Там, где сходятся миры

Последние кроваво-золотые лучи солнца, вышедшего после обеда, пробиваясь сквозь высокие стрельчатые окна общежития, рисовали на стенах длинные, искаженные тени, окрашивая каменные плиты коридоров в теплые, угасающие оттенки охры и пурпура. Воздух густел, наполняясь предвкушением ночи. Комната Чанбина и Минхо была островком контрастов. Одна половина – почти стерильный порядок: книги на полке стояли строго по высоте, стол сиял пустотой, нарушаемой лишь матовой поверхностью закрытого ноутбука да глиняной кружкой с остатками ягодного чая, темнеющего на дне. Ли всегда находил успокоение в этой предсказуемости, четких границах, где каждая вещь знала свое место, как солдат в строю. Другая половина – неизбежный творческий хаос Чанбина: гитара, прислоненная к стене под немыслимым углом, листы, испещренные карандашными заметками, мятая черная футболка, небрежно брошенная на спинку стула, и пара поношенных кроссовок, явно не первой свежести, торчащих из-под кровати. Казалось сам хаос здесь дышал. Запах бумаги кожи смешивался здесь с легким шлейфом мужского дезодоранта. Для Минхо этот бардак был не раздражителем, а живым фоном, признаком присутствия друга, его энергии. Ли полулежал на своей кровати, опершись спиной о стену. Вишневые пряди выбивались из небрежного хвоста, падая на лоб и цепляясь за длинные ресницы. Он сосредоточенно листал что-то на экране телефона, его губы были слегка поджаты, а взгляд, острый и внимательный, будто пробивался сквозь цифровой шум к чему-то важному, скрытому за пикселями. Новостной портал академии пестрил заметкой, официальный некролог. Мысли Минхо путались, натыкаясь на стену незнания. Молчание комнаты нарушал лишь сухой шелест его пальцев по стеклу экрана и тихое ворчание Чанбина, пытавшегося справиться с галстуком. Сам Со стоял перед зеркалом в приоткрытой двери ванной комнаты, придирчиво разглядывая свое отражение. Он был одет нарядно, но без вычурности: темные, хорошо сидящие джинсы, чистая, чуть жестковатая на ощупь белая рубашка с расстегнутым воротом, через который виднелась тонкая серебряная цепочка – холодная капелька на теплой коже ключицы. Чанбин завязывал галстук с сосредоточенным видом человека, явно не привыкшего к этому аксессуару. Шелк упрямо выскальзывал из пальцев, отказываясь формировать нужный узел. — Чертов узел... — его голос донесся из ванной, приглушенный кафелем, отдаваясь легким эхом. Оно повторило последнее слово с насмешливым шипением. — Кто вообще это придумал? Удавка какая-то, а не аксессуар. Минхо даже не поднял глаз от экрана. Его пальцы продолжали скользить по стеклу с монотонным, убаюкивающим шуршанием. — Криворукий просто — отозвался он ровным, слегка сонным голосом, похожим на потрескивание углей и рассмеялся, когда услышал возмущенное "Ну спасибо!" от Чанбина. — Серьезно, Бин, Сильви твои закорючки на шее вряд ли так уж важны. Она ведь на тебя смотрит. Чанбин высунул голову из ванной, галстук болтался на шее. Лицо выражало крайнее недовольство. На лбу выступила легка испарина. — Ага, а потом она скажет, что я выгляжу как студент-первокурсник на собеседовании в забегаловку. Нет уж, — Он снова скрылся за дверью. — Видел мои черные носки? Не те, дырявые. Нормальные? Минхо наконец поднял взгляд от телефона, медленно обвел взглядом свою безупречную половину комнаты, затем перевел взгляд на территорию Чанбина. Остановился на гитаре, прислоненной к стене. Под ней как раз валялся одинокий черный носок. — Под гитарой, — констатировал он сухо, кивнув на неё. — И да, похоже, он только один. Где второй – я не знаю. Чанбин выглянул, увидел носок и ахнул с облегчением, звук получился громким и нелепым: — Спасибо! — Он подхватил носок. — А второй... — Он задумался, почесав затылок, затем махнул рукой, отбрасывая проблему. — Ладно, надену серые. Небо же не упадет, — Он скрылся обратно, бормоча что-то про «невидимых воров». Минхо лишь фыркнул в ответ, но ничего не сказал, снова погрузившись в телефон. Через минуту послышался громкий, торжествующий вопль из ванной: — Завязал! — Чанбин буквально выпорхнул из ванной и гордо выставил грудь вперед, демонстрируя, как чемпион на пьедестале, результат своих усилий. Минхо поднял большой палец вверх и одобряюще кивнул. Со, окрыленный успехом, неспешно подошел к своему захламленному бумагами столу. Его взгляд упал на любимую керамическую кружку с потрескавшейся эмалью. Механически протянул руку, намереваясь отхлебнуть остатки утреннего кофе – глоток бодрости перед вечером. Но пальцы ощутили невесомость. Он поднес кружку к глазам, заглянул внутрь и нахмурился, увидев лишь сухие коричневые разводы на дне. — Я же оставил полчашки… Это ты? — Он повернулся к Минхо, который наконец оторвался от телефона. Тот лишь медленно, преувеличенно невинно, пожал плечами. Его глаза блеснули озорством, а уголки губ предательски поползли вверх, формируя едва сдерживаемую, ехидную усмешку. — Обвинения голословны, — парировал он с подчеркнутой серьезностью, поднимая палец и указывая им в сторону окна. — Доказательств ноль. Виновен кот. За окном, залитый последними алыми лучами заходящего солнца, на теплом деревянном подоконнике действительно нежился рыжий полосатый кот. Он был воплощением невинности и спокойствия: мурлыча, кот старательно вылизывал пушистую лапу, будто и не ведал о кофейных интригах внутри. Чанбин только покачал головой, явно не веря в кошачью проделку, но не желая ввязываться. — Ага, понятно, — протянул он, и вдруг его взгляд упал на другую кружку, стоявшую рядом с ноутбуком. Лицо Чанбина озарила хитрая улыбка. — Тогда уж этот же самый кот допьет и твой чай! — С этими словами он ловко подхватил кружку Минхо, прежде чем тот успел среагировать. Минхо не стал препятствовать. Он лишь прищурился, наблюдая за Чанбином с выражением всезнающего ожидания, как зритель на представление, где финал известен только ему. — Бля! — Чанбин выплюнул глоток, едва коснувшись губами жидкости. Его лицо исказилось гримасой отвращения, он зажмурился, отчаянно вытирая язык рукавом. — Что это за... что это за хуйня?! — выдохнул он, задыхаясь и морщась. Минхо невозмутимо кивнул, его ехидная улыбка теперь расцвела во всю ширь. — Чай, — констатировал он с убийственным спокойствием. — Недельной, если не двухнедельной, давности. Забыл вымыть. — Придурок... — прошипел Чанбин, швырнув кружку обратно на стол, на который выплеснулось несколько капель мутной, подозрительной жидкости. Он продолжал гримасничать, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса во рту, в то время как Минхо тихо хихикал, довольный своей маленькой, но эффектной шалостью. Смех Минхо оборвался так же внезапно, как и начался. Легкая дрожь пробежала по его пальцам, сжимавшим телефон. Веселье растворилось, оставив после себя горьковатый осадок и знакомое, ледяное сжатие где-то под ребрами. Он опустил взгляд на экран, где все еще был открыт портал с новостями. Улыбка девушки в некрологе казалась теперь невыносимо яркой, почти издевательской на фоне внезапно нахлынувшей пустоты. Последний луч заката, цеплявшийся за край кружки, погас, погрузив ту половину стола, где царил его порядок, в сероватые сумерки. Чанбин, поправлявший воротник рубашки, заметил задумчивое выражение на лице Минхо. Тот смотрел в окно, где на подоконнике уже не было рыжего кота, только следы заходящего солна на стекле. — Что-то не так? — спросил Чанбин, поворачиваясь к нему. Минхо медленно, будто с усилием, перевел взгляд на Чанбина. Его обычно спокойные угольки глаз были прищурены, в них читалась сосредоточенность, далекая от недавней насмешки. — Помнишь ту девушку? — спросил он тихо, голос его был ровным, но подспудно напряженным. — На церемонии. Чанбин нахмурился, легкая улыбка мгновенно сошла с его лица. Он кивнул, отходя от зеркала и садясь на край своей неубранной кровати. — Первачки весь день шепчутся — Он провел рукой по лицу, как бы стирая навязчивое, неприятное воспоминание — Говорят, у нее было что-то с сердцем... Врожденное или типа того. Слишком сильный выброс магии во время ритуала, перегрузка. Крис сказал, с его потока. Давно бледная ходила. — «Говорят», — повторил Минхо с едва уловимой горькой усмешкой. Он отложил телефон на одеяло. — Преподаватели, конечно, списали все на несчастный случай. Слишком удобно. Ритуал нельзя прерывать, церемонию дожали, хотя всем уже было... не до этого. Чанбин смотрел на него внимательно, его пальцы бессознательно теребили край рубашки. Они почти неуловимо дрогнули. Он чувствовал куда клонит Минхо. — Ты думаешь... что-то нечисто? Не несчастный случай? Ли пожал плечами, его взгляд снова ушел в окно, в темнеющее небо, где зажигались первые, холодные точки звезд. — Хз, Бин. Просто... выглядело это не так. Не как сердечный приступ. Больше... — он искал слово, — как припадок. Слишком резко. И взгляд у нее перед тем, как упасть... испуганный. — Ты же не врач, — осторожно заметил Чанбин, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Хотя... — он замолчал, вспоминая. — Да, было странно. Эта пена, синева... — И не первая, — добавил Минхо почти шепотом. Чанбин резко поднял голову. — Что? В каком смысле? — В прошлом учебном году. Помнишь, я тебе говорил? Тот парень с потока Эрика. Упал, скорчился... умер до того, как успели помочь. Тоже — «несчастный случай». Перегрузка магического канала, сказали. Слабое здоровье. Две смерти с похожим описанием. И оба списаны так... аккуратно. Чанбин молчал. Даже шум из коридора казался приглушенным. Он смотрел на Минхо, в его глазах мелькало сначала недоумение, потом трезвый расчет, а затем — пазл, складывающийся в мрачную картинку. — Ты думаешь есть связь? — спросил он наконец, голос его звучал приглушенно. — Между этими смертями? Минхо снова пожал плечами, но на этот раз жест был лишен обычной небрежности. Он выглядел усталым и серьезным. Сказать вслух страшнее, чем думать об этом в одиночестве. — Не знаю. Возможно. Просто... Такие молодые. Разве не странно? Смерти среди студентов и не по дурости, — Он взглянул прямо на Чанбина. — Может я надумываю. Чанбин медленно выдохнул. — Может и надумываешь. Мнительный ты. — Вот поэтому и молчу. Только тебе сказал, — Минхо взял телефон, но не включил экран, просто вертел его в руках. — Просто... будь осторожен, ладно? — Ладно. Запомню, — кивнул он — Ты тоже... не копайся в этом в одиночку. Если что –скажи. Сильви может знать что-то, у неё везде уши. Минхо лишь хмыкнул в ответ, но в его глазах, на мгновение встретившихся с Чанбином, промелькнуло что-то теплое вроде благодарности. Знать, что он не один, даже в таких мрачных мыслях было приятно. Тишина снова опустилась на комнату, но теперь она была иной – настороженной, наполненной невысказанными подозрениями и тенью прошлой трагедии. Дверь распахнулась со стуком и на пороге возник Феликс, нарушив тяжелую атмосферу. Его пшеничные волосы были взъерошены сильнее обычного, а голубые глаза горели лихорадочным возбуждением. Он дышал чуть учащенно, будто бежал. — Чё раскисли? — выпалил он, его бархатный бас звучал чуть выше и громче обычного, выдавая нервозность. —Собирайтесь, пошли! Чанбин встал с кровати, приподняв бровь, пытаясь вернуться к нормальности: — Научись стучать, Ликс! — Тише-тише. — парень театрально приложил палец к губам. — Вечеринка! В женской общаге! — Феликс сделал шаг внутрь, его взгляд метнулся от одного к другому — Идем вместе? А то я один как-то... ну, знаете, — Он нервно провел рукой по волосам, сбивая и без того беспорядочную челку. Минхо медленно оторвал взгляд от вновь горящего телефона, уставившись на Феликса. Его угольки глаз выражали скорее недоумение, чем энтузиазм. Эта безбашенная энергия показалась ему нелепой, почти оскорбительной после тяжелого разговора. — Вечеринка? Сейчас? — спросил он неторопливо, растягивая гласные, надеясь, что Феликс почувствует всю абсурдность предложения. — Ликс, планы у меня. Я как раз собирался… — он задумался — Ничего не собирался. Читать. И, возможно, спать, — Он показал на телефон, как будто это было неопровержимым доказательством. Чанбин подошёл к шкафу и повернулся к друзьям. Увидев возбужденное лицо Феликса, он усмехнулся, и ямочки обозначились на его щеках. — А я, как раз, собираюсь. Но не туда, — заявил он с легким, почти кокетливым оттенком в голосе, поправляя манжет рубашки. — Веду свою королеву гулять, — Он произнес это с подчеркнутой важностью, но в глазах светилась искорка задора. — Вечеринка с кучей пьяных первокурсников – не мой формат — Он взял с вешалки аккуратно сложенный пиджак. — Извини, друг. В другой раз. Я и так из-за тебя сегодня страдал. Феликс закатил глаза так сильно, что, казалось, они вот-вот останутся белыми навсегда. А затем окинул взглядом старшего. — Ты чё в этом пойдешь? Как додик, честное слово. — Да чё не так? — Со пытался защитить свой наряд. — Пиджак твой «не так». Как первокурсник на собеседовании, — Минхо громко рассмеялся, пока Чанбин понуро скинул верх на стул. Возвращение к привычным ролям было почти облегчением — Кожаный бомбер вон тот надень. — Ладно…— буркнул он беззлобно, вынимая из шкафа указанный бомбер. Феликс тут же переключился на Минхо, который вновь погрузился в чтение на телефоне, надеясь, что его оставят в покое. — Лино! Ну пожалуйста! Я один! Ты не можешь меня там бросать! Минхо вздохнул, отложив телефон. Он провел рукой по лицу, задев родинку у крыла носа – жест, знакомый Феликсу с детства. — Ликс, я серьезно не планировал никуда идти, — Он сделал паузу, глядя на искреннее отчаяние в глазах друга. — Зачем тебе туда так срочно? Почему Крис с тобой не пойдет? Младший замер на секунду. Возбуждение на его лице сменилось на что-то более серьезное, уязвимое, почти стыдливое. Он сделал шаг к кровати Минхо, опустив голос до конфиденциального шепота. — Там... там будет Айрис, — прошептал он, и в его бархатном басе вдруг прозвучала хрипотца. Глаза, обычно столь яркие, помутнели. — Она сказала, что придет. Сегодня. Этот вечер... Лино, я не могу его пропустить. Ни за что. Мне нужно ее увидеть. Просто... быть там, где она, — Он замолчал, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Я не пойду один. Не смогу. Будет... неловко. Иди со мной. Крис душнил бы. Пожалуйста. Хотя бы на час. Чанбин перестал поправлять бомбер, его взгляд скользнул с Феликса на Минхо. Он знал историю. Знакомство Феликса с Айрис в начале прошлого семестра, его мгновенную, почти болезненную одержимость, ту самую драку из-за похабного комментария о ней. Ликс и его роковая любовь. Минхо смотрел на Феликса. Видел не браваду, а ту самую дрожь под ней, ту самую ранимость и неуверенность, которую младший так яростно прятал за кулаками, сарказмом и громким смехом. Видел друга, который боялся быть не на высоте, боялся сказать или сделать что-то не то, боялся потерять хрупкую, едва натянутую ниточку к чему-то, что казалось ему важным и недостижимым. Он боится быть смешным. Боится, что она его не заметит. Или заметит и отвернется. Это было важнее его усталости. Вишневые угольки его глаз смягчились. Тяжесть в них сменилась на привычную, чуть усталую решимость. Он резко, почти небрежно, откинул одеяло, шерстяное и теплое, и спустил ноги с кровати. Голые ступни коснулись прохладного пола. Пружины кровати жалобно застонали. — Ладно, час, — Он потянулся, заставив суставы хрустнуть. — Но, если там будет скучно, я уйду. Договорились? Облегчение, хлынувшее на лицо Феликса, было почти физически ощутимо. Он резко кивнул, широко улыбнувшись, ямочки на щеках стали глубже. — Договорились! Час! Ты лучший, Лино! Честно! — Он чуть не подпрыгнул от радости, затем оглядел старшего с ног до головы. — Только... может, переоденешься? Свитерок какой поприличнее… Хочешь я у себя покопаюсь? Только, наверное, маловато будет… Минхо фыркнул, но уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Он и так чувствовал себя достаточно нелепо. — Заткнись, Ликс. Иди уже, дай мне хоть носки найти. Через пять минут у двери. Чанбин, наблюдавший за этой сценой, покачал головой, улыбаясь. Он подхватил ключи с полки у входа, металл холодно блеснул в свете лампы. — Всё, развлекайтесь, мальчики. А я пойду покорять свою королеву, — Он подмигнул Минхо, в его глазах было что-то ободряющее, и вышел из комнаты, напевая под нос. Его шаги быстро затихли в коридоре. Феликс выскочил следом, крикнув на ходу: — Пять минут, Лино! Не опаздывай! — Дверь захлопнулась. Минхо остался один в внезапно наступившей тишине, нарушаемой лишь назойливым тиканьем часов на его запястье и далеким, затихающим эхом голоса Феликса в коридоре. Он взглянул на темнеющее за окном небо, где луна уже набирала силу, серебряным диском вися в лиловой дымке, потом на захлопнувшуюся дверь, за которой исчез Феликс. Теплая, глубокая уверенность, всегда таившаяся в глубине его спокойствия, разлилась по телу, согревая изнутри, как глоток хорошего виски. Он не любил вечеринки. Шум, толпа, фальшивый смех, липкие взгляды – все это было ему чуждо, утомляло. Но Феликс был его другом. И если Ликс нуждался в нем сегодня вечером, чтобы просто постоять рядом у края пропасти его собственных, неразделенных чувств, стать живым щитом от неловкости и чужих вопросов... что ж, Минхо пойдет. На час. Он вздохнул и потянулся к комоду за чистыми носками.

✯ ☾ ✯

Комната Сынмина и Джисона была другим полюсом спокойствия, если спокойствием можно было назвать напряженную тишину, висевшую между двумя кроватями. Джисон наблюдал краем глаза, как Ким сидел на краю своей кровати, идеально заправленной, без единой морщинки на покрывале, и застегивал дорогие кожаные ботинки с тихими, отточенными щелчками. Каждое движение Сынмина было выверенным, экономичным, словно отрепетированным. Сам Джисон лежал навзничь, уставившись в потолок, телефон безжизненно лежал у него на груди. Экран погас, но он даже не заметил этого. Взгляд его был расфокусирован, устремлен в какую-то точку за границами реальности комнаты. Он нервно теребил манжет перчатки, которую не снял даже в комнате. — Хёнджин зовет на вечеринку. В женском общежитии, — Сынмин встал, потянулся, мышцы спины плавно напряглись под тонкой тканью блузы. Подошёл к окну, чтобы проверить отражение в темном стекле. — Говорит, будет "эпично". Что бы это ни значило. — В его тоне промелькнула легкая, знакомая Джисону усмешка. Сынмин повернулся, его черные глаза скользнули по фигуре соседа. — Не хочешь составить компанию? Один тут скучать будешь. Джисон скривился. — Не надейся, — Он покачал головой, как бы отгоняя саму мысль. — Не пойду, хоть отдохну от тебя. Сынмин замер на мгновение, изучая Джисона. Ни осуждения, ни раздражения в его взгляде не было – лишь привычная аналитическая холодность, словно он фиксировал реакцию подопытного. Временами Джисону начинало казаться, что Сынмин знает о нем гораздо больше или по крайней мере чувствует то, что Хан пытается скрыть. — Предполагал, — констатировал Сынмин. — Ладно. Сиди тут. — Он подошёл к стулу, снял с него белый блейзер и закинул на плечо. — Не жди раньше полуночи. Спокойной ночи, Хан Джисон. Его шаги были бесшумными по ковру, но щелчок замка и шум ключа в скважине, когда он закрыл дверь, прозвучали громко, как выстрел. Джисон застыл, прислушиваясь к затихающим в коридоре шагам. Напряжение, стальным обручем сжимавшее грудь, начало медленно ослабевать, сменяясь знакомой, гнетущей пустотой. Комната без Сынмина казалась одновременно огромной и тесной. Без его сдержанного, но все же ощутимого присутствия пространство наполнилось иными, тревожащими звуками: скрипом старых балок где-то над потолком, навязчивым шорохом за стеной, собственным неровным, слишком громким дыханием. Тиканье часов на стене вдруг обрело металлическую отчетливость. Звонок. Нужно позвонить. Он поднял телефон, экран ослепительно вспыхнул в полумраке. Палец замер над знакомым контактом: «Папа» и смайлик с сердечком. Нажал. — Джисон! — Голос отца прозвучал из динамика теплым, почти радостным взрывом. — Наконец-то! Я волновался. Как ты, Сонни? Как Аурборн? — Ласковое прозвище, которым отец называл Джисона с детства, прозвучало неожиданно резко в тишине комнаты. Джисон автоматически расправил плечи, маскируя легкое вздрагивание. Маска привычной, сдержанной вежливости застыла на лице. Голос звучал ровно, отчетливо. — Привет, пап. Всё в порядке. — Он кратко рассказал о контракте с пантерой, упомянул соседа и, сжав кулак в перчатке, сухо сообщил о смерти девушки на церемонии, избегая деталей. Говорил уверенно, укладывая события в аккуратные, обезличенные фразы. Отец ответил гордостью за духа и сочувствием к трагедии. — ...а Ёнхён? — спросил Джисон после неловкой паузы, стараясь, чтобы вопрос прозвучал небрежно, буднично. Он давно не звонил старшему брату. Колючая игла вины и стыда вонзилась под ребра. — В горах, Сонни, — ответил отец, и в его обычно уверенном голосе зазвучала легкая, но заметная озабоченность. — Шатается у старой заставы. Говорит, какие-то неполадки с защитными рунами на границе долины. То ли непогода повредила, то ли... ну, сам знаешь, духи в тех местах вечно неспокойные. Переживаю немного. Не отвечает на сообщения. — Передай ему привет, — быстро, почти перебивая, сказал Джисон, желая заглушить отцовскую тревогу. — И... пусть осторожнее там. — Конечно, сынок, передам, — отец вздохнул, звук был слышен отчетливо. — Он будет рад, что ты вспомнил. Очень. Джисон почувствовал, как разговор неумолимо катится к привычным, наезженным рельсам. Предчувствие сжало горло. — Джисон... — Голос отца стал мягче, но в этой мягкости таилась знакомая настороженность, как перед прыжком. — Ты... позвонил доктору Ларссон? Как мы договаривались перед отъездом? Маска дала трещину. Джисон стиснул челюсти, почувствовав, как по спине пробегают мурашки. Его собственный голос стал чуть жестче, отстраненнее: — Пап, я только вчера приехал. Еще толком не распаковался. На выходных позвоню. Обещаю. — Мысль о разговоре с терапевтом, о необходимости описывать свой страх, свою слабость, сковывала горло ледяным кольцом. Он ненавидел эти сессии. — Не откладывай, Сонни. Пожалуйста. Это важно. — Напоминание прозвучало не как просьба, а как мягкий, но неумолимый приказ. — Таблетки пьешь? Регулярно? Не пропускаешь? — Укол. Точечный и болезненный. Таблетки. Белые капсулы слабости. Позора. Ненавистные. Ощущение липкой ваты в голове после них было хуже самой тревоги. — Да. Пью. Все по расписанию. — Ложь вышла легко, натренированно. Он уставился в стену напротив, где тень от торшера рисовала причудливые узоры. — Все под контролем, пап. Сынок в полном порядке. Бодр и весел, — горькая усмешка проскользила по лицу— Не волнуйся. Мне пора идти. Спокойной ночи. — Он не дал отцу договорить, не дослушал его "Береги себя, сынок", как сбросил вызов одним резким движением пальца. Гулкий сигнал разрыва связи прозвучал как приговор. Писк. Затем – мертвая тишина. Джисон опустил руку с телефоном на одеяло. Тишина комнаты обрушилась на него с новой силой, тяжелая, давящая, звонкая в ушах. Пустота, наступившая после разговора, оказалась неожиданно тяжелее предшествующей тревоги. Он солгал. О таблетках. О контроле. Старая, избитая пластинка. А отец... отец поверил. Как всегда. Ёнхён в горах... неполадки с рунами... Граница долины... Мысли путались, накладываясь на гул в голове. Внезапно, беззвучно, на подоконник, залитый серебристым светом нарождающейся луны, мягко опустилась тень. Тот самый кот из подворотни. Он сидел, вытянувшись в струнку, неподвижный, как обелиск. Его глаза, холодные и всевидящие, уставились прямо на Джисона. Лишь самый кончик длинного хвоста едва заметно подрагивал, нарушая абсолютную статичность. Джисон замер, встретившись с этим гипнотическим взглядом. Опустошённость сменился странным, леденящим оцепенением. Кот. Снова этот кот. В комнате внезапно запахло озоном. Воздух рядом с ним дрогнул, и в полумраке материализовалась Асса. Черная пантера встала между Джисоном и окном, ее мощное тело было напряжено, янтарные глаза, гораздо ярче и опаснее кошачьих, пристально смотрели на незваного гостя на подоконнике. Глубокое, тихое рычание, больше ощутимое грудью, чем слышимое ухом, вибрировало в пространстве комнаты – низкое предупреждение, звучащее на грани реальности. Черный кот на подоконнике не дрогнул. Он лишь медленно, с невозмутимым, королевским достоинством, поднял лапу и начал вылизывать. Как будто появление огромной мистической пантеры в комнате было для него событием не более значимым, чем пролёт мухи. Закончив, он раз посмотрел на Джисона, и этот взгляд показался юноше невероятно человеческим. Знание, оценка и может быть насмешка мелькали в нем дружно схватившись за руки. Затем не спеша, он развернулся и бесшумно растворился в ночи, словно его и не было. И как он только забрался на пятый этаж? Асса расслабила мышцы, повернула тяжёлую голову к Джисону. — Дух…— прорычала пантера — Старый и любопытный. Джисон опустился на кровать, словно у него подрезали сухожилия. Тело вдруг стало ватным от усталости и нервного истощения. Он сжал голову руками в перчатках. — Дух? — прошептал он, и голос его сорвался. —Великолепно. Какого хуя ему надо? Почему… Пантера резким, точным движением легонько прикусила его икру поверх ткани брюк. Не больно, но достаточно ощутимо, чтобы он вскрикнул и отдёрнул ногу. Асса фыркнула, довольная реакцией, и величественно улеглась у его ног, положив тяжелую, бархатистую голову на лапы. Её янтарные глаза полуприкрылись, но Джисон чувствовал на себе их неусыпное внимание. Он посмотрел на неё искоса, в его взгляде читалась обида и немой вопрос. — Язык, дитя, — прозвучало в его голове. Голос Ассы был сух и не терпел возражений. — Сквернословие – признак слабости ума, неспособного подобрать достойные слова. Достойные слова?Что он должен был сказать? Добро пожаловать, Ваше всевидящее пушистое Величество, не угодно ли чаю? Чем этот презренный раб привлек Ваше внимание? Асса не сводила с него прищуренных янтарных глаз. Ее мощная грудь медленно вздымалась. Она ждала. Чувствовалось это в каждом мускуле ее расслабленного, но готового в любой миг собраться в смертельную пружину тела. Ждала, пока он соберет в кулак расползающиеся мысли. Ждала начала того разговора, которого она пообещала еще вчера, после трагической церемонии. Джисон глубоко, с хрипотцой, вдохнул. Он повернул голову, встретив немигающий взгляд пантеры. В его собственных глазах, еще недавно полных обиды и растерянности, мелькнул первый, робкий проблеск не страха, а вопроса. Того самого, который он не мог задать вслух, но который уже висел между ними, тяжелый и неотвратимый, как приговор. Почему я? И Асса, казалось, уже была готова ответить. Оставалось только его услышать.