Ключи от двести второй

Просыпаюсь от того, что солнечный свет режет глаза. Даже сквозь веки меня слепит оранжевое марево, будто кто-то включил прожектор и направил мне на лицо. Я не открываю глаз, просто лежу и чувствую, как тепло расползается по коже, как лучи добираются до подушки, волос и шеи. В Элленсбурге ноябрь был серым и мокрым, солнце постоянно пряталось за тучами, и я забыла каково это просыпаться от света, но теперь вспомнила и ненавижу это (ха!). Не знаю, кто придумал ставить в спальне окно во всю стену, видимо идиот, который никогда не просыпался в шесть утра от похмелья. Шторы я купить не догадалась, сто раз собиралась и сто раз забивала, а те, что висели здесь раньше, Трейси сняла и забыла об их существовании. Теперь по утрам я чувствую себя вампиром, которого заперли в стеклянной банке на солнце. Щурюсь, переворачиваюсь на другой бок и утыкаюсь лицом в подушку. От неё пахнет стиральным порошком, тем самым дешёвым со "свежестью гор" и еще немного мной. Моим шампунем с запахом кокоса, который я продолжаю покупать, моим одиночеством и моей невыспавшейся злостью. Вчерашняя обида никуда не делась. Она сидит под рёбрами, как заноза, которую не вытащить, если нажать на неё, то простреливает всё тело. Только куда нажимать, чтобы перестало? Я пыталась заглушить её вином, но "Каберне" оказалось слабее. — Забудь, — бормочу я в подушку голосом, похожим на старческое кряхтение. — Забудь, забудь, забудь! Поднимаю голову. На тумбочке пустой бокал. Края засохли, на дне осталась тёмная лужица с маслянистой плёнкой. Рядом телефон, который разрядился в ноль. Чёрный экран смотрит на меня укоризненно: «Ты могла бы поставить меня на зарядку, но ты предпочла допить и посмотреть на звёзды с балкона». — Отстань, — говорю я телефону и сажусь на кровати. Простыня сползает, обнажая матрас. Белая простыня, белая стена, белый потолок. Я поселилась в палате для душевнобольных. Свешиваю ноги на пол. Он холодный, ведь здесь постелен дурацкий ламинат. Я забыла купить тапки. И коврик. И вообще нормальную жизнь. На мне всё та же футболка с надписью «I survived my 20s», откуда она вообще у меня? До тридцати мне еще 5 лет и я не уверена, что доживу. Слишком много способов умереть от стыда в этом возрасте. Надпись выцвела, воротник растянулся, теперь он съезжает на одно плечо, как у пьяной девочки на выпускном. Одна лямка лифчика вылезает наружу, розовая с дурацким люрексом. Сексуально, заказчики оценят, хотя я работаю из дома, так что моя сексуальность граничит между мной и чайником. Надо работать и искать заказы. Решаю, что нужно выйти проветриться, заодно разведать территорию и купить уже наконец шторы.

***

Коридор за дверью точная копия вчерашнего дня. Серая ковровая дорожка с примятым ворсом, бежевые стены, запах освежителя воздуха, прикрученного к стене у лифта, который не маскирует чужие навыки готовки. Например сейчас кто-то этажом выше жарит бекон и этот запах пробивается через синтетическую свежесть, напоминая, что я не ела нормальной еды уже чёрт знает сколько времени. Лампы дневного света мерцают слишком больнично, так и хочется прилечь и умереть, но я выбираю второе и иду к лифту. Лифт не работает. На табличке, приклеенной скотчем к дверям, кто-то шариковой ручкой вывел «НЕ РАБОТАЕТ», и видимо потом решил, что одного раза мало, и написал то же самое еще раз, но уже черным фломастером. Буквы немного расплылись, будто автор очень старался донести мысль до самых тупых жильцов. Вздыхаю. Девять этажей вниз, ступенька за ступенькой, считаю про себя, чтобы отвлечься от мысли, что мои кеды ужасно скрипят на этом покрытии. На площадке третьего этажа кто-то выставил старые мужские кроссовки сорок третьего размера, с вытоптанными пятками. Хозяин не решился их выбросить, но и в квартиру заносить не хочет. На пятом пахнет жареной курицей, так сильно, что урчит в животе. Пахнет чесноком, паприкой и тимьяном. На седьмом я чуть не спотыкаюсь о детский самокат, оставленный посреди лестницы. В доме есть жизнь. Хотелось бы побольше узнать о его обитателях. На первом этаже я останавливаюсь и смотрю на себя в зеркало у выхода в полный рост. Оно в тонкой серебристой раме, которая, наверное, стоит целое состояние, но выглядит дёшево. На меня смотрит девушка с растрёпанными тёмными волосами, которые торчат в разные стороны и одна прядь зачем-то забралась в воротник футболки. На мне спортивные штаны, которые помнят еще студенчество. Лицо всё еще красиво, я это знаю, даже если не выспалась, когда под глазами залегли лиловые тени, а губы обветрены от сухого кондиционированного воздуха. Скулы острые, глаза зелёные, такие, что люди иногда спрашивают, не линзы ли это. Соображаю быстрый хвост на голове, резинкой, которая болтается на запястье. Выглядит неряшливо, некоторые пряди падают на лицо, похоже, что я причесывалась в темноте, но надеюсь в лобби никого нет. — Ты прекрасна, — говорю я отражению. — Остин еще не знает, что ему повезло. Выхожу в холл. Утром лобби выглядит совершенно иначе, чем вечером. Оно похоже на витрину дорогого магазина, в который ты зашла случайно, потому что на улице шёл дождь, а теперь не знаешь как выйти, не прикупив ничего. Огромные окна от пола до потолка заливают пространство светом. Пол из светлого камня блестит как зеркало. В горшках у стойки живые орхидеи, белые и лиловые, с огромными королевскими цветами, над ними явно трясутся. Пахнет цветочным и чем-то дорогим, как в бутик-отеле, где останавливаются командировочные с приличными чаевыми. Я чувствую себя чужой. Нет, совсем не потому, что я грязная или страшная. Просто в этих штанах и футболке, я похожа на человека, который зашел сюда случайно и вот-вот уйдёт, что в целом правда. На ресепшене никого. Только компьютер с погасшим экраном и пустое вращающееся кресло. Бейдж на стойке «Консьерж», но имени нет. Я оглядываюсь по сторонам, тихо, слышно только гул кондиционера и моё дыхание. — Есть кто? — зову тихо, но голос эхом разносится по холлу. Я подхожу ближе к стойке, заглядываю за неё, пусто. На столе лежит блокнот, ручка, горсть леденцов в прозрачной вазочке и маленькая табличка, которая приклеена скотчем к монитору: «Отошёл на пять минут. Леденцы берите, но ключи нет. Сет». Я улыбаюсь против воли. Таинственный консьерж, который угощает леденцами, но не доверяет ключи. Интересно, как он выглядит. Наверное это старичок с усами, или студент на подработке. Взгляд цепляется за красные обёртки, блестящие, как ёлочные игрушки, они горкой лежат в вазочке и одна даже вывалилась на стойку. Я беру один леденец и рассматриваю его. Никаких опознавательных знаков, просто леденец. Пожимаю плечами, разворачиваю и кладу в рот. Вкус странный. Мятный, но с горчинкой и с чем-то ещё, то ли мёд, то ли корица, то ли что-то такое, чего я не могу определить, но послевкусие очень приятное. — Они не ядовитые, — раздаётся низкий голос сзади, чуть насмешливый, с нотками лени, как у кота. — Ну, почти. Я оборачиваюсь. Он стоит в дверях подсобки, прислонившись плечом к косяку. Красно-огненные волосы, такой оттенок не встретишь в природе, идиллический рыжий, будто его голову окунули в закат на Галвестонском пляже. Стрижка короткая по бокам, сверху лёгкий творческий беспорядок, сейчас чуть влажный, будто он только что умылся. Татуировки, это видимо визитная карточка Остина, вьющиеся линии выглядывают из-под воротника белой рубашки, ползут по шее вверх и теряются в волосах, непонятно где начинается узор и заканчивается кожа. Ещё одна на запястье, что-то вроде змеи, свёрнутой в кольцо, или дороги, уходящей в никуда. Он высокий. Не как тот, с моего этажа, тот был громадным, почти нереальным, этот просто высокий. В нём чувствуется какая-то пружинистая, кошачья лёгкость, когда он отклеивается от косяка и делает шаг в мою сторону. — Я Сет, — представляется он. — Консьерж, временный. Типо смотритель, хранитель ключей и слушатель всех ваших проблем. — Он шутливо кланяется и в уголках его глаз собираются смешливые морщинки. — А вы, я так понимаю, наша новенькая. — Эва, — говорю я. — Рейнер. С 202 студии. — Знаю. — Он улыбается открыто, чуть нахально. — Трейси мне рассказала. «Девушка с одним чемоданом и очень уставшими глазами». — Он вскидывает руки вверх, показывая, что цитирует дословно, и улыбается еще шире. — Её слова. — Льстит. — фыркаю я. — Правда. — он пожимает плечами, движется плавно, садится в кресло и закидывает ногу на ногу, в слишком открытой позе. — Ключи не забыла? — Пока нет. Он смотрит на меня. Глаза у него карие, тёмные, с жёлтыми искрами, как у кошки перед прыжком. — Леденец как? — спрашивает он, кивая на вазочку. — Странный. — Это комплимент. Я сам делаю. Мята, мёд, немного кардамона и секретный ингредиент. — Который ты не назовёшь? — Который я назову, когда узнаю тебя получше. — Он подмигивает. — Правила безопасности, Рейнер. — Ты всех жильцов так угощаешь? — Только тех, кто не жалуется на шум по ночам. — Он достаёт из кармана рубашки ещё один леденец и протягивает мне. — Держи. На завтра. Я сую его в карман штанов. — Расскажешь, кто здесь живёт? — спрашиваю я, прислоняясь к стойке. — А то я пока только своего соседа из лифта запомнила, и то не по своей воле. — О, того, с твоего этажа? — Сет поднимает бровь. — Альбиноса с проблемами коммуникации? Я невольно усмехаюсь. — Амен Рид, — Сет кивает, будто подтверждая известный факт. — Живёт здесь года два. Спецагент ФБР, отдел по особо важным делам. Соседи его боятся, потому что он никогда не здоровается и всегда ходит в чёрном, смотрит так, будто ты уже в чем-то виноват. Я его не боюсь. Он просто… — Сет задумывается, подбирая слово, — не научен. Как зверь, которого не приучили к рукам. Не злой, но и не добрый. Просто есть, просто существует. — Ты его защищаешь? — удивляюсь я. — Констатирую факты. — он пожимает плечами. — Рид не здоровается, он вообще не разговаривает с живыми. Только с Тизианом, и то иногда. — Тизиан? — Напарник. Единственный человек, который его терпит. — Сет наклоняется ко мне ближе, понижая голос. — Не принимай на свой счёт. Он со всеми такой. С миссис Патель, с Джеффом, даже со мной. — Ты всех своих знаешь? — Консьерж должен знать всех, — он снова одаривает меня улыбкой. — Это моя работа, а ещё я любопытный. Плохое сочетание, знаю. Он загибает пальцы и рассказывает о миссис Патель с пятого этажа, которая каждое утро выгуливает мопса и ругается на молодёжь. О Джеффе с десятого, айтишнике, который «работает из дома», но на самом деле просто играет в компьютерные игры. О парочке с четвёртого, которая по воскресеньям жарит стейки и пьёт маргариту. — Есть еще Реммао, вот это отдельная песня, — Сет снова понижает голос, и я сама инстинктивно подаюсь вперёд. — Пятый этаж. Историк, работает в колледже. Тихий, вежливый, никого не трогает, но я пару раз видел, как он стоит у окна ночью. Просто стоит и смотрит во двор. — Может бессонница? — Может, — Сет не выглядит убеждённым. — Но знаешь, как он на меня смотрит? Будто я призрак. Странный мужик. — Много у вас странных? — Рейнер, это Остин, — Сет улыбается. — Здесь все странные. Ты тоже, я уверен. Он встаёт, подходит к кофейному автомату, наливает чёрный американо и протягивает мне. — Бесплатно. Для новеньких. — Спасибо. Я делаю глоток, кофе горький и терпкий. — Заходи, если что, — говорит Сет, возвращаясь на своё место. — Если забудешь ключи, если сосед затопит, если просто станет одиноко. Я почти всегда здесь. — Даже ночью? — Особенно ночью. — Он смотрит на меня с лёгкой усмешкой. — В «Утренней славе» по ночам много интересного. Он не уточняет, что именно. Решаю не давить, точно не сегодня. — Ладно, мне пора работать. — говорю я, рассматривая в руках стаканчик. — Удачи, Рейнер. И запомни, если вдруг начнет казаться, что всё идет не так, то это всё Остин. Нужно просто переждать или привыкнуть, главное не сдавайся. И я не докапываюсь до его слов, решаю просто поскорее выйти на улицу.

***

После разговора с Сетом я чувствую себя почти человеком. Кофе согрел ладони, леденец оставил на языке привкус мяты и мёда, а короткий экскурс в жизнь «Утренней славы» заставил забыть о вчерашнем. Выхожу из лобби на улицу и солнечный свет снова бьёт в глаза. Плюс двадцать три в ноябре. Я выгляжу как бомжиха, которая случайно забрела в дорогой район и не знает, как выбраться. Боже, какой позор, но мне плевать. Хочу наконец-то поесть, осмотреть местные забегаловки. Делаю шаг к выходу со двора и замираю. Он. Стоит у входа в соседний подъезд, у той самой стеклянной двери, которая ведёт к лифтам на десятую секцию. Я узнаю его даже со спины, по плечам и по тому, как он держит голову. Чёрный жилет, под ним тёмная футболка, обтягивающая грудь так, что хочется отвернуться и не хочется одновременно. Потому что там определённо есть на что посмотреть и моё глупое сердце это замечает, даже когда мозг кричит: «Не смотри туда!». Белые волосы падают на лоб, вчера они были как-то более опрятны, а сегодня выглядит так, будто только встал и даже не удосужился даже причесаться. Это бесит еще больше, потому что он и таким небрежным умудряется выглядеть как с обложки глянца. Солнечные очки конечно же на месте, я сбоку вижу в них маленькую девочку, которая зачем-то остановилась посреди двора и пялится на незнакомца. В руке телефон, который он рассматривает с таким видом, будто там написано расписание его казни, или грехов, или просто новости, которые его раздражают. Челюсть сжата, губы поджаты. Он не замечает меня или делает вид. Сердце пропускает удар. Потом ещё один. Потом начинает колотиться сильно, что я слышу пульс в висках. — Иди мимо, — шепчет внутренний голос. — Не здоровайся. Он вчера тебя толкнул плечом, забыла? Он мудак, вообще не человек. Иди. Мимо. Но ноги не слушаются, или слушаются, но идут не туда куда собиралась, а прямо в его сторону. Предатели! Зачем? Потому что я хочу проверить. Вдруг вчера было просто совпадение? Вдруг он не специально? Вдруг сегодня он кивнёт и я перестану думать о нём каждые пять минут? Может он нормальный человек, который просто устал и не заметил меня? Вдруг, это самое тупое слово в нашем языке. Я останавливаюсь в паре метров от него. Достаточно близко, чтобы он точно видел меня. — Доброе утро, — говорю я громко, чётко, так что он точно услышит, если он не глухой. Он поднимает голову от телефона. На секунду мне кажется, что он смотрит на меня. Сквозь тёмные стёкла очков, которые прячут глаза. Я не вижу цвет его глаз, но уверена, что они голубые, а может красные, как у терминатора, и он прячет их, чтобы не пугать соседей? Стою как вкопанная и жду, что сейчас он скажет «здравствуйте»? Кивнёт. Просто издаст какой-нибудь звук, который я смогу интерпретировать, как признание моего существования? Ничего. Он опускает взгляд обратно в телефон, разворачивается резко и идёт к парковке. Тяжёлые ботинки стучат по асфальту. Уходит не оглядываясь. Даже не кивнул. Я стою как вкопанная, с открытым ртом, потому что забыла как его закрыть. Смотрю на удаляющуюся спину и чувствую, как кровь приливает к щекам. Сначала от обиды, потом от злости, потом от бешенства, такого сильного, что хочется догнать его и крикнуть что-нибудь в спину. — Какой же ты урод! — шепчу я одними губами, но так тихо, что никто не слышит. Рука сжимает ключи. Пластиковая карточка трещит, металл ключей впивается в ладонь. — Просто. Дурацкий. Сосед. Я разжимаю пальцы и смотрю на красные следы от ключей. надо бы успокоиться, выдохнуть и идти куда шла. Люди проходят мимо. Кто-то смотрит на меня с недоумением, кто-то с сочувствием. Девушка, которая только что переехала, стоит посреди двора с перекошенным лицом и разговаривает сама с собой. Прекрасное зрелище. Привет, Остин, это я — твоя новая сумасшедшая. Я выдыхаю. Медленно, глубоко, как учил Ливий: «Когда злишься, считай до десяти. И не совершай глупостей на одиннадцатой». Один. Он просто придурок. Два. Я здесь не причем. Три. Таких, как он, полно. Четыре. У него, наверное, тоже есть причины. Пять. Мне вообще плевать на его причины. Шесть. Плевать. Семь. Вообще. Восемь. Абсолютно. Девять. Совсем. Десять. До одиннадцатой я не дохожу. Я просто разворачиваюсь и иду в сторону улицы. Иду и думаю, что если снова его увижу, то перейду на другую сторону улицы демонстративно или надену наушники и сделаю музыку погромче. Кого я обманываю? Завтра я снова выйду и поздороваюсь. Потому что я не умею сдаваться. Потому что я та самая упрямая дура, которая еще сто раз скажет «Доброе утро» каменному кретину, чем признает, что он её победил.

***

Солнце висело почти в зените, жара стояла невозможная, как в какой-нибудь средиземноморской стране, а не в Техасе в ноябре. Я решила не возвращаться пока домой, лучше уж посидеть на улице, подставить лицо солнцу и представлять, что я туристка. Двор моего комплекса был устроен как маленький парк. Дорожки выложены светлой плиткой, а между ними аккуратные клумбы с какими-то южными цветами. В центре фонтан с мраморной скульптурой летучей мыши. Я нашла свободную скамейку в тени пальмы, села откинувшись на спинку и закрыла глаза на секунду. Солнце грело сквозь веки, было так приятно осязать это тепло, мне просто нужно время. — Привет. Ты Эва? Я поднимаю голову и открываю глаза. Передо мной стоит девушка. Лет двадцати пяти, может, чуть меньше. Идеальные черные, как смоль, волосы, они падают на плечи мягкими волнами, и ни один завиток не выбивается из этого порядка. Глаза большие, карие, с длинными ресницами, наверное накладными, но я не уверена. Она одета в облегающее платье пастельно-розового цвета и босоножки на платформе. Выглядит шикарно, будто сошла с обложки журнала о здоровом образе жизни, где на завтрак едят поке и смузи. — Я Герса, — говорит она, протягивая руку. — С одиннадцатого этажа. Ты новенькая, да? Я тебя видела в лобби. Её рука тёплая с идеальным маникюром. На фоне неё, мои руки выглядят, как лапа дворняги. Да и я сама в целом. — Да, — киваю, пожимая её руку, стараясь не смотреть на неё. — Переехала на днях. — Класс! — Она садится рядом, не спрашивая разрешения, просто плюхается на скамейку, будто мы знакомы сто лет. — Остин — это лучший город. Я здесь уже два года. Сначала было страшно, ну знаешь, ни работы, ни друзей, но потом привыкаешь. Главное найти своих людей. — Герса говорит это легко, будто страхи остались позади. — И ты нашла? — спрашиваю я её. — Конечно! — Она смеётся заливисто, в её глазах загораются искорки. — Я блогер. Веду «инстаграм» про бьюти-сферу, но не просто обзоры, а расследования. Знаешь, сколько подпольных косметологов развелось в Остине? Они работают в подвалах, арендуют комнатки в спальных районах, используют просроченные препараты, от которых бывает аллегия или того хуже, а люди потом ходят с перекошенными лицами. Я слушаю её и чувствую, как внутри просыпается что-то знакомое. То самое, что толкало меня в Элленсбурге копаться в документах мэрии. — Звучит опасно, — говорю я. — Опасно, но важно! — Герса поправляет волосы. — Я уже несколько салонов закрыла. Не ну одна конечно. Написала посты, собрала доказательства, отправила в налоговую и департамент здравоохранения. Один салон даже под суд пошёл, там был штраф, невелика цена, но хоть что-то. Она говорит с таким энтузиазмом, что я невольно улыбаюсь. Такое не купишь за деньги, это не блогер «Подписывайтесь, ссылка в шапке профиля». — Ты журналистка? — спрашивает она вдруг становясь серьёзнее. — Фрилансер. Пишу тексты для сайтов, иногда статьи. Один раз вела политическое расследование. — Значит ты понимаешь, что такое лезть туда, куда не просишь. — Понимаю. — И не боишься больше? — Боюсь конечно, — честно говорю я. — Теперь я тщательнее выбираю, в какие истории лезть. — О, это супер! — Герса хлопает в ладоши. — Слушай, у меня к тебе дело. — Она достаёт телефон из кармана платья. — Один салон в центре, «Лазурь», вроде бы дорогой и приличный, но у меня есть информация, что они используют нелегальные препараты. Я хочу туда сходить под прикрытием, снять видео, поговорить с администратором, но мне нужен кто-то, кто поможет с текстом. Напишешь статью? Потом, когда я соберу факты и будет интересный материал. Я не прошу лезть туда со мной, просто будешь на связи, поможешь с информацией и текстом конечно же. — Я подумаю, — отвечаю я, хотя внутри уже кипит любопытство. Внутри меня оно кричит: «Да! Скажи да!». — Отлично! — Герса встаёт. — Давай обменяемся номерами. Я скину тебе инфу, а ты посмотришь и решишь. Если нет, я буду расстроена, но всё пойму. — Договорились. Мы обмениваемся контактами и она убегает, её кудри подпрыгивают на ходу, каблуки цокают по плитке. Я остаюсь на скамейке одна. Любопытство моя старая болезнь. В Элленсбурге оно чуть не стоило мне жизни. Здесь, в Остине, я обещала себе не лезть. Перестать расследовать, перестать копать, перестать лезть в чужие секреты и выносить правду, где её не хотят видеть, но Герса говорит так, что хочется согласиться, прямо сейчас, не думая. Я узнаю в ней себя, ту Эву, которая верила, что правда важнее комфорта. Встаю со скамейки, подбираю за собой мусор, делаю шаг к выходу и снова вижу его. Он стоит у своей машины, черного внедорожника, который блестит на солнце. Говорит по телефону, прижав его к уху плечом, потому что руки заняты. Значит всё таки не глухонемой. Закатываю глаза, как же он меня бесит. В руках вибрирует мой телефон, вижу сообщение от Герсы: «Привет! Спасибо за знакомство. Вот ссылки, сайт, отзывы, пару статей о них. Посмотри, когда будет время. Буду ждать твоего решения». Я мотаю головой. Нет, рано. Ещё слишком рано.

***

Возвращаюсь в лобби и снова вижу Сета. Он уже не один, рядом с ним стоит мужчина лет сорока, в старомодном кардигане серо-зеленого оттенка, который был в моде в прошлом веке, и очках в толстой оправе. Волосы тёмные, в висках уже густая проседь. Он смотрит в пол, перебирает пальцами связку ключей. — Реммао, — шепчет Сет, когда я подхожу ближе. — Тот самый, про которого я рассказывал. Мужчина поднимает голову. Взгляд у него странный. Не злой, нет, скорее испуганный, как у человека, который ждёт, что его сейчас начнут ругать. Плечи ссутулены, кардиган на нём висит мешком. — Здравствуйте, — говорю я. — Я новенькая, Эва. Девятый этаж. Он кивает быстро и незаметно, не поднимая глаз. — Добрый день, — голос тихий, почти неслышный с хрипотцой. — Я… я на пятом этаже. Если что, я не шумлю. Вы не беспокойтесь. — Я не беспокоюсь, — говорю я, хотя от его манеры говорить у меня самой появляется желание оглядываться. Он снова кивает и нервно бежит к лифту, даже не попрощавшись. — Что это с ним? — спрашиваю я у Сета. — Понятия не имею, — он пожимает плечами и одновременно крутит ручку между пальцев. — Вежливый, но странный. Говорит, что работает историком в местном колледже, преподаёт всякие байки, я тебе уже рассказывал. Живёт один, никто к нему не приходит, он никуда не ходит. Только на работу и домой. — Может просто стеснительный? Или социальная тревожность. — Может, — Сет не выглядит убеждённым. — Но я за ним иногда наблюдаю. По долгу службы, знаешь. Я передёргиваю плечами, по спине пробегают мурашки. — У каждого свои странности. — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал легкомысленно. — А ты сама не своя, — замечает он. — Что случилось? — Я встретила соседа, — выдыхаю я. — У подъезда. — И? — Поздоровалась. — И? — Он меня проигнорировал. Сет кивает, будто ожидал этого. — Я же говорил. Он со всеми такой, а ты злишься не на него, — Сет поправляет воротник рубашки. — Ты злишься на себя за то, что тебе не всё равно. Я открываю и закрываю рот от этой наглости. — Ладно, иди уже, Рейнер, не заводись, а то я тебя тут заговорил. Я встряхиваю головой, выгоняя из неё все гадости, которые хотела ему наговорить и иду к лифту. Он поднимается на девятый этаж с таким надрывным гудением, будто кабина вот-вот сорвётся с троса и рухнет в подвал. Я прислоняюсь спиной к холодной металлической стенке, смотрю на мелькающие цифры и думаю о том, как хорошо, что я не клаустрофоб и что не написала завещание. Потому что если этот лифт моя последняя поездка, то кому достанутся полтора десятка коробок, которые я так и не распаковала? Загадка, которая уйдёт со мной в могилу. Двери наконец открываются и я выхожу в коридор. На площадке перед лифтом валяется скомканный чек из супермаркета. Кто-то не донёс до мусорки, а кто-то — я. Подбираю чек, сую в карман. На обратном пути выброшу. Честно. Если не забуду. Дверь в мою квартиру 202 висит на стальных петлях с таким видом, будто её ставили в прошлом веке, а потом забыли покрасить. Царапины вокруг замочной скважины, кто-то явно промахивался ключом, потёртости на ручке. Интересно, как долго здесь жили до меня? Я вставляю ключ и проворачиваю. Два щелчка, первый громкий, второй тихий, почти неслышный. Хороший замок, надёжный. Наверное, единственное, что здесь сделано не для красоты, а для спокойствия. Захожу и закрываюсь. Проворачиваю ключ обратно на два щелчка. Проверяю ручку, дёргаю вверх-вниз. Не поддаётся, хорошо. В прихожей пахнет краской и моим шампунем. На вешалке единственная куртка, которую я взяла с собой, думала здесь будут холода. Под ней теперь валяются кеды, которые я сейчас скинула с удовольствием и они теперь валяются на боку. Надо их убрать и вообще, надо купить обувницу. И нормальную жизнь, которая начинается с того, что ты ставишь обувь парой к паре, а не сваливаешь в кучу у порога. Шторы, вот чёрт! Прохожу в гостиную. Ноутбук уже остыл, экран погас, вентилятор не гудит. В комнате тихо, настолько, что я слышу, как в трубах булькает вода. Открываю ноутбук. Экран загорается, курсор мигает в ожидании букв, которые я пока не готова ему дать. На почте ничего нового. Рассылки, спам, одно письмо от заказчика, который хочет внести правки в статью про увлажнители воздуха в третьем часу ночи. Человек не спит, и я не сплю. Мы оба в одной лодке, только я хотя бы не пишу ему в три ночи. Закрываю почту. Открываю новый документ. Белый лист. Чистый, как первый снег, как новый блокнот и как моя жизнь в Остине — пока ничего не написано и ничего не испорчено. курсор мигает в левом углу гипнотизируя, заставляет чувствовать себя маленькой и никчёмной, но писать надо, деньги не приходят по щелчку пальцев и квартира не оплачивается сама собой. Я печатаю: «Как выбрать идеальный обогреватель для дома». Смотрю на эти слова и чувствую, как что-то внутри сжимается, не то чтобы тоска, отвращение. Скорее, глухое раздражение на саму себя за то, что я вообще этим занимаюсь, что вместо расследования с Герсой пишу эту чушь про обогреватели. Прогресс. Пальцы бегают по клавиатуре. Я вбиваю фразы, которые выучила наизусть за годы фриланса: «энергоэффективность», «безопасность для детей», «компактный дизайн». Слова, которые ничего не значат. Буквы, которые превращаются в деньги. Деньги, которые оплачивают эту белую коробку. Через час я сдаю статью. Нажимаю «отправить» и чувствую облегчение пополам с отвращением. Как будто только что съела гамбургер из фастфуда, вкусно, но стыдно. Надо встать и размяться. Вспомнить, что у меня есть ноги и они могут двигаться не только от стула к кровати и обратно. Выхожу из-за стола, потягиваюсь и в спине что-то хрустит, сухо, отчетливо, как ветка под ногой. Слишком много сижу и лишком мало двигаюсь. В Элленсбурге я ходила пешком везде, до супермаркета, до маминой могилы, до кофейни, где Дия подавала мне капучино с сердечком на пенке. Здесь пока только от лифта до двери, не самая активная жизнь. Прохожу в прихожую, смотрю на вешалку, на кеды, на пустую стену, где можно было бы повесить зеркало, но я ещё не купила. И тут я замечаю дверь в ванную. Она приоткрыта всего сантиметра на два. Тонкая полоска темноты. Чёрная щель между косяком и дверным полотном. Я замираю. Смотрю на эту щель и чувствую, как по позвоночнику ползёт холод. Медленно, позвонок за позвонком, будто кто-то проводит пальцем вдоль спины. Волосы на затылке шевелятся, сердце начинает колотиться где-то в горле. Я закрывала эту дверь, я точно помню. Утром, когда выходила, я заглянула в ванную, проверить, не забыла ли я привезти с собой фен. Он лежал на стиральной машине и я подумала: «Надо бы повесить его на крючок, а то упадет». Потом закрыла дверь, я помню, как ручка щёлкнула, как я поправила коврик у порога, он сбивается в гармошку, и меня это бесит. Я закрывала её, помню. Или мне кажется, что помню? Может, я просто автоматически дёрнула её, но она не защёлкнулась? Старые замки, они капризные. Бывает, притворишь дверь, а язычок не войдёт в паз, и она остаётся приоткрытой. Сквозняк? На девятом этаже? В новостройке, где окна пластиковые и даже форточка открывается с усилием? Я стою и смотрю на эту щель. Вокруг меня тишина, такая глухая, что она давит на барабанные перепонки. Только моё дыхание, слишком частое и громкое в этой белой коробке. «Ты параноик, — шепчет внутренний голос. Голос, который звучит как мамин, когда я боялась темноты в пять лет, поэтому она никогда не выключала свет в коридое, чтобы мне было спокойнее. — Просто дверь. Ты забыла её закрыть или не до конца закрыла. Ты устала. Переезд вымотал тебя. Этот кретин с соседней квартиры выбил тебя из колеи и теперь ты шарахаешься от всего. Вот тебе и кажется». Но внутри уже поселился червячок. Маленький, противный, он шевелится где-то под рёбрами, выбирается из укрытия, греется в моем страхе и шепчет: «А что, если кто-то был?». Я делаю шаг к ванной. Коврик под ногами, тот самый, который я поправляла утром, лежит ровно, никаких складок и смещений, но это ничего не значит. Я могла поправить его, а потом дверь снова открылась. Ещё шаг. Дыхание сбивается, руки холодеют, я сжимаю их в кулаки, чтобы унять дрожь. Толкаю дверь. Она открывается плавно, без скрипа, петли смазаны, спасибо предыдущим жильцам, которые хотя бы об этом позаботились. Свет из коридора падает на кафель. Пусто. Полотенца висят на своих местах, зеркало чистое, я протёрла его вчера вечером, потому что не выношу разводов. Моё отражение смотрит на меня с испуганными глазами. Фен на стиральной машине, там же, где я его оставила. Зубная щётка в стакане. Паста тюбиком кверху. Всё на месте. Ничего не тронуто. Я выдыхаю. Воздух выходит из лёгких со свистом, будто я задерживала дыхание целую минуту. Может, так и было, может я вообще не дышала, пока стояла перед этой дверью. — Дура, — говорю себе. Голос звучит хрипло и чуждо. — У тебя паранойя. После Элленсбурга ты теперь будешь шарахаться от каждого скрипа? Выхожу. Закрываю дверь плотно, на этот раз проверяю и дёргаю ручку. Не открывается. Мысли разбегаются, пытаюсь поймать хоть одну, но они слишком быстрые. «А если я не забыла?» «А если кто-то был?» «Кто? У меня даже ключей нет у знакомых. Дия в Элленсбурге, Ливий в Далласе. Консьержа я ещё не знаю толком, да, у него есть ключи от всех квартир, ведь это его работа. Какой-то бред. Я мотаю головой. Слишком часто и лишком быстро. Конечно, мне кажется, что что-то не так. Потому что всё не так. Потому что я не должна была переезжать, вообще не хотела уезжать из Элленсбурга. Потому что я боюсь, что они найдут меня здесь. Боюсь, что не найду работу. Боюсь, что останусь одна навсегда. Иду на кухню, наливаю стакан воды. Пью жадно, холодная жидкость обжигает горло или это мне только кажется. Подхожу к двери в прихожей. Проверяю замок, дёргаю ручку. Закрыто. Накидываю цепочку, маленькую, хлипкую, которая держится на одном шурупе. Вряд ли она кого-то остановит, если он захочет войти, но мне так спокойнее. Возвращаюсь в комнату. Сажусь на диван. Обнимаю подушку и сверлю глазами дверь в ванную. Я заставляю себя отвести взгляд, но мысли всё равно возвращаются к двери. Снова встаю, подхожу к прихожей. Проверяю замок — закрыт. Дёргаю — не открывается. Цепочка на месте. Телефон вибрирует на журнальном столике, что я невольно вскрикиваю и тут же закрываю рот ладонью. Я смотрю на экран. Моя Дия. Сердце делает кульбит. Нажимаю «ответить», и её голос врывается в тишину, громкий, взволнованный, с той самой интонацией, от которой у меня всегда теплеет в груди: — Эва! Ты дома? — Дия? Что случилось? — я сжимаю телефон так, что пальцы белеют. В голове проносятся худшие сценарии. — Ничего не случилось, дурочка, — она смеётся заливисто. — Я приехала! — Куда? — не понимаю, мозг отказывается принимать информацию. — В Остин, куда же ещё! Я на автовокзале. Стою с чемоданом и думаю, какого чёрта я вообще делаю? А потом вспоминаю, что ты здесь, и улыбаюсь! Я вскакиваю с дивана так резко, что подушка падает на пол. — Ты… ты серьёзно? — голос срывается на шёпот, слезы подступают к горлу. — Абсолютно. Билет купила ещё вчера. Думала, напишу, но хотела сделать сюрприз. — Она на секунду замолчала. — Ты злишься? — Злюсь? — я уже натягиваю кеды, прижимая телефон плечом к уху и шнурки путаются в пальцах. — Я сейчас приеду. Сиди на месте и не уходи никуда. — Я даже чемодан не могу поднять, — она снова смеётся. — Куда я уйду? Я вылетаю из квартиры, хлопаю дверью, проверяю, что закрыто и бегу к лифту. Нажимаю кнопку. Жду. Лифт не едет. Проклятье, опять сломан. Лестница. Девять этажей вниз, ступеньки мелькают перед глазами, перила скользят под ладонью. Я чуть не спотыкаюсь на пятом, подворачивается нога, но я успеваю ухватиться за перила. В ушах стучит кровь или это просто сердце колотится от радости. Дия, моя Дия в Остине. Наконец-то я не одна.