Патология взгляда.

В день великого Крио-крещения, главного религиозного праздника Снежной, Царица даровала Предвестникам редкую милость — сутки абсолютного отдыха. Огромный Белый зал Заполярного дворца ломился от роскоши. Повсюду горели хрустальные люстры, столы ломились от заграничных вин, а камины полыхали, разгоняя вековую стужу.Панталоне сидел в центре праздничной суматохи, на мягком диване у восточной стены. Он уже успел изрядно захмелеть от крепкого фонтейнского ликера и дорогого вина, которые разносили слуги. Его вечная ленивая улыбка стала чуть более расслабленной и хмельной, очки слегка съехали на кончик носа, а глаза оставались привычно прикрытыми. Вокруг него крутились другие Предвестники, пользуясь тем, что суровый Делец наконец ослабил хватку. Тарталья, весело смеясь, то и дело хлопал его по плечу, наливая новую порцию, Синьора надменно кружилась рядом, изящно покачивая бокалом и делясь сплетнями, а Коломбина тихо сидела на подлокотнике его дивана, лениво перебирая мех на его тяжелом пальто. Панталоне переливчато, бархатно смеялся, поддерживая общую беседу, и выглядел абсолютно счастливым в этой чужой компании.Дотторе стоял на противоположном конце зала, скрытый глубокой тенью балкона. На нем была маска, а руки были сжаты в карманах халата так сильно, что титановые когти перчаток едва не прорвали ткань. Внутри его гениального, сумасшедшего разума полыхал настоящий, ядовитый ад.Его бесило всё. Бесило, как Чайльд бесцеремонно трогает Панталоне за плечо. Бесило, как Синьора наклоняется слишком близко, обдавая Дельца шлейфом своих духов. Бесило, что Панталоне улыбается им. Что его бархатный смех сейчас принадлежит этому примитивному стаду, а не пустой полумрачной лаборатории. Одержимый псих-врач внутри Дотторе исходил глухой, бешеной ревностью, которую его логический мозг отказывался признавать человеческим чувством. Для него это было «нарушением структуры изоляции объекта».Доктор резко развернулся и ушел посреди праздника, с грохотом захлопнув за собой двери Белого зала. Ему нужно было немедленно запереть эту аномалию в чернилах.Глубокой ночью Дотторе сидел в своей темной лаборатории под тусклым пламенем единственной свечи. На нем не было маски, багровые глаза лихорадочно блестели в полумраке. Он повернул серебряный ключ в замочной скважине дубового ящика, достал кожаный блокнот и открыл его на свежей странице.Перо бешено, скрежеща, вгрызалось в плотную бумагу: «Запись сто пятьдесят пять тысяч сорок семь. Объект: Делец (Феофан).Время наблюдения: 20:00 – 22:15 (локация: Белый зал). В связи с религиозным регламентом объект подверг свой организм сильной интоксикации этанолом высокой концентрации. Его ментальный фасад разбалансирован под воздействием C2H5OH на 42%, что привело к иррациональному поведению и снижению бдительности.Особое внимание: объект допустил критическое нарушение стерильности своего личного пространства. Одиннадцатый Предвестник (Тарталья) совершил ровно четырнадцать тактильных контактов с правым плечом объекта. Восьмая (Розалина) приближала лицо к органам слуха объекта на недопустимое расстояние в двенадцать сантиметров. Объект при этом демонстрировал хаотичные сокращения мимических мышц губ (смех), частота которых превышала его дневную норму в четыре раза.Аномалия системы: зафиксировано сильное внутреннее искажение моих собственных аналитических цепей. Визуальный контакт третьих лиц с объектом вызывает у меня резкий соматический сбой — выброс адреналина, спазм в районе грудной клетки и деструктивное желание немедленно ампутировать конечности Одиннадцатого за каждое прикосновение к чужой собственности. Объект принадлежит этой лаборатории. Его ткани, его легкие, его кровь — это мой закрытый контур. Чужеродное вмешательство в структуру константы недопустимо. Это вызывает опасную дестабилизацию моей исследовательской среды. Физиология: в 21:40 из-за алкогольного опьянения координация объекта нарушилась. Он удерживал бокал Фонтейна всей ладонью, полностью сломав свою привычную геометрию пальцев. Пульс в сонной артерии составлял 96 ударов в минуту. Кожа лица приобрела стойкий эритематозный оттенок. Завтра утром я лично проведу принудительное промывание его желудочно-кишечного тракта и вколю двойную дозу стабилизатора. Я очищу его кровь от этого дешевого яда Снежной и чужих прикосновений.Моя патология больше не поддается контролю. Я запер чернила, но я не могу запереть этот бешеный ритм в груди. Наблюдение продолжается».Дотторе с грохотом захлопнул блокнот и едва успел опустить его в ящик, даже не повернув ключ, как тяжелая дубовая дверь лаборатории с тихим скрипом приоткрылась.На пороге стоял Панталоне. Его дорогой меховой плащ был небрежно расстегнут, галстук слегка съехал набок, а очки сидели на самой переносице, едва не сползая. Лицо Дельца украшала непривычно широкая, пьяная и совершенно лишенная деловой строгости улыбка. Глаза оставались плотно закрытыми, но вся его фигура выражала легкую, расслабленную веселость. Он слегка покачивался, удерживаясь пальцами за дверной косяк.— А я... я сразу понял, куда ты сбежал, дорогой Доктор, — Панталоне пьяно, бархатно рассмеялся, делая неуверенный шаг внутрь стерильной зоны. Его голос звучал тише обычного, с мягкой, тягучей хрипотой. — Весь зал веселится, Чайльд разливает какую-то огненную воду, а нашего великого Зандика... нигде нет. Тебе не скучно здесь, среди твоих... баночек и костей?Дотторе мгновенно замер, инстинктивно задвигая ящик стола бедром. Сердце в его груди сделало бешеный удар. Он резко набросил на лицо привычную холодную маску безразличия, хотя его багровые глаза продолжали лихорадочно гореть в полумраке.— Ты пьян, Делец. Тебе следовало идти в свои покои, а не шататься по операционным, — сухо и резко отрезал Доктор, скрестив руки на груди.Панталоне лишь отмахнулся, плавно, словно в танце, доходя до его рабочего стола. Он оперся ладонью о край столешницы — всего в нескольких сантиметрах от того самого запертого дневника — и наклонил голову набок, продолжая пьяно улыбаться. От него одуряюще пахло крепким ягодным ликером и дорогим табаком.— Покои — это скучно, Зандик, — певуче протянул Панталоне, и его лицо оказалось пугающе близко к лицу Доктора. — Там нет тебя. Там никто не измеряет мой пульс с таким... маниакальным выражением лица. Знаешь, Чайльд сегодня сказал, что ты слишком много времени тратишь на мои отчеты. А я ответил ему, что ты просто... пер-фек-ци-о-нист. Правильно ведь? Ты ведь просто заботишься о своем главном... инвесторе? Дотторе почувствовал, как внутри него снова вспыхивает та самая бешеная, удушающая ревность, смешанная с диким желанием схватить этого нетрезвого банкира за запястья и запереть здесь навсегда, чтобы он больше никогда не смел произносить чужие имена. Доктор сжал зубы до скрежета, буравя взглядом его расслабленное, улыбающееся лицо. Панталоне пьяно болтал, даже не подозревая, что стоит в шаге от раскрытия тайны, которая полностью разрушила бы его спокойный мир.— Уходи, Феофан, — глухо, на грани рыка произнес Дотторе, силой отстраняясь назад. — Завтра утром я сам явлюсь к тебе для принудительного осмотра. Панталоне тихо фыркнул, но послушно отступил, его улыбка стала чуть ленивее.— Как пожелаешь, мой суровый Доктор. До завтра. Он так же плавно, покачиваясь, покинул лабораторию. Стоило двери захлопнуться, как Дотторе шумно выдохнул, срывая пальцами перчатки. Он вытащил блокнот, обмакнул перо и дрожащей от возбуждения и злости рукой добавил в самый конец страницы: «Дополнение: объект явился в лабораторию в 23:42 в состоянии сильного опьянения. Координация нарушена на 60%. Его речевые обороты стали хаотичными. Он упомянул Тарталью. Мой пульс в этот момент зафиксирован на отметке 110 ударов в минуту. Он стоял слишком близко. Контроль утерян. Мне нужно больше чернил. Наблюдение продолжается».