Меж двух огней

Один год назад

      — Тори, — голос женщины за спиной звучал как натянутая до предела струна. Ей было около сорока пяти, но в уголках пронзительных глаз уже залегли тени вечной тревоги. — Он пришёл за тобой.       — Мам, — блондинка судорожно сглотнула, и её тонкие пальцы с силой впились в браслет в виде серебряного змея на предплечье так, что побелели костяшки. Холодный металл казался единственным якорем в этом удушливом кошмаре. Змеиная чешуя больно царапнула кожу, пытаясь вырвать её из липкого морока страха. — Может, не надо?...       — Чушь, — отрезала Селена так резко, что воздух в комнате зазвенел от напряжения. Её лицо превратилось в непроницаемую маску. — Ты обязана исполнить долг, возложенный на тебя нашим кланом. Ты обязана служить ему. Если потребуется, то и душу ему отдашь.       Астория прикрыла веки, пряча рвущуюся наружу истерику, и шумно выдохнула. Пятьсот лет назад её безрассудный предок поклялся в вечной верности Асакуре Хао, а теперь она должна разгребать все последствия той клятвы и принести себя в жертву на алтаре чужого тщеславия, лишь бы этот высокомерный господин достиг своей чудовищной цели. Ей до одури осточертели все хвалебные рассказы об Асакуре — казалось, будто она уже наизусть знает обо всех его достижениях, а также родня никогда не переставала внушать ей то, что ей выпала великая честь родиться в эпоху нового Турнира и по умолчанию быть на стороне сильнейшего шамана.       Девушка вылетела из комнаты, едва не снеся косяк плечом. Как бы отчаянно она ни упиралась, сколько бы ядовитой желчи ни копила внутри, выбора у неё всё равно нет. Она шагнет в эту клетку, примкнет к числу марионеток Хао и исполнит этот треклятый долг. Либо… либо на неё обрушится ледяной гнев её предков. Древних, беспощадных теней, столетиями соблюдавших верность великому шаману и терпеливо ожидавших его реинкарнации, чтобы наконец-то он стал королём и сделал их частью своей призрачной армии.       Полная горькой, звенящей решимости выполнить то, что от неё требуется, она выскочила во двор и случайно столкнулась с кем-то. Потеряв равновесие, Астория пошатнулась, готовая рухнуть прямо на зелёный газон, но чья-то обжигающе горячая рука властно ухватила её за локоть. Первое, что она увидела — бежевое пончо, от которого густыми волнами поднимался запах прелой листвы, мокрой коры и костра. Подняв взгляд и узнав в парне своего «господина», девушка вздрогнула всем телом, словно от удара током, и отступила назад, выдирая руку из стальной хватки с таким отчаянием, будто пыталась спасти её из капкана. Его глубокие карие глаза смотрели насквозь с холодным любопытством.       — Ты не препятствуешь воле своей семьи и готова служить мне. Похвально, — проговорил он своим бархатным, гипнотическим голосом, от которого вдоль позвоночника пробежал колючий озноб. — Что ж, твоя преданность будет вознаграждена, когда я стану королём...

Настоящее время

      Сизый дым ленивыми кольцами растворялся в летнем воздухе ночи.       — Серьёзно? Хао-сама флиртовал с той строптивой девицей? — Астория криво усмехнулась, поднося тлеющую сигарету к губам. Огонёк на мгновение высветил острые черты её лица, делая их хищными, — Как её там, Анна?       — Ага, — кивнула Канна, затягиваясь. На её губах играла дерзкая, понимающая ухмылка. — Видимо, нашему господину всё-таки нравятся блондинистые занозы в заднице.       Тори тихо рассмеялась, запрокинув голову. Этот звук был удивительно живым для мертвой тишины леса.       — Ну не, точно не в цвете волос дело, — ответила она, — А девчонка-то не промах: прибрала к рукам сначала младшего, а теперь и старшего к себе подпускает.       — Не факт, что она ответила ему взаимностью, — философски заметила Канна, щурясь на звезды на небе. Бисмарк всегда умудрялась сохранять циничный здравый смысл посреди всеобщего помешательства. — Но знаешь… окажись я на её месте, я бы выбрала Хао-саму. Рядом с ним чувствуешь себя по-настоящему живой.       Астория медленно, театрально вздернула бровь и слегка улыбнулась, окидывая приятельницу оценивающим взглядом поверх огонька сигареты.       — Бисмарк, только не говори мне, что наш обожаемый господин задел твои самые потаенные струны души и ты испытываешь к нему нечто большее, чем положено рядовому стороннику...       Синеволосая вздрогнула так сильно, что чуть не подавилась дымом. Её обычная маска невозмутимости дала трещину, обнажив искреннее возмущение.       — Не смей нести такую чушь, Давенпорт! — прошипела она, глядя на Асторию испепеляющим взглядом. — Я испытываю к нему исключительно уважение.       — Ага, — протянула блондинка, делая последнюю, самую глубокую затяжку. Горький фильтр обжег губы. Она небрежно затушила сигарету о шершавый бок старого замшелого валуна. — Предлагаю вернуться в лагерь, подруга. А то Занчин опять устроит вселенскую трагедию, если заметит, что я снова задержалась где-то вне лагеря. У бедолаги совсем нервы ни к черту.       Девушки двинулись в сторону темнеющего леса. Ночной воздух, густой и влажный от прошедшего дождя, приятно холодил лица. К слову, дружба между ними зародилась совсем недавно — месяцев пять назад. С другими членами Ханагуми Астория так и не нашла общий язык. Матильду она мысленно записала в категорию «человек-цунами» — невыносимо гиперактивную, громкую, способную своей бесконечной болтовней выбить почву из-под ног за секунду. От её энергии хотелось спрятаться за дерево или просто оглохнуть. А Марион была с другой планеты — слишком унылой, вязкой, вечно скучающей. Она передвигалась по лагерю медленно, словно бредя по колено в воде, и смотрела на мир с такой вселенской скорбью, будто лично хоронила каждую раздавленную букашку. То ли дело Канна — самая разумная, прагматичная и язвительная из этих существ.       И, помимо сплетен о соратниках, тягостных разговоров «о важном» до самого рассвета и иногда — совместных тренировок, спелись они по ещё одной причине — курение. Так уж сложилось, что после вступления в ряды Хао нервы у Тори нещадно шалили, трещали по швам, грозя порваться в любой момент. Идеальная маска послушной марионетки трескалась ежедневно. Бессонницы, звенящая пустота внутри, смешанная со вспышками неконтролируемой паники: срывы, горячие, бессильные слезы, липкие переживания о будущем, которое ей уже не принадлежало. Ей отчаянно нужна была помощь, но никто этого не видел.       А Канна… Канна тогда не стала лезть к ней в душу с фальшивыми утешениями, заливать сочувствием или читать занудные лекции о преданности господину. Не зная, как правильно поддержать эту замерзшую изнутри девчонку, она просто молча села рядом на поваленное бревно, достала из кармана помятую мятную пачку и, чиркнув зажигалкой, протянула Астории сигарету. Обычный бумажный цилиндрик с табаком стал актом высшего доверия.       — Держи. Только Занчину не говори, он нас обоих на молекулы разложит своими лекциями о чистоте духа, — хмыкнула Бисмарк, прикуривая свою.       Тори тогда посмотрела на неё так, словно синеволосая предложила ей философский камень. Но взяла. Затянулась неумело, закашлялась до слез, чувствуя, как едкий дым продирает легкие насквозь… И это сработало. Горькая горечь обожгла горло, заземлила, вырвала из пучины ужаса и заставила почувствовать себя хоть немного живой.       И понеслось... Теперь эти два маленьких язычка пламени в темноте стали их личным ритуалом, тайным бунтом. Сигареты превратились в единственный честный язык, на котором они могли говорить без масок. Каждая затяжка была крошечным глотком свободы, единственным моментом, когда они принадлежали только себе, а не служению Асакуре.       К слову о Занчине — с ним у Астории складываются неоднозначные взаимоотношения. Почти сразу после того, как она оказалась в рядах Хао, было принято решение о том, что она станет сокомандницей Занчина и Мохамеда — им как раз не хватало третьего лица в команде, чтобы полноценно участвовать в турнире, а Тори просто оказалась под рукой — удобный, уже сломленный винтик, который можно вставить в любой механизм. С арабом, к слову, всё было до смешного просто — она его практически не замечала. Он был подобен тени или древнему изваянию: постоянно молчит, недвижимо сидит где-нибудь в углу палатки, скрестив ноги, и лишь сверкает из темноты своими пронзительными черными глазами-буравчиками, наблюдая за всеми. От него веяло могильным холодом и абсолютным покоем человека, которому давно плевать на собственную жизнь.       А вот в китайце при виде новенькой будто бы проснулись спящие десятилетиями «отцовские чувства», помноженные на манию величия. Частенько он надоедал ей своей невыносимой гиперопекой до зубовного скрежета.       — Тори! — пищал он, выскакивая перед ней из-за деревьев, когда она пыталась сбежать от лагеря хоть на десять минут. Его жидкие усики топорщились, а глаза за стеклами очков горели нездоровым фанатизмом. — Куда ты пошла?! В лесу небезопасно! А повязала ли ты шарф? Духовная сила напрямую зависит от температуры горла! Если ты простудишься, твоя фурёку упадет на целых три процента! И перестань сутулиться, наконец!       Он буквально дышал ей в затылок, контролируя каждый вдох, попутно напоминая о том, что нужно вести праведный, стерильный образ жизни, чтобы стать сильнее духовно и физически. Превратил их палатку в филиал санатория для душевнобольных: ни крошки еды после шести вечера, подъем с первыми лучами солнца для медитации.       «Ага…» — мысленно огрызалась Астория, стискивая зубы так, что заходились желваки.       Как же, разбежался.       Потому что этот самозванный гуру просветления сам представлял собой монументальное воплощение лицемерия. Этот ходячий мешок с картошкой имел наглость читать ей нотации о физической форме, хотя сам носил впереди себя огромное пузо, колышущееся при каждом шаге, словно желе в тарелке. А про здоровый дух лучше вообще помолчать: стоило сумеркам опуститься на лагерь, как из-за пазухи периодически извлекалась заветная плоская фляжка. Занчин воровато оглядывался по сторонам, делал быстрый, жадный глоток чего-то обжигающе-крепкого, блаженно закатывал глаза, розовел щеками и моментально добрел ровно на полминуты, прежде чем снова превратиться в зудящего над ухом комара.       Иногда, глядя, как он покачивается на нетвердых ногах, прижимая руку к своему бурлящему животу после очередного «тайного возлияния», Тори хотелось то ли истерически расхохотаться ему в лицо, то ли силой затолкать эту самую фляжку ему в горло, чтобы подавился своим лицемерием. Но вместо этого она лишь молча выдыхала струйку сигаретного дыма прямо в его сторону, наслаждаясь тем, как он начинает театрально кашлять и махать пухлыми ручками, разгоняя «ядовитый смог». Это стало её маленьким ежедневным актом мести.

***

      Вернувшись в лагерь, Астория нос к носу столкнулась с Занчином и инстинктивно нахмурилась, предчувствуя очередную удушающую лекцию о пользе утренней гимнастики для открытия третьего глаза. Она уже морально приготовилась закатывать глаза и пропускать его голос мимо ушей. Но шаман внимательно, даже как-то слишком пронзительно посмотрел на неё поверх запотевших стекол очков. В этом взгляде не было привычного ворчливого осуждения — только звенящая, напряженная тишина.       — Хао-сама зовёт тебя, — тихо проронил он.       Сердце Тори пропустило удар, а затем рухнуло куда-то в ледяную пропасть. Развернувшись на деревянных ногах, она пошагала к центру лагеря, чувствуя, как каждый шаг отдается гулким эхом в ушах. Впереди, словно маяк во тьме, виднелся огромный костёр, жадно пожирающий сухие поленья. А перед ним застыла статная фигура в бежевом пончо. Хао восседал на толстом поваленном дереве напротив ревущего пламени, подперев щёку рукой. Он неотрывно смотрел в самую сердцевину огня — так глубоко и пристально, что казалось, будто он смотрит не в костёр, а сквозь него, прямо в преисподнюю. В его бездонных глазах отражались пляшущие языки пламени. Лёгкий летний ветерок игрался с его длинными каштановыми волосами.       Астория вдруг поймала себя на совершенно неуместной, опасной мысли: на такую картину можно смотреть вечно. Хао выглядел завораживающе. От него веяло хоть и леденящим, но абсолютным спокойствием. Ни капли суеты, ни грамма сомнений — лишь монолитное величие горы посреди бушующего океана. Она подошла ближе, остановившись в паре шагов, и до боли сцепила руки в замок за спиной, чтобы скрыть дрожь пальцев.       — Хао-сама... — собственный голос показался ей жалким писком комара над ухом медведя. — Вы хотели меня видеть?       — Присаживайся, — коротко ответил он, даже не удостоив её взглядом.       Астория неуверенно опустилась на дерево чуть поодаль от него и послушно последовала его примеру — уставилась в костёр, боясь лишний раз вдохнуть. Мысли метались в голове испуганными птицами. Что он от неё хочет? Неужели он всё-таки обладает ментальным слухом и слышал её ядовитый разговор с Канной про Анну и сейчас он щелчком пальцев испепелит её за неуважение? Или, может, он наконец понял, что сторонница из неё никудышная — фальшивая, сломанная кукла — и решил просто вышвырнуть её прочь, как использованный мусор? Страх был густым, тошнотворным, смешанным с липким чувством унижения.       Бархатистый, обволакивающий голос раздался совсем рядом, заставив её вздрогнуть:       — Ты не будешь сражаться на турнире, Тори.       Мир качнулся. Эти слова прозвучали как приговор, вынесенный без суда и следствия. Хао скосил на неё взгляд, встречаясь с абсолютно ошарашенным, потерявшим всякую защиту взором блондинки.       — Тебе уготована другая роль.       К такому повороту событий Астория не была готова от слова «совсем». Ещё год назад ей четко сказали, что она будет биться в команде под идиотским названием «Цуки-гуми» вместе с невыносимым Занчином и молчуном-Мохамедом.       «Получается, я зря терпела один год издевательств от пузатого алкоголика?! — мысленно возмущалась Астория, — Странное у вас чувство юмора, Хао-сама...».       Само собой, Асакура без малейшего труда прочёл эти мысли, скользнув невидимой паутиной по её сознанию, но никак не отреагировал. На его губах промелькнула едва заметная, снисходительная усмешка. А Тори и вовсе не подозревала об этой его способности, списывая внезапный холодок между лопатками на ночной сквозняк.       — Завтра на рассвете ты отправишься в городок, который находится неподалёку отсюда, — продолжил огненный шаман всё тем же гипнотическим тоном, снова переводя взгляд в огонь. — Найдёшь там команду Йо. Вольёшься к ним в доверие. Сыграешь роль заблудшей овечки, которая ищет союзников для участия в турнире. Улыбнешься им той улыбкой, которой сегодня пыталась язвить Канне. А после... — он сделал короткую паузу, давая словам впитаться в прохладный ночной воздух, — Будешь докладывать мне обо всех их планах, целях и стремлениях. Станешь моими глазами и ушами в этой жалкой шайке. И этим докажешь мне свою истинную преданность.       Астория притихла, осознавая смысл его слов. Её гордость, её остатки собственного «я» хрустнули, как сухое печенье. Теперь она по-настоящему станет шпионкой-марионеткой в руках самого могущественного шамана.       — Но как... как я буду передавать вам информацию? — хрипло спросила она, снова поднимая взгляд на профиль своего господина. Горло пересохло. — Они не глупы и точно заметят, если я буду регулярно куда-то уходить или начну вести себя странно.       — Я буду сам приходить к тебе, — спокойно ответил он, — Мне не составит никакого труда найти тебя или место, где вы остановитесь. Просто живи среди них. Слушай. Наблюдай. И жди меня.       — Будет сделано, — безэмоционально ответила она деревянным голосом, больше похожим на скрип старой двери. Поднялась с насиженного места. — С вашего позволения я пойду.       Хао промолчал и лишь коротко кивнул, продолжая сидеть и смотреть в огонь, словно остался в этом лесу совершенно один. Сейчас Астория Давенпорт перестала существовать для него как личность — она стала лишь строчкой в его планах, звеном, связывающим его с командой младшего братца.       Развернувшись, девушка пошла в сторону своей палатки, спотыкаясь о корни. Внутри зрела глухая, черная пустота. Она понимала, что выбора у неё нет никогда и не было — придётся подчиниться. Натянуть на лицо маску дружелюбия и методично, расчетливо играть доверием и самыми светлыми чувствами других людей ради того, чтобы доказать свою верность Хао. Верность, которую она ощущала, но не до конца. Верность, которую она не выбирала.