Патология взгляда.

За следующие шесть дней в привычном поведении Второго Предвестника наметился едва заметный, но вполне осязаемый сдвиг. Дотторе стал плавно меняться. Из его движений исчезла прежняя рваная, хаотичная агрессия, уступив место пугающей, выверенной размеренности. По коридорам Заполярного дворца он теперь передвигался неторопливо, а из-под прорезей металлической маски всё чаще угадывалась его новая, странная ухмылка.Но главным нарушением векового регламента стало то, что Доктор начал менять траекторию своих перемещений.Раньше Панталоне всегда приходил к нему сам — в стерильную зону, под гудение люминесцентных ламп, принося сметы и подставляя вены под иглы. Теперь же Дотторе сам стал регулярно нарушать границы финансового крыла. Он заявлялся в кабинет Девятого Предвестника без вызова, лично принося какие-то мелкие исследовательские ведомости, счета на реагенты или отчеты по Сумеру, которые раньше без проблем отправлял с младшими лаборантами.Дотторе сдавал эти бумаги, но не спешил уходить. Он оставался в кабинете — на минуту, на три, на пять — облокотившись на книжный шкаф и завязывая с Панталоне короткие, бытовые беседы о погоде в Снежной, качестве фонтейнского чая или последних новостях из Натлана.Для Панталоне это выглядело запредельно странно. За четыреста лет совместной работы Доктор редко тратил свое бесценное научное время на пустую болтовню в чужих кабинетах. Сидя в своем кресле и лениво перебирая нефритовые четки, Делец по-прежнему держал на бледном лице безупречную, ленивую улыбку с плотно прикрытыми глазами. Он певуче и бархатно отвечал Зандику, поддерживая разговор, но внутри его гениального разума, привыкшего к жестким алгоритмам, один за другим загорались сигналы тревоги.У него не было ответов, но внутри зрели тяжелые, липкие вопросы. Почему маска Дотторе повернута строго к нему, даже когда Доктор молчит? Почему его голос, когда он произносит «Феофан», вибрирует такой непривычной, глубокой тональностью? Панталоне улыбался, но за закрытыми веками вовсю кипел холодный экономический анализ. Его личный врач слишком явно переписывал условия их негласного контракта, и Панталоне начинал физически кожей чувствовать, что за ним наблюдают с пугающей, маниакальной регулярностью.Глубокой ночью Дотторе сидел в своей темной лаборатории, лихорадочно вгрызаясь чернильным пером в сорок девятый кожаный блокнот. Пламя свечи слабо освещало его открытое лицо, на котором застыла безумная, торжествующая ухмылка с острыми зубами. «Запись сто шестьдесят четыре тысячи сто девяносто два. Панталоне (Феофан). Время наблюдения: 16:10 – 16:18 (локация: личный кабинет).Мной успешно реализован шестой этап эксперимента по расширению контактной зоны. Продолжительность моего нахождения в его личном пространстве составила ровно восемь минут.Особое внимание: Феофан начинает фиксировать изменения в моем поведенческом паттерне. В 16:12, когда я задал вопрос о качестве его утреннего пресного кофе, скорость вращения его нефритовых четок снизилась с 82 до 74 оборотов в минуту — его подсознание уловило аномалию. Уголки его фальшивой улыбки натянулись сильнее на полтора миллиметра. Мой Делец анализирует меня. Его человеческий мозг судорожно ищет логику в том, почему великий Иль Дотторе тратит время на разговоры с ним. Он смущен и дезориентирован, хоть и пытается казаться безупречно спокойным за своими закрытыми глазами.Я вижу каждый сбой в его системе. Его дыхание становится на два полутона глубже, когда я подхожу ближе к его столу. Внутри меня всё выжигало от нежности, когда я смотрел, как он поправляет манжеты серой рубашки. Я заставляю себя улыбаться ему сквозь маску, упиваясь его скрытым замешательством. Он думает, что у него просто появились вопросы. Но правда в том, что я плавно, день за днем, приучаю его к своему постоянному присутствию, вшивая свой силуэт в его повседневную реальность.Чернила сорок девятого блокнота сохнут слишком быстро. Моя патология взгляда захватывает его кабинет. Наблюдение продолжается».Дотторе с тихим стуком закрыл книгу, опустил её к остальной лавине дневников на дно дубового ящика и запер замок на серебряный ключ. Его лицо в полумраке исказилось в безумной, собственнической гримасе. Петля контроля затягивалась всё туже, и Панталоне, засыпая в своем крыле дворца, уже не мог избавиться от странного ощущения, что тяжелый, препарирующий взгляд Доктора не отпускает его даже сквозь стены.