Патология взгляда.

Утро в Заполярном дворце началось для Панталоне со слишком громкого, настойчивого стука в дверь. Дотторе не стал заходить в чужую спальню лично — его гордость и строгий внутренний регламент не позволяли совершать такие хаотичные действия при свете дня. Вместо этого он отправил своего младшего лаборанта. Парнишка чуть не плакал от страха под дверью Девятого Предвестника, но приказ Доктора «не возвращаться без Дельца» был для него страшнее любого гнева банкира.Спустя полчаса Панталоне, хмурый, сонный и измученный жестоким похмельем после вчерашнего фонтейнского ликера, медленно вошел в стерильную зону лаборатории. На нем был простой домашний шелковый халат, его неизменная ленивая улыбка сейчас казалась бледной и вымученной, а очки сидели чуть криво. Он устало опустился в кресло, подпирая голову рукой. Каждое движение давалось ему с трудом — голова раскалывалась от малейшего звука.— Зандик, имей совесть... — хрипло, растрепанно выдохнул Панталоне, даже не пытаясь вернуть голосу привычную бархатную певучесть. — Будь человеком, дай поспать. Время едва перевалило за семь утра. Твои ассистенты стучат так, словно во дворец ворвались лазутчики Бобра. Мои биомеханические импланты работают, я не умираю, уверяю тебя. Зачем такая спешка?Дотторе стоял перед ним, скрытый глухой металлической маской. Он не проронил ни слова в ответ на эту тихую жалобу. Хладнокровно, почти механическим движением Доктор подошел ближе, мягко, но настойчиво перехватил бледную руку Панталоне и уложил её на подлокотник, усаживая Дельца ровнее. Его длинные, мозолистые пальцы в резиновых перчатках легли точно на внутреннюю сторону запястья — туда, где под тонкой кожей бешено и неровно бился пульс, измененный вчерашней интоксикацией этанолом.В лаборатории воцарилась звенящая, тяжелая тишина. Дотторе замер, буравя взглядом скрытое лицо Панталоне, и мысленно считал удары. Шестьдесят восемь. Семьдесят два. Семьдесят восемь. Ритм был рваным, соматика Дельца предсказуемо страдала от похмелья.Но когда минута подошла к концу, Дотторе не убрал руку.Он оставил свою тяжелую ладонь лежать на тонком, прохладном запястье Панталоне, фиксируя его пальцы на месте. Панталоне спокойно сидел, прикрыв глаза, уверенный, что Доктор просто проводит длительный клинический тест сосудов. Одной рукой Дотторе продолжал удерживать его, а второй, абсолютно свободной, потянулся к маленькому рабочему блокноту, лежащему на столе, и начал быстро, монотонно скрипеть графитовым карандашом.Панталоне лениво слушал этот скрип, думая, что Доктор заносит в карту его хриплый пульс и последствия ликера. Но карандаш Дотторе выводил совершенно иные, пугающие и лихорадочные строчки:«Запись сто пятьдесят пять тысяч сто двадцать один. Объект: Делец (Феофан).Показатели соматики: пульс 76 ударов в минуту, аритмичный, сильная дегидратация тканей после этанола. Зафиксирован легкий тремор пальцев. Дополнение (личный протокол): объект находится в непосредственной физической близости. Моя левая ладонь фиксирует его лучевую артерию. Контакт кожа к резине продолжается уже 120 секунд. Объект расслаблен, его дыхание пахнет утренней мятой и едва заметным шлейфом вчерашнего алкоголя.Внимание: зафиксирован критический сбой в моей собственной системе контроля. Прикосновение к его запястью вызывает у меня иррациональный, неконтролируемый отклик. Частота сокращений моего собственного сердца в эту секунду увеличилась до 120 ударов в минуту. Внутреннее тепло в районе грудной клетки нарастает, кровь слишком быстро приливает к лицу под маской — физиологический симптом, похожий на примитивное человеческое смущение или удушающее желание обладания. Кожа под воротником халата горит. Я сижу и пишу это прямо при нем, удерживая его руку, а он слеп к моим чернилам. Он думает, что я считаю его удары. Но я считаю секунды, которые мне позволено удерживать его в своем закрытом контуре. Я одержим этим тремором. Наблюдение продолжается». Панталоне слегка шевельнул пальцами под ладонью Доктора, чувствуя, что осмотр слишком затянулся. Его хмельная, сонная улыбка чуть приподняла уголки губ.— Ну что там, Доктор? Я буду жить, или мне уже пора переписывать завещание на Банк? — тихо спросил Делец.Дотторе резко, почти испуганно захлопнул блокнот и отпустил его руку, пряча пальцы в глубокие карманы халата. Под металлом маски его лицо действительно горело от лихорадочного, безумного румянца, который он едва смог подавить.— Жить будешь, — сухо и обрывисто бросил Дотторе, отворачиваясь к центрифуге. — Иди спать, Феофан. И больше не смей пить эту фонтейнскую дрянь. Она портит мои фильтры в твоих легких. Панталоне лениво поднялся, поправляя халат, и поплелся к выходу, мягко посмеиваясь над привычной грубостью своего врача. Тяжелая дверь закрылась, и Дотторе наконец сорвал маску, жадно глотая прохладный воздух лаборатории. Его патология взгляда сделала еще один огромный, необратимый шаг вперед, намертво вшив ритм похмельного пульса Панталоне в его собственный сумасшедший мозг.