Там, где сходятся миры

2015 год( за два года до основных событий)

Пыль. Она въелась в складки хлопковой рубашки, легла седым налетом на темные волосы, собранные в небрежный хвост, и терпким привкусом осела на губах. Эйлин стояла на краю раскопа и смотрела на экран телефона. Сигнал здесь был капризным, эфемерным. Но сейчас, в редкий момент слабых двух полосок, она набрала номер сына. Голос Минхо, когда он ответил, прозвучал немного приглушенно, словно доносился из-за толстой стены, но узнаваемо – чуть ворчливый тембр, который она обычно сравнивала с урчанием большого кота. – Мам? – Голос Минхо пробился сквозь помехи, низкий, чуть хрипловатый, как всегда, когда он не выспался. Знакомый до боли. Эйлин не смогла сдержать улыбку, мгновенно смывшую усталость. Она прислонилась к шаткому столу с картами, оставив на пыльном стекле четкий отпечаток ладони. – Солнышко! Ты как? Живой еще? – Голос ее звучал легко, но подспудная тревога была заметна им обоим. На другом конце фыркнули. – Живой. Пока. Кормят нормально. Лекции... ну, лекции как лекции. Скучно, но терпимо. – Пауза. Эйлин знала эту паузу. Он что-то обдумывал, копался в себе. – Слушай... ты не поверишь. Я тут... Чана встретил. Бан Чана. Помнишь? Из Сиднея. Эйлин замерла. Сидней... Солнце, океанский ветер, дикие вопли двух пацанов, носившихся по их двору, пока она с Минджэ копались в старых черепках. –Чан? – переспросила она, голос вдруг стал выше. – Тот самый Чан? Бан Чан? Ох, Минхо, это же... Это же здорово! – Искренняя радость прорвалась наружу. – Как он? Тоже учится? – Да, – ответил Минхо, и в его голосе Эйлин услышала что-то новое – растерянность, смешанную с облегчением. – Тот самый. На том же курсе. Все такой же...неугомонный. Не дает забиться в угол и киснуть. – Она ясно представила, как он сейчас морщит нос, откидывая непослушную вишневую прядь со лба – жест, не изменившийся с детства.        – Сынок, я так рада! – Эйлин рассмеялась, и смех прозвенел в пустынной тишине. –Держись за него, ладно? – Она жаждала расспросить – как Чан, что говорит, как они встретились, но ее взгляд поймал движение. Минджэ шел к ней быстрыми шагами вдоль края раскопа. Его обычно спокойное, сосредоточенное лицо было напряжено до предела, в руках он бережно, почти трепетно, держал что-то небольшое, темное, завернутое в серую ткань. Их глаза встретились – в его взгляде читалась не просто тревога, а ледяной, первобытный страх, тот, что заставлял сердце биться чаще еще до осознания причины. Эйлин нахмурилась, сердце екнуло. – Минхо, солнышко, мне срочно надо бежать, – быстро проговорила она, голос стал жестче, деловитее. – Тут... находка важная. Отец зовет.        – Мам, подожди... – недовольно начал он, но она перебила, вкладывая в слова всю материнскую силу, всю нежность, которую не успела показать за годы разлук.        – Нет, правда срочное дело. Береги себя. Ты слышишь меня? Связь отвратная. – Она сделала паузу, глотая комок в горле. – И передай Чану мой привет. Я рада, что вы снова вместе. Очень рада. Люблю тебя, сынок. – Я... тоже. Береги себя, мам, – его голос прозвучал чуть надтреснуто, и связь оборвалась. Эйлин на секунду замерла, сжимая теплый телефон, будто пытаясь удержать последний отзвук его голоса. Потом резко выдохнула и повернулась к мужу. – Что случилось? – спросила она тихо, глядя на сверток в его руках.        Минджэ был уже рядом. Вечерний ветер трепал его седеющие на висках волосы, поднимая облачко пыли у ног. В его руках, бережно завёрнутый в ткань, лежал осколок керамики – остракон. Небольшой, но невероятно тяжелый для своего размера от ощущения древности, что от него исходило. Поверхность была покрыта выцветшими, но четкими иероглифами, нацарапанными рукой, полной отчаяния или предупреждения.        –Нашли в новом слое. Там, где не должно было быть... ничего подобного, – голос Минджэ был низким, напряженным. Он не отрывал взгляда от осколка. – Это... плохо, Эйлин. Очень плохо. Женщина наклонилась ближе, забыв о пыли. Ее пальцы, привыкшие к тонкой работе с хрупкими артефактами, дрогнули, не решаясь прикоснуться. Воздух вокруг них словно сгустился, наполнившись запахом сухой глины. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок, не связанный с вечерней прохладой. – Насколько плохо? – прошептала она.        – Настолько, что здесь скоро будет неспокойно, – Минджэ резко поднял глаза. В его взгляде горел не научный азарт, а настоящий страх. Он быстро, почти судорожно, завернул осколок обратно. – Гораздо раньше, чем мы думали. И не только здесь. Это... больше, чем местное предзнаменование. Он оглянулся на темнеющие холмы, на первые звезды. Крики ночных птиц звучали резко, тревожно. – Надо срочно связываться с Советом, – сказала Эйлин твердо, беря себя в руки. Археолог победил мать, но холодный страх за сына уже пустил корни глубоко внутри. Она посмотрела на темный сверток, потом в бескрайнюю, поглощающую свет пустыню. Мир внезапно показался хрупким, как тот осколок в руках мужа. И где-то далеко, за тысячу километров, в старых стенах академии, ее мальчик, только что нашедший кусочек счастливого прошлого, стоял на краю чего-то темного и неведомого, даже не подозревая об этом.