Тот, кто запомнил тишину

Эндрю помнил это не как воспоминание, а как осколок. Ему было семь лет, и он сидел на бетонном полу в коридоре приюта «Сент-Джеймс», прижимая к груди свои колени. За дверью со скрипучей табличкой «Директор» решалась его судьба. Очередная приёмная семья вернула его, как бракованный товар, и сейчас его должны были отправить обратно — в общую группу, к тем, кого никто не берёт. Эндрю уже знал, что это значит. Новая семья не появится. Он останется здесь навсегда, пока не вырастет и не станет никому не нужным взрослым, таким же, как те, что били его по ночам. Он слышал голос директора через тонкую стену: «...проблемный ребёнок, отказывается говорить, кусается, мы не можем гарантировать...» Эндрю закрыл глаза и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была знакомой. Она не пугала. — Ты чего такой грустный? Голос был тихим, почти шёпотом. Эндрю дёрнулся и поднял голову. Перед ним стоял мальчик. Слишком худой, с растрёпанными рыжими волосами, которые вились на концах, и глазами... странными глазами. Один карий, другой голубой — Эндрю никогда не видел таких. На руках мальчика виднелись синяки, свежие, будто их поставили только вчера. — Уйди, — сказал Эндрю. Или хотел сказать, но голос не слушался. — Я Натаниэль, — представился мальчик, садясь рядом с ним на бетонный пол. — Мне восемь. Я здесь уже год. Знаешь, почему меня никто не берёт? Эндрю не ответил. Он смотрел на дверь, за которой решалась его жизнь. — Потому что я кусаюсь, — продолжил Натаниэль. — И ещё я говорю на французском, когда злюсь. Это их пугает. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — А ты? — Меня бьют, — сказал Эндрю, сам не понимая, зачем говорит это незнакомому мальчику. — Я их кусаю. Они возвращают меня. Натаниэль замолчал. Эндрю почувствовал, как его рука сжалась в кулак, и впервые за долгое время ему захотелось ударить кого-то просто так, потому что этот мальчик смотрел на него с жалостью, а он ненавидел жалость. Но Натаниэль не стал его жалеть. — Я знаю, что такое быть возвращённым, — сказал он. — Меня возвращали пять раз. На прошлой неделе я сломал одному из них палец. Он хотел залезть ко мне в постель. Эндрю резко поднял голову. В глазах рыжего мальчика не было страха. Был холод — такой же, как у самого Эндрю. — Ты сломаешь им пальцы? — спросил Натаниэль. — Если они придут, — ответил Эндрю. — Тогда я помогу тебе, — сказал Натаниэль и, вытащив из кармана старую, мятую фотографию, сунул её в руку Эндрю. — Это я и мой друг. Его зовут Ичиро. Он единственный, кто знает, как я живу. Я хочу, чтобы ты тоже знал. Эндрю посмотрел на фото — два мальчика, рыжий и темноволосый, обнимались на фоне старого дома. Натаниэль улыбался. Настоящей, искренней улыбкой. — Зачем ты мне это показываешь? — спросил он. — Потому что ты похож на меня, — сказал Натаниэль. — У тебя такой же взгляд, как у меня, когда я прячусь в шкафу. Ты тоже хочешь, чтобы тебя нашли. Но ты боишься, что тебя найдут неправильные люди. Он повернулся к двери директора и, прищурившись, сказал: — Мне нужно тебя кое-куда отвести. — Куда? — К пчёлке Би. Она здесь работает по вторникам. Она не такая, как другие. Она смотрит на детей не как на мусор. Эндрю хотел сказать, что это бесполезно, что его никто не возьмёт, что он уже сломался и не верит взрослым. Но Натаниэль уже схватил его за руку — цепко, больно, почти как те, кто бил его, но по-другому. В этом прикосновении была настойчивость, а не жестокость. — Идём, — сказал Натаниэль. — Я знаю, как к ней пробраться. Иди за мной и молчи. Они бежали по длинным коридорам приюта, прячась от воспитателей. Натаниэль знал все закоулки — все двери, которые открывались без ключа, все лестницы, которые вели в нужное крыло. Когда они ворвались в комнату, где сидела женщина с мягкими глазами и короткой стрижкой, Натаниэль толкнул Эндрю вперёд и сказал: — Его зовут Эндрю. Он хороший. Возьмите его к себе. Пожалуйста. Бэтси Добсон подняла глаза от бумаг и посмотрела на них. Она увидела двух перепуганных мальчиков: одного — сжавшегося и готового сбежать, другого — стоящего в дверях с видом защитника, который готов драться за чужую жизнь, даже если свою уже проиграл. — Почему ты просишь за него? — спросила она у Натаниэля. — Потому что он не должен оставаться здесь, — ответил Натаниэль. — Я могу остаться. Я привык. А он — нет. Ему нужна вы. Ему нужен кто-то, кто не ударит. Эндрю почувствовал, как его глаза начали щипать. Он не плакал никогда. Он дал себе слово, что не будет плакать, что бы с ним ни делали. Но сейчас, глядя на этого странного рыжего мальчика, который стоял в дверях и буквально продавал его этой женщине, он почувствовал, что стена внутри него начинает трескаться. Натаниэль подошёл к нему и, наклонившись, шепнул на ухо: — Держись. И если она возьмёт тебя — ни за что не возвращайся. Слышишь? Эндрю кивнул, не в силах произнести ни слова. — Запомни меня, — сказал Натаниэль, уже отходя к двери. — Я тот, кто тебя вытащил. Если я однажды понадоблюсь, я буду в том же месте, где мы встретились. Я всегда там. Он ушёл. И больше Эндрю никогда его не видел