Запертые

      Свадебные костры Храфнбрэкка догорали, пуская в хмурое небо шлейфы серого дыма. Весь клан Чёрного Ворона спал пьяным сном после пира, но в личных покоях ярла Торвальда разыгрывался акт затяжной трагедии.       Это была кошмарная ночь. Торвальд, разгорячённый хмельным мёдом и собственной безнаказанностью, праздновал власть над грозной девой. Он брал её с особой, извращённой жестокостью, стремясь не просто удовлетворить похоть, а растоптать её гордость, сломать хребет её дикому нраву. Он хватал её за волосы, вжимал лицом в медвежьи шкуры и брал силой, упиваясь тем, как послушно замирало под ним это сильное, накаченное тело.       Силка лежала неподвижно, широко распахнув стальные глаза, в которых отражался тусклый свет гаснущих углей очага. Внутри неё бушевала закипающая ярость. Смертоносная проклятая энергия бурлила в венах, умоляя о выходе. Силка могла бы покончить с этим в одно мгновение. Прямо у двери покоев стоял тяжёлый боевой топор ярла, и ей нужно было лишь протянуть руку и вонзить сталь ему в шею. Или она могла просто сомкнуть свои сильные руки, напитанные проклятой энергией, на его кадыке и задушить вождя, как трусливого пса. Мышцы её бёдер и спины судорожно сжимались, готовые к смертельному рывку.       Но она этого не сделала.       В раскалённом сознании, пробиваясь сквозь пелену ярости, звучал единственный, леденящий душу шёпот: "Терпи, любовь моя... Ради меня...". И Силка терпела. Она до мяса прокусила собственную губу, смешивая кровь со слезами бессилия, и нечеловеческим усилием воли загоняла ядовито-фиолетовые вспышки обратно под кожу, превращая своё тело в глухую, запечатанную тюрьму для собственной природы.       Едва Торвальд погрузился в пьяный сон, Силка выскользнула из постели. Накинув лишь порванную рубаху, она выбежала из Длинного дома в ночной туман. Её трясло от пережитого шока, унижения и боли. Она бежала через заснувшее селение к уединённому дому на краю холма, где жил Гримнир. Воительница не сдерживала слёз, они градом катились по её бледным, испачканным щекам.       Она с ходу выбила ногой хлипкую дверь и ворвалась внутрь.       - Зачем?! Зачем ты заставил меня пойти на это?! - истошно закричала Силка.       Её голос сорвался на яростный, хриплый вой зверя. Из тела хлестала проклятая энергия. Воздух в доме мгновенно потяжелел, стены затрещали, а аура осветила лицо Гримнира. Силка тяжело дышала, её кулаки сжимались, она была готова взорвать всë до основания от скопившейся обиды.       Мужчина мгновенно включил свою безупречную притворность. На его лице отразилось глубокое сострадание и паника за неё. Он бросился к ней, бесстрашно шагая прямо в эпицентр бушующего пламени:       - Силка! Моя бедная, прекрасная дева! - его бархатный голос прозвучал как спасительное лекарство. Он крепко прижал её к своей груди, перехватывая дрожащие, пылающие силой запястья. - Успокойся, посмотри на меня. Я знаю, как тебе больно, - шептал он, бережно стирая слёзы с её лица своими прохладными пальцами. - Но ты должна выдержать. Эта грязь, этот ярл - они ничто. Каждый раз, когда он касается тебя, ты становишься сильнее. Ты борешься со своей яростью, ты сжимаешь её ради нашего будущего. Не отдавай ему свою силу через взрыв. Держи зверя в себе. Ради любви ко мне... терпи...       Силка слушала его, утыкаясь лицом в его грудь, и её дикая энергия под его влиянием начала послушно втягиваться обратно. На смену ярости пришло упование на этого человека.       И в эту ночь между ними случилась близость, и она была полной противоположностью тому кошмару, что произошёл в покоях ярла. Гримнир уложил её на охапку мягких мехов с утончённой, трепетной нежностью. Каждое его прикосновение было медленным, ласкающим, почти благоговейным. Он целовал шрамы, зацеловывал искусанные в кровь губы, двигался плавно и осторожно, заставляя её сильное тело отзываться на каждый его вдох. Для измученной Силки эта ночь стала священным таинством, сильнейшим наркотиком. Мужчина дарил ей необходимую иллюзию чистой, абсолютной любви, и в ответ на эту нежность проклятая энергия девушки меняла свою структуру, сплавляясь с преданностью.       Силка засыпала на его груди с блаженной улыбкой счастливой мученицы. Она не видела, как в предрассветной темноте Гримнир смотрел на неё сверху вниз - его лицо было абсолютно холодным, а на губах блуждал зловещий, торжествующий оскал.