Ключи от двести второй

***

Я сидела на полу посреди квартиры, которая уже не была моим домом. Коробки выстроились вокруг меня неровными башнями, скотч лип к пальцам, а в воздухе стоял запах пыли, старой бумаги и чего-то горького, кажется моего собственного отчаяния. Ноутбук балансировал на перевёрнутой коробке из под «Конверс» и его экран, в котором было открыто два окна, резал глаза холодным синим светом. Слева Дия. Тёмные кудри растрёпаны, как всегда после долгого дня, яркая помада немного размазана, потому что она постоянно трёт губы пальцем, когда нервничает. За её спиной стена с постерами и гирляндами, слишком яркая для моей сегодняшней серости. Она говорила быстро, жестикулируя и даже через экран было видно, как бьётся в ней привычная смесь ярости и нежности. Справа Ливий. Как всегда спокойный. Очки в тонкой металлической оправе, аккуратная кудрявая стрижка. Он почти не двигался, только иногда наклонял голову, будто прислушивался не только к словам, но и к тому, что я не договаривала. Ливий был в какой-то гостинице, судя по бежевым стенам и лампе на прикроватной тумбочке. Воротник рубашки расстёгнут, рукава закатаны до локтей. — Ты где? — спрашиваю я, кивая на его фон. — Даллас. — Ливий потёр переносицу. — Дело на троих. Вчера прилетели. — На троих живых или...? — Эва, — он качает головой. — Не сейчас. Дия откинулась на спинку стула и посмотрела прямо в камеру. — Ладно, давай по-честному, — сказала она, её голос слегка искажался помехами связи. — Переезд всегда как визит к стоматологу. Страшно, больно, но потом ты сидишь и думаешь: «Чёёёрт, хорошо, что не осталась с этой дыркой». Вот и ты сейчас в той же ситуации, подруга. Я невольно хмыкнула. Дия умела превращать любую банальность в афоризм, достойный магнита на холодильник. — Тогда я ещё надеялась, что всё как-нибудь рассосётся, — тихо ответила я. — Рассосётся? — Дия фыркнула так, что даже Ливий чуть заметно улыбнулся. — Эва, милая, они сожгли твою машину. Это уже не рассосётся никогда. Меня снова накрыло. Я проснулась от тяжёлого гула в два часа ночи, это было как «вжух», как будто кто-то плеснул бензин и чиркнул спичкой. За окном уже полыхало оранжевое зарево, я выбежала босиком на холодную траву и смотрела, как горит моя старая «Тойота». Пламя лизало капот и лобовое стекло, чёрный дым валил вверх, а от резины шёл сладковатый запах. Я кричала, звонила в 911 дрожащими пальцами. Соседи включали свет в окнах, но никто не вышел, а просто смотрели из-за штор. Когда приехала пожарная бригада, было уже поздно, а полицейский, который появился через сорок минут, только записал в блокнот, покивал и сказал с усталым лицом: — Технически это поджог, мисс Рейнер. Как будто слово «технически» могло вернуть мне машину, или безопасность, или ощущение, что я ещё принадлежу этому городу. Я моргнула, возвращаясь в реальность. Дия всё ещё смотрела на меня. — Ты сделала благое дело, — тихо сказал Ливий. — Просто они не были готовы. — Благое дело! — повторила Дия и горько рассмеялась. — Ливий, ты иногда говоришь как из методички по выживанию в токсичных отношениях. Она написала правду в той статье! О том как мэр Рой Харлан и его зять Бак Эллисон, пилили бюджет на «ремонт» дорог «Мэйн-стрит», который так и не состоялся. О контрактах, которые получали одни и те же люди. О школе, где детям не на что учиться, потому что деньги ушли на новый забор вокруг дома мэра и компанию Эллисона. И за это ей сожгли машину, анонимки с угрозами, разбитое окно, а теперь ещё и «случайные» столкновения в магазине, когда на тебя шикают и отказываются продавать хлеб. Я сглотнула. Статья вышла в местной онлайн-газете. Я подписалась своим именем, ведь думала, что если люди увидят цифры и документы, то они увидят правду и скажут: «Спасибо, Эва». Я представляла заголовки. «Местная журналистка раскрыла коррупционный скандал! Эвтида Рейнер: «Я просто делала свою работу». Может, даже интервью возьмут, или предложение о работе в большом издании, или может, наконец-то я перестану бояться, что денег не хватит на жизнь. Глупо. Как же глупо! Вместо этого в комментариях писали, что я «предательница города», «сиди в своей дыре, журналюга», «продалась, вот и пишет чушь». Потом пошли анонимки, сначала просто «убирайся», потом «мы знаем, где ты живёшь». — Ты просто сказала правду, — добавил Ливий. — А правда в маленьком Элленсбурге — это как гром среди ясного неба, особенно если она бьёт по карманам тех, кто привык, что все молчат. — И по самолюбию! — вставила Дия. — Харлан-то у нас местный «отец города», а Эллисон его личный золотой телец. Они не могли позволить, чтобы какая-то девчонка с блокнотом испортила им картинку, поэтому и решили испортить тебе жизнь, уроды! Я провела ладонью по лицу, кожа была холодной. — Я не хотела такого исхода в мою сторону, — тихо сказала я. — Я просто хотела, чтобы люди не платили налоги в никуда. — А они хотели, чтобы ты заткнулась! — взорвалась Дия. — И когда ты этого не сделала, решили, что поджог это убедительный аргумент. По-моему, они слегка перестарались с риторикой! Ливий тихо хмыкнул. — Технически поджог, по сути послание: «Заткнись или следующий раз будет хуже». Дия приблизилась к монитору. — Эва, послушай меня! Тебе надо валить из Элленсбурга, пока тебя не заклевали местные. Ты похудела, у тебя под глазами синяки, а голос стал таким безжизненным, в целом выглядишь дерьмово. Уезжай пожалуйста. Купи билет на автобус и просто сядь в него, а лучше к Ливию в другой штат, но главное подальше отсюда. Я посмотрела на коробки. На фото мамы, которое уже лежало сверху в рамке, на свои руки, перепачканные скотчем и пылью. Элленсбург. Двенадцать тысяч жителей, включая кошек. Городок, где все знают всех, а если ты опоздал с выносом мусора на два часа, к вечеру об этом уже доложат бабуле Нэйт и она будет сигналить тебе под окнами каждое утро, как живой будильник из ада. Здесь я выросла и похоронила маму четыре года назад, под старым дубом на краю кладбища, где она любила читать. Здесь я впервые опубликовала статью, которая должна была изменить хоть что-то, а вместо этого изменила только мою жизнь, и, чёрт возьми, совсем не в лучшую сторону. — Я не могу просто взять и уехать, — прошептала я. — Здесь могила мамы, здесь всё, что у меня осталось от неё. Ливий помолчал секунду, потом сказал без единой нотки жалости: — Мама бы хотела, чтобы ты жила, Эва, а не гнила здесь вместе с ними. Ты уже сделала всё, что могла, теперь нужно спасать себя. Приезжай в Остин, я помогу тебе по всём, не нужно проходить это всё в одиночку. Мама умерла в марте четыре года назад. Рак поджелудочной, это было быстро, жестоко, с морфином в последние дни и её бессвязным шёпотом: «Звездочка, не уходи». Она называла меня так с самого детства. Когда я боялась темноты, она говорила: «Посмотри на небо, звёздочка. Они светят даже когда нас нет». Когда я плакала из-за двойки, она говорила: «Звёздочка, падают только те, кто поднимается». Когда я уезжала в колледж, она обняла меня и сказала: «Ты моя самая яркая звезда, Эва. Не дай никому погасить тебя». Как же пафосно, но так грело душу. Последние дни она была не в себе. Бред, морфиновые сны, она звала отца, звала покойную бабушку, звала меня. Я держала её за руку, она стала холодной, тонкой, почти прозрачной. Чувствовала, как жизнь уходит сквозь пальцы, как песок из детской песочницы, когда набираешь полную ладонь, а он высыпается, не удерживаясь. После похорон я вернулась в колледж и просто существовала. Ела не помня вкуса. Спала по четыре часа. Писала статьи на автомате. Мотор включен, душа нет. Профессора хвалили: «Рейнер, вы так выросли!», а я просто не чувствовала ничего. Отец звонил раз в месяц. — «Как дела, дочка?» — «Нормально». — «Ну, давай». Короткие гудки. Пауза. Тишина. Он работает на лесопилке где-то в Монтане. Мы не виделись три года, на похороны мамы он не приехал, сказал, что не может взять отпуск. Я не злюсь, просто перестала ждать. Дия наклонилась ближе к камере. Глаза блестели, то ли от экрана, то ли от настоящих слёз. Я поняла, что решение уже принято где-то внутри. Пока они спорили и поддерживали меня, я уже всё знала. — Ладно, — тихо просипела я. — Я куплю билет. На экране Дия выдохнула и откинулась на спину стула, а Ливий едва заметно улыбнулся той самой улыбкой, которая всегда говорила: «Я знал, что ты справишься». Разговор продолжался ещё долго. Они помогали мне решить, что брать, что оставлять, куда ехать, как не попасть в ещё большую беду. Дия шутила, Ливий давал практические советы, а я сидела на полу, окруженная коробками и впервые за много месяцев чувствовала, что дышу чуть свободнее. Когда звонок закончился, я закрыла ноутбук. В квартире стало тихо. Я встала с пола, ноги ужасно затекли. Взяла рюкзак, купленный для поездки в Галвестон, которая так и не случилась и маленький чемодан. Набив их вещами первой необходимости я направилась к двери, не позволяя себе передумать. Автобусный вокзал работал до поздна, а если и не работал, то я всё равно уеду.

***

Автобус вышел из города глубокой ночью. Я села на заднее сиденье, прижалась лбом к холодному стеклу и смотрела, как огни маленького городка медленно тонут в темноте. В Элленсбурге даже ночью было тихо, только иногда проезжала машина или где-то лаяла собака. Здесь, в автобусе, всё было иначе. Двигатель гудел низко, сиденье было жёстким, а кондиционер бил холодом прямо в лицо. Рядом со мной спала женщина средних лет с подушкой под головой, впереди кто-то тихо разговаривал по телефону, а где-то сзади плакал ребёнок. Пахло кофе из термоса и чем-то сладким, наверное, вафлями, которые кто-то ел ещё на остановке. Я почти не спала. Каждые полчаса просыпалась от толчка и от того, что шея затекала. В окне проплывали поля, редкие огоньки ранчо, потом небольшие городки, главная улица, несколько фонарей, вывеска «Открыто 24 часа». Я думала о том, как в Элленсбурге все знали, когда я выхожу из дома и когда возвращаюсь, а здесь, в автобусе, я была просто одной из пассажирок. Никто не знал моего имени, никто не шептался за спиной. Ближе к утру я открыла телефон, батарея уже была на двадцати процентах. Пока автобус трясло на трассе, я листала объявления об аренде в Остине. Пальцы скользили по экрану, иногда сигнал пропадал и я заново перезагружала страницу. Я отсеивала слишком дорогие, слишком далёкие, слишком «семейные». Наконец я нашла его. «The Morning Glory». Двенадцать этажей. Современный жилой комплекс с бассейном на крыше и тренажёрным залом с видом на озеро "Леди Бёрд". Однушки сдавались быстро, да и студия стоила 1350, очень дорого, но в теории безопасно. Я написала менеджеру ещё до того, как рассвело. Коротко и по делу. «Приеду сегодня днём. Можно посмотреть в тот же день?». Ответ пришёл через семнадцать минут: «Да, просмотр в 3 часа дня. Студия 202 свободна.» Я сошла с автобуса в полдень и меня сразу обдало сладковатым теплом, таким, какого в Элленсбурге в ноябре не бывает никогда. Плюс двадцать пять на термометре. Солнце било в макушку, как будто город хотел сразу проверить, на что я способна. Я сняла своё старое пальто, наследие студенческих лет, и запихала его на самое дно чемодана. Под ним была простая белая футболка, уже слегка влажная от пота. Я стояла на тротуаре у автовокзала, сжимая ручку чемодана и смотрела вверх. Вокруг стекло и бетон. Высокие, словно выросшие за одну ночь, небоскрёбы с зеркальными фасадами отражали небо и солнце. Между ними яркие граффити на кирпичных стенах, велорикши с колонками, из которых неслась музыка, и парни в футболках с надписью «Keep Austin Weird». Кто-то ехал на велосипеде в шортах и с татуировками по всей руке, кто-то пил кофе из бумажного стаканчика, стоя посреди тротуара, будто это было самое нормальное дело на свете. Город пах кофе, выхлопами от автомобилей, едой с фуд-траков и чем-то ванильным из какой-то пекарни неподалёку. Город жил громко, ярко, без стеснения. В три часа я уже стояла в холле «The Morning Glory». Пол из светлого камня, высокие потолки, запах свежего кофе из автомата в углу. Менеджер, женщина лет сорока с ярко-рыжими волосами и именем Трейси на бейдже, встретила меня с планшетом в руках. Она говорила быстро, с техасским акцентом и улыбалась так, будто видела таких как я каждый день, девушек с чемоданом и усталыми глазами, которые приезжают в Остин, чтобы начать всё заново. — Девятый этаж, панорамное окно, — сказала она, проводя меня в лифт. — Место хорошее с видом на озеро. Раньше там жила девушка, которая переехала в Сиэтл. Освободилось буквально неделю назад, поэтому и сдали так быстро. Квартира оказалась именно такой, какой я её себе представляла по фото, белая коробка. Ничего лишнего, никакого прошлого. Идеально! Чистая, светлая, почти стерильная. Панорамное окно во всю стену выходило на юг. — Беру, — сказала я, не оборачиваясь. — Вопросов не будет? — уточнила женщина. Трейси дала мне планшет с договором. — Можете подписать прямо сейчас. Депозит и первый месяц, ключи выдам сразу. Я посмотрела на цифры. Не дёшево, но и не запредельно, особенно для центра. Я посчитала в уме остаток денег на карте. Хватало, чуть-чуть, но хватало. «Что я делаю? — пронеслось в голове. — Я только что уехала из города, где меня чуть не сожгли вместе с машиной, а теперь подписываю договор на квартиру, которую видела пять минут. Что если деньги закончатся? Что если они меня найдут? Что если это не новый старт, а просто красивое бегство?» Я посмотрела на окно. Солнце клонилось и вода внизу блестела золотом. В Элленсбурге в это время уже начинало холодать. Я подписала все электронно за десять минут. Трейси отдала мне пластиковую карту-ключ и улыбнулась шире. — Добро пожаловать в Остин, Эва. Если что-то понадобится звоните. Бассейн на крыше работает круглосуточно, тренажёрка тоже. Я осталась одна. Чемодан стоял посреди пустой гостиной. Я подошла к окну и посмотрела вниз, там город шумел где-то далеко внизу, машины, голоса, музыка, а здесь, на девятом этаже, было тихо. Только лёгкий гул кондиционера и моё собственное дыхание. Я открыла чемодан, на самом верху лежал свёрнутый постер «Унесённые ветром». Старый, с загнутыми уголками, который я сняла со стены в Элленсбурге в последнюю ночь. Мама обожала этот фильм. Смотрела его раз в год, обычно осенью, когда на улице уже холодно, а в доме тепло. Она всегда говорила одно и то же, когда Скарлетт стояла на фоне горящего Атланты: — Земля — единственное, ради чего стоит бороться, Эва. Я улыбнулась уголком рта. Губы задрожали. Решила повесить постер на белую стену напротив окна. Он смотрелся странно, яркий, старомодный, почти винтажный, среди этой современной белизны, но я чувствовала, что именно так и должно было быть. Я не стала включать свет. Просто сидела и смотрела, как за окном медленно гаснет небо, опускалось окончательно солнце, окрашивая озеро в золотой цвет. Город жил своей жизнью, будто и не заметил, что в нём появилась ещё одна девушка с чемоданом и постером на стене. Где-то внизу наверное уже открылись бары и фуд-траки. Люди шли по улицам, смеялись, целовались, спорили, а я сидела на полу в чужой белой квартире с постером на стене и думала о том, как странно быть свободной. В Элленсбурге свобода была чем-то запретным, а здесь она висела в воздухе. Я не знала, что буду делать завтра. Не знала, надолго ли меня хватит, но кажется я сделала верное решение.

***

Моя работа — это свобода, от которой иногда тошнит. Я фрилансер. Звучит гордо? Не обольщайтесь. Фриланс — это когда ты сама себе начальник, бухгалтер, IT-специалист и отдел пожарной безопасности. Когда дедлайн горит, а ты сидишь в пижаме с чашкой кофе, который остыл три часа назад, и смотришь на пустой экран. Это когда деньги приходят непонятно когда, а уходят ооочень понятно когда и всегда быстрее, чем ты планировала. Но всё-таки свобода. Да, чёрт возьми, свобода. Сейчас я пишу тексты для сайтов. Не для тех, которые читают люди, а для тех, которые индексируют поисковики. SEO-оптимизация, ключевые слова, «уникальный пользовательский опыт». Иногда я чувствую себя проституткой от литературы, ведь беру деньги за слова, которые никогда бы не написала по доброй воле: «Почему робот-пылесос изменит вашу жизнь», «Как выбрать увлажнитель воздуха», «Почему вам нужен наш фитнес-браслет прямо сейчас». Иногда я вычитываю чужие романы. О ужас, я нахожу ошибки в книжках, которые вышли в печать. Кто-то получил аванс, кто-то подписал контракт, а я сижу и красной ручкой вычёркиваю лишние запятые и переписываю диалоги, которые никто в жизни не произнесёт. «— Ты просто завидуешь, — сказала Дия. — Возможно, — согласилась я. — Но когда героиня говорит «Моё сердце затрепетало, словно птица в клетке», хочется трепетать не сердцем, а головой об стену.» Дия рассмеялась. Дия не понимает, ведь она бариста, у неё кофе и улыбки, а у меня слова, которые никто не читает. Утро начинается с ритуала. Просыпаюсь, обычно без будильника, ведь организм привык к шести утра за годы учёбы и дедлайнов. Натягиваю старую футболку с надписью «I survived my 20s», хотя я ещё в процессе (шутка), иду на кухню. В руки беру мамину турку, она привезла её из поездки в Стамбул. Сказала: — «Здесь самый лучший кофе, Эва. В нём вся жизнь». Тогда я не поняла. Теперь отлично понимаю. Турка медная, с выцарапанными на боку арабесками, ручка из чёрного дерева. Она пережила переезд, похороны, мой побег из Элленсбурга. В ней есть магия. Я варю кофе долго не спеша. Смотрю, как поднимается пенка, как бурлит вода на грани кипения. Вдыхаю запах, терпкий, горьковатый, с нотками кардамона, я добавляю кардамон, мама добавляла гвоздику, но у меня с гвоздикой ассоциации не очень. Потом сажусь за ноутбук и смотрю на почту. Тридцать семь непрочитанных. Из них двадцать два спам, шесть от старых клиентов с просьбой «скинуть контакты нормальных копирайтеров», это больно, но зато честно и четыре новые заказы, остальное рассылки. Дедлайны горят красным в календаре. Сегодня нужно сдать статью про лучшие барбекю в Остине, завтра обзор на приложение для медитации, послезавтра — лендинг для стоматологии. «Улыбка, которая изменит вашу жизнь». Я печатаю это и чувствую, как часть меня умирает, но деньги и студия не берёт оплату креативом. Но иногда я всё-таки ненавижу эту работу. Ненавижу, когда вдохновения нет, экран белый и в голове белый шум, дедлайн уже завтра, а ты сидишь и смотришь в потолок, вспоминая все свои плохие решения, которые привели к этому моменту. В такие дни я включаю музыку. Помните «Pieces» — Andrew Belle? Я слушаю её на репите. «There's too much smoke to see it, there's broke to feel this...». Есть песня, есть я, есть курсор, который мигает в ожидании букв. Эту я слушаю, когда хочу вспомнить, что такое настоящая тоска. Я открываю свой блог — «Рейнер расследует». Тысяча подписчиков. Ладно, восемьсот тридцать семь, но я надеюсь на рост. Каждый день захожу в статистику, обновляю страницу, смотрю на цифры. Это стыдно, похоже на наркоманию, но когда вижу +1 я чувствую, что не зря живу. Я тогда жила в Элленсбурге. Училась на последнем курсе журфака. Писала диплом о свободе прессы в малых городах. Иронично, да? Потом эта самая свобода чуть не оставила меня без крыши над головой. Так вот блог я завела ещё в колледже. После того как провалила экзамен по теории журналистики, профессор сказал: — Вы слишком эмоциональны, мисс Рейнер. Журналист должен быть беспристрастным. Я решила доказать ему обратное. В блоге можно быть предвзятой, можно кричать, можно ошибаться. Сначала я писала о студенческой жизни. Общажные байки, как мы прятали кота в общежитии, а он орал по ночам и соседи вызывали полицию. Рецепты лапши быстрого приготовления под текилу. Обзоры на самые странные фестивали. Читали мало. Триста-четыреста просмотров. В основном мама и Дия. А потом случилось, что случилось. Мэр подписал контракт со строительной компанией. Обычное дело, да? Кто-то строит, кто-то получает откаты, кто-то теряет лес, но этот лес был заповедным. Там росли дубы, которым по двести лет. Там гнездились птицы, которых в других местах уже не встретишь. Там мы с мамой гуляли, когда я была маленькой. — Помнишь, звёздочка? — говорила она, показывая на огромное дерево. — Если его срубить, небо заплачет. Я тогда смеялась. Мама любила говорить странные вещи, но когда я увидела новость о контракте, я вспомнила её слова и сорвалась домой. Не спала три ночи, собирала информацию. Копировала документы с сайта городской администрации, они их, кстати, потом удалили, но я сохранила скриншоты. Нашла старые финансовые отчёты, где значились переводы на счета, не связанные с подрядчиками. Поговорила с бывшим сотрудником мэрии, который согласился дать интервью анонимно. Меня трясло, потому что я знала, что если я это опубликую, назад дороги не будет. И я опубликовала. Один пост. Десять тысяч знаков. Факты. Цифры. Имена. Я нажала «опубликовать» в десять вечера. Пошла в душ, встала под горячую воду и простояла там, пока пальцы не сморщились. Думала: «Ну вот и всё, или я герой, или я дура». К утру пост разошёлся. Две тысячи репостов, пятьсот комментариев. Мой телефон вибрировал так, что я выключила звук и убрала в ящик стола. Через неделю в Элленсбурге были репортёры из KXAN. Лес спасли, а я получила письмо без обратного адреса: «Если ты не заткнёшься, мы тебя заткнём». В Остине никто не знает меня. Здесь я не «девушка, которая рассекретила мэра», здесь я просто «новая жиличка с девятого этажа». Я печатаю. Удаляю. Печатаю снова. — Ты когда-нибудь напишешь что-то важное? — спрашивает внутренний голос. — Я уже писала, — отвечаю я. — И что теперь? Может завтра напишу пост, но не про барбекю, а про то, что свобода — это не когда тебе не угрожают, а когда тебе угрожают, а ты всё равно делаешь. Или всё-таки допишу про стоматологию. «Улыбка, которая изменит вашу жизнь». Чья бы улыбка сейчас изменила мою? Наверное, ничья, кроме моей собственной.

***

Я думала о Дии каждый день. Нет, не так. Я скучала по ней так сильно, что сводило челюсть. Мы созванивались почти каждый вечер, я сидела на полу пустой квартиры, прижимала телефон к уху и слушала, как она вздыхает в трубку: — Эва, здесь всё то же самое. Те же лица, тот же дождь, тот же супермаркет, где работала твоя мама. Я молчала, потому что не знала, что сказать. Она тоже хотела уехать, Дия не из тех, кто остаётся. Дия — это ветер, но ветер почему-то всё ещё дул над Элленсбургом, а не над Остином. Я не звала её к себе, боялась, что она примчится, бросив всё, а потом пожалеет. Ей нужна была причина для переезда, а не только я. У меня не было ни работы для неё, ни готового плана, ни даже лишней подушки. Только пустая белая коробка и надежда, что однажды она окажется внутри. — Ты как там? — спросила она вчера. — Нормально. — Я оглядела голые стены. — Обустраиваюсь. — Врёшь. — Она засмеялась — тем смехом, от которого у меня всегда теплело в груди, а потом сказала: — Если что, я сяду в автобус, ты меня знаешь. Я знала, но всё же не просила её приезжать, но каждое утро проверяла телефон, вдруг она написала: «Я купила билет». Ливий тоже был далеко, и всё еще не вернулся. Мы переписывались редко, он пропадал на сутки, потом возвращался с голосовыми: «Всё нормально, просто был на выезде». Я не спрашивала подробностей и он не рассказывал. Между нами теперь было не только расстояние, но и его работа, которая съедала время, и моя невозможность сказать: «Приезжай, мне нужен кто-то живой рядом». Иногда я ловила себя на мысли, что жду как дверь откроется и вбежит Дия с взъерошенными волосами и в кедах с блёстками, или Ливий, уставший, с сумкой через плечо, скажет: «Ну, показывай своё укрытие». Но дверь не открывалась. Я брала телефон, открывала чат с Дией. Печатала: «Я скучаю». Стирала. Печатала: «Приезжай». Стирала снова. Вместо этого отправляла фото, закат над озером «Леди Бёрд», летучих мышей под мостом или очередную вечеринку на ночной улице. Дия отвечала смайликами и коротким: «Красота». Я хотела, чтобы она увидела это своими глазами. Я знала, что они приедут, просто не сейчас, и это ожидание разбивало меня на мелкие осколки, которые я собирала каждый вечер перед сном. Сегодня у меня дедлайн. Статья о том, как выбрать VPN для работы в путешествиях. Восемьсот слов, ключевые слова и чёртова SEO-оптимизация. Я ненавижу её. Ненавижу, когда нужно вписать «лучший VPN-2026» пять раз в абзац, когда фразы звучат так, будто их писал робот, которого учили продавать, но забыли научить говорить. «Надёжная защита», «высокая скорость соединения», «интуитивный интерфейс». Спасибо, копирайтинг, ты превратил меня в рекламный проспект. В университете я писала иначе. Длинные тексты с оборотами, которые профессор называл «избыточно художественными». Я спорила, говорила, что журналистика должна быть живой. Он говорил: «Факты не нуждаются в эпитетах». Теперь я продаю VPN. Эпитетов много, фактов ноль. Деньги пахнут не так уж плохо, но иногда я чувствую запах своей совести. Пальцы бегают по клавиатуре, я вбиваю очередную «оптимизированную» фразу, удаляю, вбиваю снова. Через час я отправляю статью, закрываю ноутбук с таким чувством, будто только что сдала экзамен, к которому не готовилась. Облегчение пополам с отвращением. Надо выйти и проветрить голову. В коридоре этажа пусто. Лампы дневного света мерцают больничным светом. Я иду к лифту и в моей голове всё ещё крутятся заголовки про «Ваша конфиденциальность — наш приоритет». Боже, как же я это ненавижу. Лифт открывается, к моему счастью пустой. Захожу и нажимаю кнопку первого этажа. Двери уже начинают закрываться, как вдруг чья-то рука перехватывает створку. Грубая рука. Большая. Со сплошной черной татуировкой на всю руку. Я поднимаю глаза и замираю. Он высокий. Ооочень высокий. Наверное, метр девяносто, а может, и все два. Широкие плечи едва вписываются в дверной проём лифта. Волосы белоснежные, почти прозрачные, открывают высокий лоб и острые скулы. Кожа бледная, как у альбиноса, но не больная, дорогая что ли, как у статуи, которую делал скульптор, которому не платили, но он всё равно вложил душу. Солнечные очки в помещении. Тёмные стёкла скрывают глаза, но я чувствую он смотрит на меня сверху вниз, как на мышь, как на пятно на своей идеальной рубашке. Руки. Боже, его руки. Оголённые предплечья покрыты чёрной заливкой блекворк, кажется, так это называется. Всё серьёзно, мрачно, будто он выгравировал на себе все тайны мира и носит их вместо доспехов. Чёрная футболка, обтягивающая грудь, такие же чёрные джинсы, тяжёлые ботинки. Пахнет от него дорогим парфюмом и табаком. Почему-то это сочетание кажется мне невероятно притягательным. — Ой, — выдыхаю я. — Извините. Он молчит и просто заходит в лифт, встаёт рядом и нажимает кнопку первого этажа. Лифт едет и мне почему-то даже дышать стало сложно. — Добрый вечер, — говорю я, потому что так делают нормальные люди, потому что Дия учила меня дружить с соседями и потому что, чёрт возьми, это просто вежливость. Он даже не поворачивает головы. Стоит ко мне профилем, прямой нос, сжатые челюсти, каменное выражение лица, которое могло бы высечь искру. В солнечных очках отражаются лампы лифта, и мне кажется, что я вижу там своё отражение, такое маленькое, смешное, с открытым ртом. Лифт останавливается в холле, двери открываются. Я делаю шаг, но он двигается в тот же момент. Натурально сдвигает меня плечом. Не грубо, нет, но так, будто я мебель, препятствие, коробка с посылкой, которая оказалась не на своём месте. Я отлетаю к стене коридора, чудом не падая, сумка с ноутбуком больно врезается в бедро. — Ох, — только и могу выдавить. Он проходит мимо, даже не обернувшись. Тяжёлые ботинки глухо стучат по ковровой дорожке, его запах остаётся шлейфом, который добивает меня окончательно. Я стою как вкопанная, разинув рот. В голове смесь шока, обиды и какого-то дурацкого восхищения. Он же невыносимо, неправильно, несправедливо красивый. Такие парни не живут в обычных ЖК, они должны быть на обложках журналов или в рекламе дорогого виски. — Ничего себе, — шепчу я в пустоту. Тот самый парень какой-то древний скандинавский бог, который сошёл с картины, а потом понял, что люди ему неинтересны, особенно маленькие девчонки с ноутбуками и глупыми причёсками. Я быстро возвращаюсь в лифт, истерично нажимая кнопку моего этажа. Еле дожидаюсь, пока лифт доедет и влетаю в свою квартиру, прислоняюсь спиной к двери и просто стою. Сердце колотится, ладони потеют, в голове карусель из образов. — Да что со мной не так? — горько спрашиваю я пустоту. Он просто грубиян, невоспитанный урод, шкаф в очках, которые носить в помещении моветон. Он не сказал ни слова, не извинился, даже не кивнул. Вёл себя так, будто меня не существует! И меня это бесит. Нет, не так. Меня это бесит до зубовного скрежета! — Прекрати, Эва, — говорю я вслух. Иду в душ. Вода холодная, но не помогает. Всё ещё чувствую его плечо, хотя он даже не прикасался по-настоящему и всё ещё вижу эту дурацкую линию челюсти. Нужно выпить. Наливаю бокал красного "Каберне", дешёвый, но приятный. Дия сказала, что это лучшая терапия и она часто права, но сегодня даже вино не спасает. Я включаю фильм «Дрянные девчонки» на повторе. Регина Джордж говорит: «On Wednesdays we wear pink». Я улыбаюсь, но перед глазами всё ещё этот альбинос в солнечных очках. — Мудак, — бормочу я. — Просто дурацкий сосед. Остин не станет моим домом за один месяц, за один год, и наверное, никогда не станет, если в нём живут такие… Не могу подобрать слов. Ему, кажется, королевская кровь досталась по наследству, а мне только дешёвое каберне и чувство обиды, смешанное с чем-то, что я отказываюсь называть. — Завтра, — обещаю я себе. — Завтра я проснусь и мне будет всё равно. Я не верю в это ни на секунду, но другого плана у меня пока нет.