Патология взгляда.

Для всего Заполярного дворца этот день прошел под знаком абсолютной, серой рутины. Метель за окнами прекратилась, уступив место тяжелому, неподвижному туману Снежной. В финансовом крыле Панталоне вел привычный прием местных купцов. Его ленивая улыбка была безупречна, глаза плотно прикрыты, а нефритовые четки совершали свои стандартные восемьдесят два оборота в минуту. Делец полностью вернул себе контроль после недавней паузы в лаборатории, решив пока не форсировать события и понаблюдать за своим врачом со стороны. Дотторе, как обычно, зашел в Банк ближе к вечеру — забрать золотые слитки, выделенные на новые исследования в Сумеру. Они перекинулись парой дежурных, сухих фраз. Панталоне ровно и певуче продиктовал номера ячеек, Дотторе коротко кивнул сквозь маску, забрал документы и ушел. Никаких лишних движений. Никаких долгих взглядов. Обычный день двух Предвестников, связанных сухим рабочим контрактом.Но глубокой ночью в темной лаборатории, под бледным пламенем тающей свечи, Дотторе совершил то, чего не делал за все четыреста лет ведения своего тайного архива. Он снял маску, швырнул её в сторону и открыл сорок восьмой кожаный блокнот. Но когда его перо коснулось бумаги, буквы больше не захотели складываться в сухие, клинические термины. Доктор веками пытался обмануть себя, маскируя свою манию под «научную фиксацию» и «инвентаризацию Специмена №3». Но сегодня лавина чернил прорвала его внутренние плотины. Стиль записей изменился навсегда. Резким, но непривычно летящим почерком он вывел: «Запись сто шестьдесят три тысячи четыреста двенадцать. Сегодня в шестнадцать часов я зашел к нему в кабинет. Панталоне сидел вполоборота к окну, и бледный свет Снежной ложился на его открытую шею. В этот момент я поймал себя на мысли, что мне плевать на вес слитков, которые я пришел забрать. Я просто хотел стоять там вечно. Мой Делец... мой невозможный, идеальный Феофан. Он говорил со мной своим бархатным, певучим голосом, и этот звук вызывал во мне такое дикое, обжигающее тепло, какого не даст ни один химический реагент в мире. Я больше не могу называть его "объектом" на этих страницах. Это глупость, фальшь. Он — Панталоне. Единственный человек во всем этом ледяном дворце, чье присутствие заставляет мое мертвое сердце делать сто ударов в минуту. В 16:15 он передавал мне папку, и его пальцы в черной перчатке на долю секунды коснулись моей руки. Всего лишь мгновение. Но внутри меня всё вспыхнуло от безумного, собственнического восторга. Я радовался этому мимолетному теплу как сумасшедший, едва сдерживая улыбку с острыми зубами прямо перед ним. Его ленивая улыбка, его манера лениво наклонять голову набок, когда он слушает мои ответы — всё это вызывает во мне пугающую, извращенную, но такую чистую и нежную привязанность. Я одержим им целиком. Не его клапанами или легкими, а им самим. Его хмурыми минутами, его редким хмельным смехом, его гордостью. Я люблю его. Нездорово, маниакально, до черных кругов перед глазами. Я запер этот блокнот под номером сорок восемь в дубовый ящик, но правда в том, что я сам заперт в нем. В его слепоте. В его закрытых глазах. И мне не нужно спасение, пока он возвращается ко мне каждый день». Дотторе медленно, с тяжелым вздохом закрыл блокнот. Чернила высохли, оставив на бумаге его самое честное и влюбленное признание. Он повернул серебряный ключ в замке тумбочки, и в полумраке его лица коснулась мягкая, лишенная привычной жестокости улыбка. Панталоне спокойно спал у себя в покоях, уверенный, что Доктор думает только об Искусственных Богах, даже не догадываясь, что на страницах секретных хроник он уже давно стал единственным Богом для самого Дотторе.