чарли перебил меня, и в его голосе послышалась отцовская неловкость, которая неизменно возникала, когда разговор касался чувств. — Просто хочу знать, чтобы я понимал, готовить мне ружьё или нет?       Я вздохнула и откинулась на спинку дивана.       — Кажется, что серьёзно.       Чарли кивнул.       — Он хороший парень. Вежливый. Правда, слишком бледный.       — Он тебе нравится?       — Я этого не говорил. — Чарли спрятался за банкой пива. — Но если ты его выбрала, значит, есть за что.       — Ты пока придержи ружьё. Если чьё сердце и будет разбито, так это точно не моё.       Чарли медленно опустил банку и внимательно посмотрел на меня. Я улыбнулась и пожала плечами, мол, всякое бывает. На душе стало неожиданно спокойно. Дождь за окном снова начинался, и в его монотонном шуме было что-то убаюкивающее.       — Знаешь, я никогда не видел, чтобы кто-то смотрел на кого-то так, как этот парень смотрит на тебя.       Улыбка медленно сползла с моего лица.       — Как?       — Будто ты — единственное, что удерживает его на этой планете.       Я отвела взгляд.       — Звучит немного жутко.       — Да, есть такое. — Чарли хмыкнул. — Но, по крайней мере, мне не кажется, что он собирается разбить тебе сердце.       «Потому что это я могу разбить его», — мелькнула непрошеная мысль.       И почему-то от неё стало совсем не весело.

***

      На следующее утро я отправилась в больницу. Карлайл ждал меня в своём кабинете, и когда я вошла, он поднял голову от бумаг и тепло улыбнулся.       — Элла. Добро пожаловать обратно.       — Спасибо, доктор Каллен.       — Карлайл, — поправил он уже в который раз. — Ты прекрасно выглядишь. Отдых явно пошёл тебе на пользу.       Он ввёл меня в курс больничных дел за время моего отсутствия: кто из пациентов выписался, кого перевели в Сиэтл, какие поступили новые. Я слушала, кивала, задавала вопросы и чувствовала, как с каждым часом возвращаюсь в свою колею. Пациенты, анализы, перевязки — всё это было привычно, правильно.       А потом Карлайл достал из ящика стола большой конверт с рентгеновскими снимками.       — Мне нужно твоё мнение, — сказал он.       Я удивлённо подняла брови.       — Моё? Вы — врач с тремя веками опыта. Что я могу вам сказать такого, чего вы не знаете?       — Ты хирург с опытом работы в другой стране. У тебя другой взгляд на многие вещи и другая медицинская школа, протоколы лечения. И ты знаешь то, чего я могу не знать, Элла. Не переживай, я не жду от тебя чудес, просто свежий взгляд.       Я вытащила снимки из конверта и разложила на столе. Снимок грудной клетки, снимок брюшной полости, несколько срезов КТ. Поднесла к лампе, прищурилась. Пожилой мужчина, судя по масштабу снимка, с лишним весом. На рентгене грудной клетки я заметила затемнение в верхней доле правого лёгкого, а на КТ брюшной полости — увеличенные лимфатические узлы.       — Лимфома? — спросила я.       — Предварительный диагноз, да. Но меня смущает лёгочное затемнение. Он не курит. В анамнезе ничего, что указывало бы на онкологию. Биопсию ещё не делали, ждём результатов.       Я склонилась над снимками, чувствуя, как мозг переключается в рабочий режим. Почти забытый, но такой знакомый.       — Вот здесь, — я ткнула пальцем в затемнение, — это может быть не опухоль. Посмотрите на края: они неровные, но не рваные. И здесь, на КТ, есть признаки кальцификации. А вот эти увеличенные лимфоузлы — они симметричные. Это может быть саркоидоз.       Карлайл подошёл ближе и склонился над снимками.       — Саркоидоз — это гранулёматозное воспаление. Да, кальцификация лимфоузлов характерна. Но она может быть и при лимфоме.       — Может. Но при лимфоме кальцификация обычно появляется после лечения, а не до. А здесь пациент ещё не лечился. И затемнение в лёгком при саркоидозе часто поражаются верхние доли. Я бы проверила уровень АПФ в крови, сделала бы бронхоскопию с биопсией лёгочной ткани. Если это саркоидоз, биопсия покажет неказеозные гранулёмы.       Карлайл отступил на шаг и посмотрел на меня с выражением, в котором читалось искреннее уважение.       — Я думал о саркоидозе, — признался он. — Но решил сначала исключить онкологию. А ты посмотрела на снимки и через пять минут поставила дифференциальный диагноз.       Я пожала плечами:       — У нас в Питере был профессор, который говорил: «Если слышишь стук копыт, думай о лошадях, а не о зебрах». Но иногда зебры тоже встречаются. И саркоидоз — это как раз такая зебра: редкая, но характерная.       — Профессор был прав. — Карлайл взял снимки и аккуратно сложил их обратно в конверт. — Я закажу анализ на АПФ и свяжусь с пульмонологом.       Он сделал пометку в блокноте, потом поднял глаза.       — Ты очень помогла. Серьёзно.       — Я просто посмотрела на снимки.       — Ты поставила диагноз, который я рассматривал как вторичный, и привела аргументы в его пользу. Уже не в первый раз. Это не «просто посмотрела». Ты очень хороший врач, Элла. И с каждым днём я убеждаюсь в этом всё больше. Такими талантами не разбрасываются.       Я опустила глаза, не зная, что ответить. Карлайл, кажется, заметил моё смущение и мягко добавил:       — Ладно, не буду тебя смущать. Иди, у меня обход через десять минут. Спасибо.       — Это Вы меня взяли волонтёром, — напомнила я. — Вам спасибо.       — Я взял школьницу, которая хотела стать врачом. А получил коллегу, с которой можно советоваться. По-моему, я неплохо устроился.       Я засмеялась и вышла из кабинета с кипой бумаг и почти врезалась в Джаспера. Он стоял у окна в коридоре и смотрел на меня, словно приведение увидел. — Привет, — сказала я, поправляя папки.       — Привет. — Он чуть склонил голову, изучая меня. — Ты загорела.       — Да. Я была во Флориде.       — Тебе идёт.       — Спасибо.       Повисла пауза, какая-то слишком не уютная. Даже скорее неловкая, как у двух людей, которые слишком много не сказали друг другу, хотя очень хотели. Я переложила папки из руки в руку, он переступил с ноги на ногу.       — Ты к Карлайлу? — спросила я, просто чтобы что-то сказать и прервать это неловкое молчание.       — Да. Эсми просила передать бумаги, — он показал тонкую папку, которую держал в руке, и вдруг осёкся, — которые тот забыл дома.       Это звучало так же правдоподобно, как если бы Эдвард вдруг полюбил шансон. Я, впрочем, ничего не сказала, только кивнула.       — Карлайл у себя, — я мотнула головой в сторону двери. — Я как раз от него.       — Я слышал, — тихо сказал Джаспер, и я поняла, что он действительно слышал. Весь наш разговор о саркоидозе, о зебрах и лошадях, о том, что я всё ещё врач. Он стоял в коридоре и слушал. Ждал, пока я выйду.       Дверь за моей спиной открылась, и на пороге появился Карлайл с конвертом в руке.       — Джаспер, — сказал он, и в его голосе прозвучало лёгкое удивление. — Ты что-то хотел?       Джаспер протянул папку.       — Эсми просила передать.       Карлайл взял папку, открыл, быстро пролистал и кивнул.       — Спасибо. Как раз то, что нужно. — Он перевёл взгляд с Джаспера на меня и обратно, и в его глазах мелькнуло понимание, смешанное с лёгкой грустью. Он знал нашу историю, я была уверенна, что Эдвард рассказал отцу.       — Ладно, я пойду. У меня обход. Элла, ещё раз спасибо за консультацию.       Он ушёл, оставив нас вдвоём в коридоре. Джаспер смотрел ему вслед, а потом снова повернулся ко мне. Его золотистые глаза были спокойны, но я чувствовала волны тоски, смешанной с принятием. Это полностью откликалось во мне.       Я уже собиралась пройти мимо, когда Джаспер вдруг снова заговорил:       — Как у вас с Эдвардом? Он неспокоен.       Я замерла на полпути. Медленно повернулась к нему, вглядываясь в золотистые глаза.       — Это ты серьёзно? — спросила я, и голос прозвучал резче, чем мне хотелось.       Хейл не отвёл взгляда.       — Вполне.       — Джаспер… — я осеклась, не зная, что сказать. — Ты действительно хочешь это обсуждать? Здесь? Сейчас?       — А когда? Мы избегали друг друга полтора месяца. Я устал делать вид, что ты просто девушка моего брата.       — Я и есть девушка твоего брата.       — Знаю. Я принял это. Но мне не всё равно, Элла. Я хочу знать, что ты счастлива.       Я прислонилась плечом к стене, прижимая папки к груди как щит. Коридор был пуст, только гул ламп и далёкий писк какого-то монитора.       — Не знаю, счастлива ли я, — сказала я наконец. — С Эдвардом всё… сложно. Нет, это ему со мной сложно. Мы только начали разбираться в наших отношениях. Он до сих пор боится, что причинит мне какой-то мифический вред, но, скорее всего, всё будет наоборот.       Джаспер медленно кивнул.       — Он любит тебя. Я чувствую это.       — А я? — Я сама не ожидала этого вопроса, но он вырвался раньше, чем я успела его остановить. — Что чувствую я?       Хейл удивленно взглянул на меня. Его лицо, всегда такое спокойное, дрогнуло. Он тоже не ожидал этого вопроса.       — Ты эмпат, — продолжила я, чувствуя, как голос становится глуше. — Ты чувствуешь всё. Что ты чувствуешь от меня?       Он сделал шаг ко мне, и теперь нас разделяло всего несколько сантиметров. Недостаточно, чтобы коснуться, но достаточно, чтобы я чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела.       Несколько долгих секунд Джаспер молчал. Я видела, как он борется с собой. Как тщательно подбирает слова. Как пытается найти способ сказать то, чего говорить не должен. Его взгляд не отпускал меня ни на мгновение. Наконец он выдохнул, словно признавая поражение.       — Ты боишься причинить боль.       Я сглотнула.       — Кому?       На его красивом лице промелькнуло что-то похожее на горечь.       — Всем.       Я отвела взгляд.       — Это не всё.       — Нет.       Джаспер не ответил сразу. Он стоял, прислонившись к подоконнику, и смотрел на меня так, будто я только что сняла с него скальпелем последний слой кожи. Наконец он произнес тоном, словно поведал о страшной тайне:       — Любовь.       У меня перехватило дыхание.       — Что?       — Любовь, — повторил он почти шёпотом. — Ты чувствуешь её. И именно поэтому тебе так страшно.       Он был прав, всегда был прав. И от этого было только больнее. Потому что я не знала, кого я люблю на самом деле. Эдварда? Джаспера? Или Алексея, чья тень стояла между нами? Они сплелись в моём сознании в тугой узел, и я не могла распутать его, как ни старалась.       — Я чувствую это, — прошептал он. — И не знаю, что с этим делать. Поэтому я не могу просто отпустить тебя, даже когда понимаю, что так будет правильно.       Его лицо было совсем близко, слишком близко. Я видела каждую золотую искру в его радужке, каждую тень, которую отбрасывали ресницы на бледные скулы. И где-то в самой глубине души отозвалось то, что я так долго пыталась заставить молчать.       — Джаспер… — мой голос сорвался.       — Не говори ничего, — попросил он. — Просто… дай мне ещё минуту.       Я не ответила. Мы стояли в пустом коридоре, в двух шагах друг от друга, разделённые всем, что между нами было и чего не было.       — Ты любишь его, — сказал он наконец. — Эдварда. Но ты любишь и меня. Или Алексея, мы не отделимы в твоем сознании. И это разрывает тебя на части, потому что ты не знаешь, какая любовь настоящая, а какая только ее тень.       Не давая себе времени передумать, я подошла ближе и осторожно коснулась его щеки. Его кожа оставалась прохладной, но мне почему-то показалось, что под моими пальцами она ожила. Джаспер прикрыл глаза, и его ресницы едва заметно дрогнули.       Кто-то издалека позвал меня по имени, но я словно зависла.       — Иди. У тебя обход.       Я кивнула и пошла по коридору, чувствуя спиной его взгляд и зная, что ничего не изменилось. И одновременно изменилось всё.

***

      Смена закончилась поздно. Я вышла из больницы, поправляя сумку на плече, и сразу увидела Эдварда, который встречал меня, как обычно.       — Привет, — сказала я, останавливаясь перед ним.       — Привет. — Он помолчал. — Вы встречались с Джаспером?       — Да, столкнулись в коридоре. Он завез Карлайлу какую-то папку. Откуда ты? Глупый вопрос. Что ты стоишь и смотришь на меня, Эдвард? — Я шагнула к нему, сокращая расстояние до нуля. — Иди и поцелуй меня.       Эдвард не заставил просить дважды. Его прохладные ладони легли на моё лицо, и он поцеловал меня медленно и глубоко, так, что у меня перехватило дыхание. Я вцепилась в ворот его рубашки и ответила, забыв про усталость.       — Вот так-то лучше, — прошептала я, когда мы отстранились. — А то стоишь, смотришь, как на музейный экспонат. Хочешь что-то спросить? — сказала я.       — Только если ты хочешь ответить, Элина.       — Мы поговорили. О тебе. Обо мне. О том, что он чувствует. О том, что я чувствую.       — И что ты чувствуешь?       Я повернула голову и посмотрела на него:       — Я люблю тебя. Это я знаю точно. Но с ним… Я не люблю его, но то, что тянется из прошлого вместе с ним, не отпускает. И я не знаю, что с этим делать.       Эдвард кивнул без какого-либо удивления:       — Ты любишь Алексея, — сказал он. — Наверное, это никогда не пройдёт.       Это не возможно было отрицать. Алексей был тридцатью годами моей жизни — пусть неидеальной, пусть с трещинами и шрамами, но моей. Он отец моего сына, он верил в меня, когда я сама не верила. Он изменял мне, лгал, но он же и держал меня за руку в самые темные времена, когда отца не стало, и в другие. Я не могла просто вычеркнуть его. Да и не хотела.       — Наверное, нет, — согласилась я. — Он — тридцать лет моей жизни. Это не проходит.       Я осторожно спросила:       — Что-то известно о Никите? Эммет что-нибудь нашёл?       Он покачал головой. Медленно и почти обречённо, словно этот простой жест давался ему с трудом.       — Мне жаль. Никто его не нашёл, как и следов твоего существования. Эммет проверил все возможные базы: детские дома, школы, больницы. Никакой Элины Поляковой или Никиты Алексеевича. Ничего, что совпадало с полученной от тебя информацией.       Мой сын остался в другом мире. И я, возможно, никогда не узнаю, жив ли он, здоров ли, счастлив ли. Это было как вторая смерть, только медленная, тихая, без взрывов и раскореженных вагонов.       — Спасибо, что попытались, — сказала я тихо, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.       Я закрыла глаза и заплакала. Слёзы потекли по щекам, и я не стала их вытирать. Эдвард притянул меня к себе и обнял. В его объятиях было что-то незыблемое. Я уткнулась лицом в его плечо и позволила боли взять верх.       Эдвард молча гладил меня по волосам, не пытаясь утешить словами, так как знал, что слова сейчас бесполезны.