Отражение для двоих

      Эдвард притормозил у дома Чарли и заглушил двигатель. Я не спешила выходить, так как Чарли с дотошностью шерифа начнет задавать вопросы, как только я зайду зареванная в дом.       — Останься, — сказала я, не поворачивая головы. — Пожалуйста, Эдвард. Не бросай меня сегодня одну.       — Я никуда не ухожу, — ответил он, погладив меня по щеке. — Встретимся в твоей комнате. Поднимусь через окно, когда Чарли уснёт.       Я слабо улыбнулась.       — Ты как подросток, честное слово. Сто лет, а всё по стенам лазаешь.       Эдвард улыбнулся. Я закатила глаза, взяла сумку и вышла из машины.       Чарли сидел в гостиной перед телевизором. Услышав мои шаги, мужчина поднял голову и тут же нахмурился.       — Элла? Что случилось? Ты плакала?       — Нет. — Я шмыгнула носом, но было поздно.       — Кто тебя обидел? — Чарли поднялся с кресла, тут же включив шерифа Свона, готового разобраться с обидчиком дочери. — Это Каллен?       — Пап, нет. Эдвард тут ни при чём.       — Тогда что? — Он подошёл ближе, вглядываясь в моё лицо. — У тебя глаза красные.       Я вздохнула и опустилась на диван. Чарли сел рядом, неловко положил руку мне на плечо.       — Пациент умер, — сказала я тихо, — прямо у меня на глазах. Я ничего не могла сделать.       Чарли выдохнул облегчённо. Его рука чуть сжалась на моём плече.       — Элла… Может, тебе подумать о смене специальности? Ты же ещё совсем молодая. Можно пойти на учителя, как раньше хотела, или на кого-то ещё. Зачем тебе эта боль?       Я покачала головой:       — Нет, мне нравится помогать людям. Просто нахлынуло. Я справлюсь.       — Ты уверена?       — Да. — Я подняла на него глаза и попыталась улыбнуться. — Всё нормально, пап. Правда. Я просто устала.       Чарли смотрел на меня ещё несколько секунд, потом кивнул и похлопал меня по плечу.       — Знаешь, это специфика профессии, — сказал он задумчиво. — Не только врачебной. У нас, в полиции, тоже такое бывает. Первый раз, когда видишь смерть, это как удар под дых. А потом привыкаешь.       — Привыкаешь? — переспросила я, хотя прекрасно понимала, о чём он говорит.       Сама я всегда воспринимала смерть как часть жизни. Что-то неизбежное, обыденное почти до банальности. Как смену времён года или дождь за окном. Она была рядом столько, сколько я себя помнила.       Сейчас я даже не смогла вспомнить, когда увидела смерть впервые. Наверное, ещё в детстве, когда умерла прабабушка. Её гроб стоял посреди гостиной, окружённый цветами. Все взрослые вокруг плакали, а я никак не могла понять, почему. Прабабушка выглядела так, словно просто уснула.       Помню, как бабушка оттаскивала меня от гроба, потому что я слишком долго рассматривала кружевной воротник на платье покойной и задавала вопросы, которые считались неподходящими. А потом были другие похороны: родственники, соседи, знакомые.       Вообще, если быть честной, мы с сестрой любили ходить на похороны. Просто на поминках всегда угощали конфетами и печеньем. Для нас это было чем-то вроде праздника. Детям легко не замечать трагедию. Пока взрослые вытирали слезы и говорили о том, каким замечательным человеком был покойный, мы прятались под столом, делили карамельки и спорили, кому достанется последняя шоколадная конфета.       Наверное, поэтому смерть никогда не казалась мне чем-то мистическим или пугающим. Она была частью окружающего мира — такой же естественной, как рождение ребенка или пожелтевшие листья осенью. Только со временем я поняла, что страшна не сама смерть.       Страшно то, что остается после нее. Пустой стул за столом. Номер телефона, на который больше никто не ответит. Его любимая кружка на кухонной полке. И люди, которые продолжают жить дальше, хотя какая-то часть их жизни закончилась навсегда.       — Ну, не то чтобы совсем. Просто учишься с этим жить. Отгораживаться. Иначе с ума сойдёшь. — Он замолчал, переведя взгляд на телевизор, где без звука мелькали кадры какого-то матча. — Это грустно, на самом деле, что мы привыкаем к смерти. Но без этого нельзя, если каждый раз пропускать через себя, быстро сгоришь.       Чарли Свон, мой немногословный отец, знает, о чём говорит. Он видел смерть и не раз.       — Это пройдёт? — спросила я тихо.       — Первый раз самый трудный, потом будет легче. Не хорошо, но легче.       Я, поддавшись порыву, обняла его:       — Спасибо, пап.       — Не за что. — Он похлопал меня по плечу и встал. — Если что, я здесь.       — Угу.       Я поднялась к себе в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Через минуту окно бесшумно открылось, и Эдвард скользнул внутрь.       — Я всё слышал, — сказал он.       — Не сомневаюсь. — Я упала на кровать. — А что я должна была ему сказать? Я не врала. Просто не уточнила, что пациент умер много лет назад.       Эдвард сел рядом и взял меня за руку.       — Ты в порядке?       Я закрыла глаза и выдохнула.       — Я не в порядке, — сказала я тихо. — Но я знала, что так будет. Просто побудь со мной.       Эдвард прилег рядом со мной и утянул в свои холодные объятья, в которых было на удивление уютно.       — Знала, что его, скорее всего, нет в этом мире, но надеялась, что Эммет найдёт хоть что-то, но умом всё понимала. Я не дура, умею оценивать вероятности. Мне хотелось бы думать, что с Никитой всё хорошо. Что мои родители и родители Алексея заботятся о нём, что мой сын не один.       Эдвард чуть сжал мои пальцы:       — Любая мать хочет, чтобы ее ребенок был в безопасности. Это нормально.       — Да. — Я помолчала. — Знаешь, о чём я иногда думаю?       — О чём?       — О Белле. О настоящей Белле Свон. О том, что, возможно, она сейчас в моём теле. Это просто не дает мне покоя.       Эдвард покачал головой.       — Не знаю, хорошая ли это мысль или ужасная, — продолжила я.       — Ты думаешь, она не справится? — спросил он тихо.       — Я не была идеальной матерью, Эдвард. Я пропадала на работе, мало с ним виделась. Может быть, Белла — его шанс на нормальную мать. Знаешь, Белла Свон была очень одинокой. В Фениксе, когда я лежала в больнице после аварии, к ней никто не пришёл, кроме родителей. Ни одного звонка или смс: «Как ты?». Ни бойфренда, ни подружек. Никого. Только родители.       — Ты не такая, — сказал Эдвард.       — Я знаю. Потому что я — это я. Если эта девочка сейчас там, в моём теле, возможно, впервые в жизни вокруг нее будет толпа народу. Сын. Почему-то мне кажется, или я надеюсь, что они с Никитой подружатся.       Эдвард лежал рядом, и его холодная ладонь всё ещё сжимала мою. За окном стемнело окончательно, и только свет уличного фонаря пробивался сквозь занавески, рисуя на стене бледные полосы. Тишина была мягкой, уютной. Но я точно знала, у него на уме что-то ещё.       — Ты всё ещё хочешь вернуться в Россию? — спросил Каллен наконец.       Я повернула голову и посмотрела на него. Парень лежал на спине, глядя в потолок, и его профиль на фоне тёмного окна был острым и бледным.       — Конечно, — ответила я. — Я не передумала. Первый медицинский в Петербурге. Это мой план.       — Я знаю. Просто… Думал, может быть, ты захочешь остаться здесь.       — Здесь — это где? В Форксе?       — Со мной, — сказал он тихо.       Я приподнялась на локте и заглянула ему в лицо.       — Эдвард, я и так с тобой. Но я не могу просто сидеть и ждать, пока жизнь пройдёт мимо. Я должна что-то делать. Так уж я устроена, прости. В чём проблема?       Парень повернулся ко мне.       — Россия затянет тебя. Ты вспомнишь, кто ты, и решишь, что тебе там место, а не здесь. Не со мной.       Я села на кровати. Одеяло сползло с плеч, и я обхватила колени руками.       — Я не знаю, что будет, когда я туда попаду, — сказала я честно. — Может быть, меня накроет ностальгией. Может быть, я увижу знакомые улицы и пойму, что больше не могу без этого. А может, наоборот: пойму, что я уже чужая. Что моя Россия осталась в прошлом, а здесь моя жизнь. Я не знаю.       — Но ты хочешь попробовать…       Я посмотрела на него:       — Я должна. Иначе я никогда себе не прощу.       Эдвард сел рядом и взял мои руки в свои.       — Тогда мы поедем вместе. У меня есть две медицинские степени, почему бы не получить третью?       Я повернулась к нему и вдруг поняла: мы оба вымотаны. Разговорами о смерти, о моем сыне, о параллельных мирах, о Джаспере, о России — обо всём, что давило последние недели. А ведь на улице лето. И мы, чёрт возьми, можем позволить себе хоть один день просто побыть вместе.       — Знаешь что, — сказала я, садясь прямо. — Вообще-то у нас каникулы. Лето. И хотя мы вряд ли похожи на настоящих подростков…       — Совсем не похожи, — согласился Эдвард.       — …но почему бы нам не провести день только вдвоём? Без всех. Вообще всех. Только ты и я. Как нормальная влюблённая пара.       Эдвард приподнял бровь.       — И чем же мы займёмся?       — Не знаю. Всем тем, чем занимаются нормальные пары. Пойдём гулять, сходим в кино. Ты расскажешь мне о музыке, а я сделаю вид, что понимаю…       — Вообще-то, — сказал он, улыбаясь, — это я должен был тебе предложить свидание.       — Извини, опередила.       Он улыбнулся без тени тревоги.       — Хорошо. Давай проведём день как нормальная пара. Когда начнём?       — Завтра. С самого утра. Заедешь за мной на своём «вольво», как примерный парень. Я надену что-нибудь летнее и возьму солнцезащитный крем. Поедем на пляж.       — Солнцезащитный крем? В Форксе?       — Я оптимистка.       Эдвард засмеялся, целуя меня. Я вдруг поняла, что мы оба этого ждали. Не сложных разговоров, не судьбоносных решений. Просто одного счастливого дня.

***

      Утро выдалось серым и прохладным вопреки ожиданиям. Я стояла перед зеркалом и разглядывала себя. Лёгкое летнее платье, купленное во Флориде, с мелким цветочным рисунком, сидело идеально. Я покрутилась, поправила бретельку и улыбнулась своему отражению. У Беллы была хорошая фигура, которую та все время прятала под мешковатой одеждой.       Потом выглянула в окно. Тучи висели низко, тяжёлые, серые, готовые пролиться дождём в любую минуту. Я вздохнула, взяла с вешалки джинсовую куртку и накинула поверх платья. Лето в Форксе не радует теплом, а дарит лишь редкие солнечные дни между дождями.       Ровно в девять под окном заурчал знакомый двигатель. Я выглянула в окно, серебристый «вольво» стоял у обочины, а Эдвард уже выходил из машины. Он поднял голову, встретился со мной взглядом через стекло, и его губы дрогнули в улыбке.       Я схватила сумку и сбежала по лестнице. Чарли уже ушёл на работу, так что никаких допросов не предвиделось.       — Доброе утро, — сказал Эдвард, открывая для меня дверь машины. Я оставила короткий поцелуй на губах.       — Куда мы едем?       Эдвард тихо засмеялся и завёл двигатель.       — Сюрприз.       — Ты же знаешь, я не люблю сюрпризы.       — Этот тебе понравится. Обещаю.       Я откинулась на спинку сиденья и посмотрела на проплывающие за окном ели. Машина мягко скользила по дороге Форкса, шины шуршали по мокрому асфальту. За стеклом тянулся густой, спокойный лес. Тёмные силуэты елей, укрытые пасмурным небом, казались неподвижными и чуть сонными. Свидание. Настоящее.       Я мысленно повторила это слово, оно звучало непривычно, будто из чужой жизни, где всё было проще. Не помню, когда последний раз была на настоящем свидании.       Деревья начали сменяться редкими домами, а потом скалистым побережьем. Океан был серым и неспокойным, волны с шумом разбивались о камни. Мы ехали минут двадцать, и когда «вольво» свернул на узкую гравийную дорогу, я наконец спросила:       — Куда ты меня везёшь?       — Увидишь.       Дорога кончилась у небольшого дома, стоявшего прямо на берегу. Белые стены, тёмная крыша, большое окно, выходящее на океан. Никаких соседей, только ели и скалы. Я вышла из машины и замерла, вдыхая солёный воздух.       — Ты снял для нас дом? — я повернулась к нему и не удержалась от смеха.       — Тут нам никто не помешает, — ответил Эдвард, помогая мне выйти из машины. — Но если ты хочешь в кино, то можем поехать в кино…       Я покачала головой и засмеялась. Потом повернулась к океану и глубоко вдохнула. Солёный воздух, шум волн, мокрый песок под ногами и никаких лишних глаз, только мы вдвоём.       — Тут красиво, — сказала я тихо.       — Да, — согласился Каллен. — Тут красиво.       Он не смотрел на океан, а только на меня.       — Пойдём искупаемся, — сказала я, сбрасывая кеды прямо на крыльце. — Раз уж у нас личный пляж.       Эдвард посмотрел на меня со смесью удивления, любопытства и лёгкой паники.       — Вода ледяная. Это тебе не Флорида, Элина.       — Не будь занудой, Эдвард.       Парень открыл рот, чтобы возразить, но я уже спускалась по деревянным ступенькам, ведущим к пляжу. Песок был тёмным и влажным, океан — серым, как небо, и волны накатывали на берег с мерным, убаюкивающим шумом. Я скинула куртку, потом стащила через голову платье, оставшись в белье, и шагнула к воде.       — Ты серьёзно? — донёсся голос Эдварда сзади.       — Абсолютно.       Я вошла в воду по щиколотку. Холод обжёг, но это был хороший холод — бодрящий, пробирающий до мурашек, смывающий усталость. Я сделала ещё шаг, потом ещё, и волна лизнула мои колени.       Эдвард стоял у кромки воды, скрестив руки на груди, и смотрел на меня как на сумасшедшую.       — Ты не идёшь? — крикнула я, заходя по пояс. Дыхание перехватило от холода, но я только рассмеялась. — Или так и будешь пялиться на меня?       — Если ты хочешь, чтобы я составил тебе компанию в ледяной воде, я, конечно, могу. Но согреть тебя после нет.       — Эдвард, иди уже…       Он секунду поколебался, потом стянул рубашку прямо у кромки воды и вошёл в океан. Холодная вода коснулась его бледной кожи, но вампир даже не поморщился. Просто шёл ко мне, и волны разбивались о его тело, как о скалу.       Я протянула ему руку, наши пальцы соприкоснулись, и в тот же миг я рванула его на себя, утягивая под воду целиком. Эдвард не сопротивлялся. Когда он вынырнул, отфыркиваясь от солёной, как самый настоящий человек, я уже хохотала.       — Ты специально, — сказал Каллен, убирая мокрые пряди со лба.       — Конечно. — Я брызнула в него водой.       Эдвард покачал головой, и я увидела, как в его золотистых глазах мелькнуло что-то мальчишеское. А потом он брызнул в ответ.       — Эй! — Я закрылась руками, но вода уже попала в нос.       — Ты сама начала, — напомнил парень, и в его голосе звучало такое неприкрытое торжество, что я рассмеялась ещё громче.       Я попыталась сбежать, но вода была слишком плотной, а он слишком быстрым. Его руки поймали меня за талию, притянули к себе, и мы оба рухнули в набегающую волну. Мир на мгновение стал солёным, а потом я снова вынырнула, всё ещё в его объятиях. С волос стекала вода, ресницы слиплись, а он был так волнующе близко.       — Попалась, — прошептал Эдвард.       Я просто подалась вперёд и поцеловала его. Солёный вкус океана смешался с холодом его губ, и это было странно, дико, прекрасно. Эдвард ответил. Волны качали нас, словно мы тоже были частью океана, частью этого бесконечного серого простора.       Когда мы наконец отстранились, я всё ещё смеялась, уткнувшись лбом в его лоб, плеснула в него ещё раз, просто так, из чистой радости. Эдвард поймал мою руку, переплёл наши пальцы и вдруг, неожиданно для самого себя, улыбнулся широко, открыто, по-настоящему. А потом вдруг легко, без усилий подхватил меня на руки и закружил в воде, как ребёнка.       — Эдвард! — Я вцепилась в его плечи, смеясь. — Поставь меня на место!       — Не хочу.       Я засмеялась и обхватила его лицо ладонями.       — Ты ведёшь себя как мальчишка.       — Я сто лет не вёл себя как мальчишка. Кажется, я заслужил.       Волны продолжали накатывать, холодные и безразличные, а мы стояли посреди океана, как двое дураков, которые наконец-то позволили себе быть счастливыми.       Я вылезла из воды первой. Волосы прилипли к плечам, с них стекали холодные капли, а кожа покрылась мурашками. Я накинула валявшуюся на камнях куртку и обернулась. Эдвард вышел из океана следом за мной, вода струилась по его груди, блестела на предплечьях. В этот момент из-за туч вынырнуло солнце. Случайный луч, пробивший серую пелену, упал на его кожу, и Эдвард засверкал, будто его осыпали бриллиантовой крошкой. Тысячи крошечных искр вспыхнули на плечах, на скулах, на тыльной стороне ладоней. Я смотрела, не в силах отвести взгляд. Это было нечеловечески красиво. Нереально. Так, что перехватывало дыхание и хотелось прикоснуться, чтобы убедиться, что он настоящий.       — Ого, — выдохнула я, забыв про холод.       Эдвард замер на месте. В его глазах мелькнул страх.       — Тебя это пугает?       — Пугает? — Я шагнула к нему, мокрая, дрожащая, и коснулась его сверкающей ладони. — Нет, это красиво и странно. Мне бы хотелось понять природу этого явления, — сказала я, всё ещё держа его сверкающую ладонь в своей. — Почему так?       Эдвард тихо засмеялся и покачал головой:       — Ты серьёзно? Я сверкаю, как новогодняя ёлка, а ты хочешь говорить о науке?       — А когда ещё об этом говорить? — Я провела пальцем по его предплечью, оставляя дорожку на влажной коже, и искры вспыхнули ярче. — У людей кожа не состоит из кристаллических структур, способных преломлять свет подобным образом. У животных тоже. А у вас, да. Почему?       Эдвард вздохнул и сел на большой валун у кромки воды. Я устроилась рядом, подобрав под себя ноги и кутаясь в куртку. Солнце снова спряталось за тучами, и его кожа перестала сверкать, став просто бледной.       — Я не знаю точного ответа, — признался он. — У Карлайла есть несколько гипотез.       — Расскажи.       — Наша кожа, — начал он, глядя на серый океан, — не совсем кожа. В человеческом смысле. Она твёрдая, как мрамор, и холодная на ощупь, ты знаешь. Она практически не пропускает свет. В отличие от человеческой кожи, которая полупрозрачна и пропускает свет через слои эпидермиса и дермы, наша как кристаллическая решётка.       — Кристаллическая решётка? — задумчиво протянула я.       — Да. Клетки нашей кожи изменились после трансформации. Они больше не обновляются, как у людей, и становятся… Я не знаю, как это правильно назвать. Как будто каждая клетка — это крошечная призма. Когда на неё попадает солнечный свет, он преломляется и раскладывается на спектр. Отсюда этот эффект.       Я задумалась, переваривая услышанное.       — Значит, это не пигмент? Не меланин и не его вампирский аналог? Это структурная особенность?       — Да. Поэтому мы не загораем, не бледнеем и не краснеем. Цвет нашей кожи не меняется, она просто отражает свет иначе, чем человеческая.       — А глаза? У вас глаза меняют цвет в зависимости от голода. Это ведь не структурное изменение, это химический процесс, да? Я давно хотела спросить: как это работает?       Эдвард чуть повернул голову и посмотрел на меня с лёгкой улыбкой.       — Ты действительно хочешь обсуждать биохимию вампиризма прямо сейчас?       — Да, очень. А ты что предлагаешь? Заняться сексом?       — Элина! Глаза, — сказал Эдвард, — это отдельная тема. Но если коротко… Да, это химия. Когда мы пьём кровь, в организм поступают определённые вещества, в основном продукты распада гемоглобина. Они накапливаются в тканях, в том числе в радужке. У тех, кто пьёт человеческую кровь, цвет глаз становится алым из-за высокой концентрации железа и других элементов, характерных для человеческой крови. У нас, «вегетарианцев», рацион другой, поэтому цвет золотистый. А когда мы голодны, эти вещества расходуются, и глаза темнеют.       — Как батарейка, которая садится.       — Примерно.       — А если долго не пить кровь, глаза станут чёрными?       — Да. И зрачки расширятся, потому что организм будет пытаться уловить максимум света. Это как у хищников в темноте.       Я обхватила колени руками и уставилась на океан. В голове крутились сотни новых вопросов. Эдвард повернулся ко мне, и в его взгляде читалось что-то похожее на восхищение.       — Мы на свидании, а ты разрабатываешь протокол лечения вампиризма, судя по твоему выражению твоему лица?       — А что? — Я пожала плечами. — Вокруг океан и чайки. Идеальная обстановка для мозгового штурма.       Он засмеялся и обнял меня за плечи. Мы сидели на камне, глядя на серый океан, и я думала о том, что, возможно, только что нащупала что-то важное.       — Пойдём в дом, — сказал Эдвард, поднимаясь с валуна и протягивая мне руку. — Ты замёрзла.       Я не стала спорить. Мурашки давно покрывали плечи, а зубы начинали постукивать, хотя я старалась не подавать виду. Я взяла его ладонь, и мы пошли по песку к дому. Мои босые ноги увязали в мокром песке, ветер трепал волосы, а впереди, за стеклянной дверью, уже горел тёплый жёлтый свет.       Небольшая гостиная с камином, кресло, плед, на столике два стакана и термос. Я огляделась, стаскивая куртку и натягивая чью-то фланелевую рубашку, которая висела на спинке стула.       — Ты всё продумал, — сказала я.       — Старался. — Эдвард уже стоял у камина и разжигал огонь. Через минуту в очаге затрещали дрова, и комната наполнилась теплом и светом.       — Пошли в душ, — сказала я, протягивая ему руку. — Надо согреться и смыть соль. Я не буду тебя соблазнять.       Эдвард покачал головой, и я видела, как в его глазах боролись здравый смысл и желание.       — Но это неточно, — добавила я с улыбкой.       Эдвард тихо засмеялся и позволил увести себя в ванную. Я скинула рубашку, повесив ее на крючок на входе, оставшись в белье, и шагнула под горячие струи. Вода побежала по замёрзшим плечам, по спине, смывая соль и холод, и я тихо застонала от удовольствия.       — Ты идёшь?       Парень стоял в дверях всё ещё в мокрых брюках, наблюдая за мной. Во взгляде плескалось желание и какая-то болезненная нежность.       — Иди сюда, — сказала я мягче.       Эдвард выдохнул и шагнул вперёд.       — Да ладно тебе, Каллен. Что я там, собственно, не видела? Ну, сверкаешь ты на солнце. Это мы уже выяснили. А в остальном всё как у людей.       Эдвард покачал головой, но улыбнулся, выдохнул и шагнул вперёд. А потом, быстрее, чем я успела заметить, подхватил меня на руки, прижимая к кафельной плитке. Я ахнула, вцепилась ему в плечи и засмеялась в голос. Вода потекла по нам обоим, по моей раскрасневшейся коже и по его бледным плечам, по мокрым прядям волос, прилипшим к моим щекам и его лбу. Пар окутал нас, как тёплое одеяло.       — Ты сказала, что не будешь меня соблазнять, — напомнил он, опуская меня, но не размыкая рук. Мы стояли вплотную, под горячей водой.       — Я соврала, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Но если хочешь, я отойду на безопасное расстояние и буду мыться в гордом одиночестве.       Эдвард не отвёл взгляда:       — Не отходи.       И я не отошла. Мои пальцы замерли на пуговице его джинсов. Я подняла голову и встретилась с ним взглядом. В золотистых глазах плескалась борьба, которую я знала слишком хорошо. Желание и страх.       — Элина, пожалуйста, — повторил Эдвард дрожащим голосом, не понимая, о чем просит, чтобы я остановилась или чтобы продолжала.       — Элина, что? Мне остановиться?       Он закрыл глаза. Я видела, как дрогнули его ресницы, как напряглись мышцы на скулах.       — Не знаю, — прошептал Эдвард наконец. — Я правда не знаю. Я хочу тебя. Очень.       Покачав головой, расстегнула застежку лифчика и откинула его куда-то в сторону. Мне показалось, что он даже перестал сейчас дышать. Потом стащила трусики и выкинула их в ту же сторону. Меня, в отличие от этого столетнего мальчика, нагота не смущала абсолютно.       Я стояла перед ним, полностью обнажённая, и видела, как его глаза бегают по моему телу — от лица до груди, живота, бёдер. Эдвард смотрел на меня так, будто я была миражом. Будто боялся сделать шаг, и я исчезну. Его дыхание сбилось, кадык дёрнулся, когда он сглотнул.       — Ты прекрасна, — сказал Каллен хрипло.       Мои руки наконец расстегнули злополучную пуговицу, пытаясь стащить мокрую тяжелую ткань, но та никак не поддавалась. Эдвард на удивление помог мне, не отводя взгляда. Я взяла его руки, положила себе на талию.       Его ладони скользнули по моей спине, останавливаясь на пояснице, притягивая меня ближе. Я почувствовала его возбуждение. Он хотел меня. Я хотела его. И мы оба знали, что достаточно одного движения, и всё случится, но вся эта возня напоминала какой-то детский сад. Серьезно, я уговариваю столетнего мужика заняться со мной сексом?       Но Эдвард не сделал этого движения. Вместо этого он наклонился и поцеловал меня в плечо. Медленно, почти благоговейно. Его губы скользнули к ключице, к ложбинке между грудей, и я выдохнула, зарывшись пальцами в его мокрые волосы.       — Эдвард… — выдохнула я.       — Элина, — прошептал он, поднимая голову и заглядывая мне в глаза.       Он провёл ладонями по моим бёдрам, сжал ягодицы, притягивая к себе. Его пальцы очертили линию моей талии, поднялись к груди, и когда он коснулся моего соска, я тихо ахнула.       — Тебе нравится? — спросил Каллен, слегка улыбнувшись.       Я кивнула, не в силах говорить. Он наклонился и взял сосок в рот. Его язык описывал круги вокруг напряжённой точки, и я вцепилась в его плечи, боясь упасть. Вода стекала по моей груди, по его лицу, смешиваясь с нашим дыханием. Да, боже мой, оказывается, Каллен не так уж безнадежен!       Потом он поднялся, поцеловал меня в губы, и его рука скользнула между моих ног. Я замерла, ожидая проникновения, но он остановился у самого входа, просто касаясь пальцами влажной кожи, поглаживая, но не переступая границу, явно не совсем понимая что надо делать.       Я потянулась, обхватив его ладонью и почувствовала, как он вздрагивает от моего прикосновения. Эдвард прижался лбом к моему плечу, тяжело выдыхая.       — Ты сводишь меня с ума, Элина, — прошептал он.       — Хорошо, — ответила я, продолжая ласкать его. — Это взаимно.       Эдвард отстранился, перехватил мою руку, поднёс к губам и поцеловал пальцы. Парень подхватил под колени и приподнял, будто я ничего не весила. Я вскрикнула от неожиданности, но тут же рассмеялась, обвив руками его шею.       Он отнёс меня в спальню. Остановился у кровати, посмотрел на меня сверху вниз, я лежала у него на руках, завёрнутая в полотенце, с волосами, прилипшими к щекам.       — Поставь меня на ноги, пожалуйста! — попросила я.       Каллен выполнил мою просьбу, осторожно опустил меня на пол, придерживая за талию, пока я не встала твёрдо. Его руки всё ещё лежали на моих бёдрах, пальцы слегка сжимались, будто не хотели отпускать.       — А теперь ложись, — попросила я. — Не бойся. Ты не причинишь мне вреда.       Эдвард моргнул, удивлённый моим тоном, но послушался. Опустился на кровать, вытянулся на спине, глядя на меня снизу вверх. Его глаза были тёмными, полными ожидания и желания.       — Элина, — начал Каллен, но я приложила палец к его губам.       — Тсс… Никаких слов. Ты делаешь только то, что я скажу. Хорошо?       Эдвард неуверенно кивнул. Я видела, как вздымается его грудь, как напряглись мышцы живота, как он сжимает простыню пальцами, пытаясь сдержать себя. Он смотрел на меня жадно, не отрываясь, скользя взглядом по каждому изгибу. Я села на него верхом, чувствуя его возбуждение и как он дрожит подо мной. Ох, уж эти девственники!       Я поцеловала его в губы, чувствуя, как Эдвард подался вперёд, чтобы ответить, но я не дала, контролируя ритм. Сегодня я решала, когда углубить поцелуй, когда отстраниться.       — Не торопись, — сказала я, проведя языком по его нижней губе. — Мы никуда не спешим.       Я спустилась ниже. Поцеловала шею, ключицы, грудь. Провела языком по его соску, Эдвард дёрнулся, застонал, а я улыбнулась.       — Тебе нравится?       — Да, — выдохнул он.       — Что именно?       — Всё. Ты.       Я скользнула руками по его животу. Эдвард был полностью обнажён передо мной, твёрдый, готовый, сбитый с толку моей неспешностью. Я взяла его в руку, чувствуя, как он пульсирует в моей ладони. Провела пальцем от основания до головки, и Эдвард выгнулся, сжав зубы. Я поднялась, снова села на него верхом, но теперь чуть выше.       — Посмотри на меня, — приказала я. — Всё хорошо?       Эдвард поднял глаза, его зрачки расширились, когда он увидел меня сверху. А потом медленно кивнул. Я поднялась на коленях, взяла его член и направила к своему входу. Чувствовала, как он напрягается подо мной, как его пальцы впиваются в подушку, как он сдерживает дыхание. Я улыбнулась и медленно, очень медленно, опустилась на него.       Эдвард протяжно застонал, выгибаясь подо мной. Мы оба замерли, смотря друг другу в глаза, чувствуя, как наши тела соединились в одной точке. Я начала двигаться. Медленно, с длинными, глубокими движениями, полностью контролируя ритм, глубину, скорость. Я чувствовала, как он наполняет меня, чувствовала, как его дыхание сбивается, как он приподнимает бёдра навстречу, но я не позволяла ему ускориться.       — Нет, — сказала я, прижимая его за плечи. — Лежи. Я сделаю всё сама.       Каллен подчинился. Лежал неподвижно, позволяя мне брать то, что я хочу. Я двигалась на нём, меняя ритм. Эдвард закрыл глаза, и я увидела, как по его скулам пробегает судорога. Он был на пределе. Я чувствовала, как внутри он пульсирует, как близок к разрядке. Но я не хотела, чтобы это заканчивалось и замедлилась снова.       Эдвард сжал зубы так сильно, что побелели скулы. Я видела, как он борется с собой, как его мышцы напрягаются, как он с трудом сохраняет контроль. И это было самым красивым, что я когда-либо видела. Тогда я позволила себе отпустить контроль. Начала двигаться быстрее. Эдвард не протянул долго, он и так старался продержаться дольше, чем я рассчитывала, кончил с глухим, гортанным стоном, выгнувшись подо мной, сжимая простыни в кулаках, разрывая их, даже не коснувшись меня. Это стало последней каплей, волна удовольствия накрыла нас обоих.       Я замерла на нём, тяжело дыша. Его руки наконец упали, он обнял меня, прижал к себе, и мы лежали так, сплетённые, мокрые, разбитые.       — Ну вот, — прошептала я. — Ты больше не девственник, и все остались живы.       Эдвард тихо засмеялся.       — Но знаешь что?       — Что?       — Это было идеально.

***

      Я лежала в объятьях Эдварда, который согрелся под моим прикосновением, и, глядя куда-то в пустоту, перебирал мои волосы. Его юное лицо было спокойным, почти безмятежным, но какой-то невысказанный вопрос повис в воздухе.       — Тот парень в Фениксе… — задумчиво произнёс Каллен. — Тебе с ним тоже было хорошо?       Я села на кровати. Одеяло сползло с плеч, но я не стала его поправлять. Эдвард повернул голову. Я почувствовала, как внутри закипает злость.       — Может, стоило спросить до, раз тебя это так гнетет!       — Я не хотел…       — Ты хотел. Иначе бы не спросил.       Я встала с кровати и ходить взад-вперед в поисках одежды. Движения были резкими, злыми, я не могла их контролировать.       — Элина…       — Да, Эдвард? — перебила я, натягивая рубашку, потому что мои вещи валялись непонятно где. — Мне было с ним хорошо. Он не задавал идиотских вопросов после секса!       Я запнулась, глядя на его красивое растерянное лицо, и вдруг почувствовала, как гнев отступает, оставляя за собой только пустоту и усталость.       — Ты бы хотел, чтобы тут была девственная кровь? — прошипела я. — А ты слегка слетел с катушек? Ты знал, что я не девственница с самого начала!       Эдвард сел на кровати. Его лицо было бледнее обычного, и в глазах стояла боль, которую тот даже не пытался спрятать.       — Прости, — сказал он наконец. — Это был… дурацкий вопрос. И ты права, я ревную.       — Да. Очень дурацкий.       Я стояла у окна, скрестив руки на груди. Океан за стеклом всё так же накатывал на берег, равнодушный ко всему. Я подошла к кровати и села рядом с ним.       — Эдвард, я выбрала тебя. Я здесь, потому что люблю тебя. Но иногда ты делаешь всё, чтобы оттолкнуть меня. Например, как сейчас. Если тебе нужна невинная девочка, — сказала я, глядя ему прямо в глаза, — то стоило поискать кого-то другого. В школе полно шестнадцатилетних девственниц, которые краснеют от слова «секс» и мечтают, чтобы прекрасный принц увёз их на белом коне.       — Я знаю, — ответил он спокойно.       — Тогда перестань думать, что мой опыт — это что-то, что ты должен простить. Мне не нужно твоё прощение. Мне нужно, чтобы ты принял меня такой, какая я есть, со всем багажом. Иначе у нас ничего не будет работать.       Эдвард долго молчал, глядя на наши переплетённые пальцы. Потом поднял глаза и сказал:       — Я принимаю. Но иногда мне сложно осознать, что ты мудрее и опытнее. Что ты прожила целую жизнь до меня. И да, ты права, я ревную тебя до чёртиков к этому неизвестному парню, к моему брату, даже иногда к чертовому Майку Ньютону…       — Майк Ньютон? Серьёзно? Я не соблазняю младенцев.       Я вздохнула и расхохоталась, позволяя ему увлечь меня обратно на кровать.       — Ладно, — сказала я, примерительно. — Давай. Я же вижу, что ты хочешь. Я не против поговорить на эту тему. Спрашивай, пока я добрая. Думаю, тебе это нужно, иначе твой мозг взорвется.       Он чуть поколебался, потом начал осторожно, словно ступая по тонкому льду:       — Ты и твой муж…       — Да, мы оба были девственниками, если ты про это. Нам действительно было семнадцать, когда мы начали встречаться. И наш первый раз… Это было катастрофой, Эдвард. — Я всё ещё улыбалась, но теперь уже над собой. — Мы оба ничего не умели, ничего толком не знали, оба нервничали, но делали вид, что всё нормально, хотя на самом деле всё было ужасно. Я потом неделю ходила и думала: «И вот от этого все с ума сходят?». Со временем стало лучше, гораздо лучше.       Эдвард кивнул, обдумывая мои слова, а потом задал следующий вопрос ещё осторожнее:       — А другие мужчины у тебя были? Кроме Алексея?       Я повернула голову и посмотрела на него.       — Тебе нужна эта информация?       — Я не знаю, — честно ответил парень. — Может быть, нет.       Я пожала плечами и ответила без стыда:       — Да. Был один мужчина. Мы познакомились незадолго до смерти Алексея, но начали встречаться после. Это было скорее про секс, чем про отношения. Мы оба понимали, что это никуда не ведёт. Я была тогда не в себе, и секс с ним помогали мне отключился ненадолго.       Эдвард слушал молча, не перебивая. Я повернулась к нему и заглянула в глаза.       — Ну что, легче тебе стало?       — Не знаю, — сказал он, притянув меня к себе в объятья. — Наверное, да.       Женя. Я не вспоминала о нем уже очень давно.       Я сбежала от него в Псков. Буквально собрала вещи, прихватила сына и уехала на первом же поезде. Женя был сломанным. Глубоко и безнадёжно. В нём была какая-то холодная ярость, которая никогда не выплёскивалась наружу, но всегда кипела под поверхностью. Он никогда не бил меня, даже не пытался. Но я знала, что мог.       Лёша… Лёша был другим. Он тоже мог быть жёстким, мог быть резким. Он умел ранить словами и не всегда извинялся. Но даже в самые худшие моменты в нём оставалось что-то человечное. Он мог накричать, а через час обнять. Мог уйти, хлопнув дверью, но всегда возвращался. Алексей был человеком со всеми своими недостатками, со всей своей дуростью, он действительно любил меня.       А Женя… Женя не любил. Он владел, думал, что это одно и то же, но я-то знала разницу.       Женя был следователем. Он смотрел на мир через прицел вечной подозрительности. Мы познакомились, когда его привезли ко мне в больницу с ножевым ранением. Он полез в драку, которую сам же и спровоцировал, и получил в бок. Я латала его в приёмном покое, а Женя смотрел на меня своими холодными, оценивающими глазами и отпускал едкие комментарии о моих швах. А я молча зашивала его и думала: «Тяжёлый случай».       Потом он пришёл снова якобы на перевязку, а на самом деле, чтобы пригласить меня на кофе. Я неожиданно согласилась. Женя был одержимым своей работой. Он был жестоким с теми, кого считал виновными. Я слышала, как он разговаривал по телефону. Как говорил о подозреваемых. Как разговаривал с коллегами, с кем угодно, кто попадал под его пресс. Он умел давить так, что люди быстро ломались. Лёша тоже так умел, но он всегда чувствовал эмоции людей, сопереживал им, даже когда приходилось причинять боль, Женя нет.       Но я его не боялась, и он это знал.       Я сама не была припевочкой. Во мне тоже было что-то тёмное, что-то, что откликалось на его холод и ярость. Мы были два хищника, которые узнали друг друга в толпе. И именно поэтому нас тянуло друг к другу, а вместе мы шли на дно. Он не пытался меня сломать, Женя пытался меня разжечь. И у него получалось. С ним я становилась злее, резче, безжалостнее. Он будил во мне то, что я предпочла бы оставить спящим. И однажды поняла, что мы просто убьём друг друга.       В самом начале, когда он впервые попытался на меня надавить, кажется, это был спор о том, могу ли я уехать на выходные одна, я спокойно посмотрела ему в глаза и сказала: «Женя, если ты хоть раз поднимешь на меня руку, ты однажды не проснёшься». Он не испугался угрозы, но его явно удивил мой спокойный тон. И Женя понял, что я не шучу с ним.       Но я не питала надежд на его счёт. Он не был человеком, который может измениться. Его жестокость была самой его сутью. И однажды я поняла, что не хочу быть рядом, когда эта суть вырвется наружу. У меня был ребенок, я не могла так рисковать им. Поэтому я собрала вещи и уехала в Псков без объяснений и прощаний. Он не пытался меня вернуть. Наверное, знал, что это бесполезно.       Почему я никогда не могла выбирать нормальных мужчин?       Я перевела взгляд на Эдварда. Я лежала рядом с мужчиной, который мог разорвать меня голыми руками, и чувствовала себя в безопасности. В этом была какая-то страшная ирония.       Пока я спасала людей, мои мужчины убивали. За каждым из них — реки крови. За каждым — тени жертв. И всех их я любила. Может, в этом была какая-то закономерность? Может, я подсознательно выбирала тех, кто был способен на насилие, потому что сама жила на грани. Может, меня тянуло к тем, кто не боялся тьмы, потому что я сама в ней жила?       Я повернулась на бок и еще раз посмотрела на него, протянула руку и коснулась его щеки.       — Эдвард, — позвала я тихо.       — Мм?       — Расскажи о себе.       Он повернул голову и встретил мой взгляд. В золотистых глазах мелькнуло удивление.       — Ты знаешь обо мне всё.       — Я знаю факты, — сказала я. — Ты родился в Чикаго в 1901 году, умер от испанки в семнадцать. Карлайл обратил тебя. Ты был одинок сто лет. Ты читаешь мысли и играешь на рояле. Но я хочу услышать от тебя не факты, а настоящего тебя.       Эдвард долго молчал, и я уже подумала, что он откажется. Но потом вампир заговорил:       — Я был единственным ребёнком в семье. Моя мать Элизабет была очень красивой и очень доброй. Отец Эдвард-старший юристом. Мы жили в хорошем доме, у нас была библиотека. Я любил читать, ходил в школу для мальчиков. Я мечтал стать пианистом, но отец считал это несерьёзным, хотя оплачивал уроки музыки. Он хотел, чтобы я пошёл по его стопам.       — Ты был счастлив?       — Да, по-своему. Я не знал другой жизни, и мне казалось, что всё правильно. Школа, дом, музыка по вечерам. Я даже не думал, что что-то может измениться.       — А потом пришла испанка? — спросила я тихо.       — Первым заболел и умер отец. Я за ним, мама через неделю после меня. Она не отходила от моей постели, хотя сама уже едва стояла на ногах.       — Ты помнишь это?       — Смутно. Жар, бред, боль. Помню, как она держала меня за руку. Помню её голос. Она просила Карлайла спасти меня. И он спас, как умел.       Я взяла его ладонь и поцеловала.       — Ты боялся?       — Нет, я уже умирал. Мне было всё равно. А потом пришла боль. Самая сильная, какую я когда-либо испытывал. Три дня агонии, пока яд превращал меня в это. — Он чуть приподнял руку, и лунный свет скользнул по его бледной коже. — Когда всё закончилось, я открыл глаза и понял, что больше не человек. Что я никогда не увижу мать, она умерла через несколько часов после того, как Карлайл увёз меня.       — Ты жалеешь?       — О том, что не попрощался? Да, иногда.       Я прижалась щекой к его плечу. Эдвард повернулся ко мне и обнял. Его холодные руки сомкнулись за моей спиной, и я почувствовала, как он выдыхает. Я подняла голову и поцеловала его в уголок губ.       — В первые годы, после обращения, я покинул Карлайла, потому что не мог совладать с жаждой. Совсем. Не понимал почему должен жить, как он мне говорит. Я слышал мысли людей, знал всё худшее, что они думают друг о друге и о себе, и говорил себе, что они этого заслуживают. Что мир станет чище без них.       Вампир замолчал. Я положила ладонь на его грудь туда, где не билось сердце.       — Я решил, что буду охотиться на убийц и насильников, — продолжил Эдвард тише. — Тех, кто заслуживал смерти по любым меркам. Я выслеживал их, читал мысли, находил подтверждения их вины и убивал. Думал, что это справедливость. Что я — орудие правосудия. Но ничем не был лучше их. Я был таким же убийцей, только притворялся, что у меня есть право судить. Но это была ложь. Я убивал не ради справедливости, а ради крови. Мне нужна была кровь, и я находил оправдания, чтобы пить её. Я убедил себя, что мои жертвы чудовища. Но чудовищем был я.       Я молчала, переваривая его слова. За окном шумел океан, волны накатывали на берег, и в их ритме было что-то убаюкивающее.       — Сколько? — спросила я.       — Много. Я не считал. Два года. Может, больше. Потом я вернулся к Карлайлу, потому что мне стало тошно от себя самого.       — Ты жалеешь?       — Каждую секунду. — Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах отражался лунный свет.       — Я не осуждаю, — сказала я тихо. — Я не святая, Эдвард. Я жила с человеком, который был связан с криминалом. Я знала, что он делает что-то незаконное, и закрывала глаза. Я сама — часть тьмы.       — Ты спасала людей.       — Я не Карлайл, и не хотела никого спасать. Мне никогда не снились благодарные пациенты или слёзы счастья у их родственников. Я не шла в медицину, потому что хотела служить человечеству или искупать какие-то грехи.       Я повернула голову и встретила его взгляд.       — Всё было проще и эгоистичнее. Я пошла в медицину из-за отца, но мне нравилось побеждать. А хирургия была самой сложной игрой из всех, что я знала. Это был азарт. Чистый, незамутнённый азарт, как у игрока, который ставит всё на кон, потому что уверен в своей карте. Ты говоришь, что я спасала людей. Но я не думала о них как о людях. Я их как людей вообще не воспринимала в операционной. Там были только я и смерть, а пациент был полем боя, иногда просто пушечным мясом. Я злилась, когда что-то шло не так. Как злится игрок, который проиграл партию.       Каллен долго смотрел на меня, а потом уткнулся лицом в мои волосы.       — Ты самая сложная женщина из всех, что я встречал и самая честная. Я не заслуживаю тебя, — прошептал он.       — Это не тебе решать, — ответила я. — Я сама решаю, кого заслуживаю.       Я притянула его к себе полного боли, которую он носил в себе больше века. Мои ладони легли на его щёки, и я медленно поцеловала его:       — Ты хороший мальчик, Эдвард Каллен, — прошептала я, отстраняясь ровно настолько, чтобы он мог видеть мои глаза. — И ты не должен себя наказывать. Ты это не выбирал.       Он моргнул, словно на мгновение усомнился в услышанном. В его золотистых глазах промелькнуло нечто между недоверием и хрупкой надеждой, которую он сам не решался признать и тем более впустить.       — Я убивал.       — Да, ты убивал. Ты был жесток, зол и одинок. И ты до сих пор носишь это в себе, как камень на шее. Но посмотри на себя сейчас. Ты много лет не прикасался к человеческой крови. Ты борешься с жаждой каждый день и побеждаешь. Это не поступки чудовища.       — Но прошлое…       — Прошлое — это прошлое, — перебила я. — Ты не можешь его изменить. Никто не может. Но ты можешь выбрать, кем быть сейчас, и ты выбрал.       Я подалась вперёд и поцеловала его глубоко, требовательно, так, чтобы он почувствовал, что я не боюсь его. Эдвард ответил сразу, и его холодные ладони легли на мою талию. Я потянула его за собой, и он пошёл без колебаний и вопросов, без того вечного внутреннего спора, который так долго держал его на расстоянии. Я чувствовала, как его пальцы скользят по моей коже, как его дыхание становится чаще, как Эдвард Каллен наконец-то позволяет себе то, что не мог позволить ни разу за сто лет.