К одиннадцати туз

***

Прошла неделя с ухода Тэхёна. За эти семь дней их общая квартира превратилась в самое холодное, безжизненное место на всей земле. Чонгук сходил с ума от тоски. Он отчаянно не хотел возвращаться по вечерам туда, где его больше никто не ждал, где не горел мягкий свет на кухне и не пахло жасминовым чаем. Пытаясь сбежать от удушающего одиночества, альфа сидел на работе допоздна, заваливая себя бесконечными отчетами, но стоило часам перевалить за полночь, как реальность накрывала его с головой. Он понятия не имел, где искать своего омегу. Чонгук несколько раз караулил его возле кафе, заходил внутрь, но Тэхёна там не было. Молодой бариста за стойкой лишь качал головой и говорил, что хозяин сейчас появляется набегами: либо глубоко рано утром, задолго до открытия, либо проверяет дела перед самым закрытием, а в остальное время руководит процессами по телефону. Альфа, конечно, сильно сомневался в искренности парня, подозревая, что Тэ просто приказал персоналу его не подпускать, но спорить не решался. Обращаться к Юнги-хёну напрямую Чонгук банально боялся — интуиция подсказывала, что старший омега сотрет его в порошок, хотя наверняка знал, где прячется Тэхён. Чонгук, кажется, никогда в жизни не забудет то страшное утро воскресенья. Он проснулся на диване в гостиной от раскалывающей голову боли. Рядом на полу сиротливо каталась пустая бутылка из-под виски, на кухне у стены поблескивали острые осколки разбитого стакана, а щека, куда пришелся хлесткий удар Тэхёна, неприятно горела — и, казалось, жгла изнутри до сих пор. Альфа тогда прождал весь день, надеясь, что омега остынет и вернется. Но Тэ не пришел. И на звонки не отвечал — механический голос оператора раз за разом твердил, что абонент находится вне зоны доступа. Не выдержав неизвестности, под вечер воскресенья Чонгук наконец решился набрать старших друзей. — Гук, я правда не знаю, что у вас там стряслось, но Тэ к нам не приходил, — раздался в трубке уставший, но серьезный голос Намджуна. — А почему он вообще должен был уйти? — на заднем плане послышался резкий, мгновенно подобравшийся голос Юнги-хёна, который явно отобрал у мужа телефон и переключил на громкую связь. — Мы... мы поругались просто, — глухо, сгорая от стыда, ответил Чонгук. — Чон Чонгук, если бы вы просто поругались, Тэхён заставил бы тебя спать на коврике в гостиной или ушел бы в другую комнату, но точно не стал бы сбегать посреди ночи из собственного дома, — жестко отчеканил Юнги. По ту сторону провода повисла тяжелая, звенящая пауза. — Что произошло? — Хён... это разговор не для телефона, — парень потер виски, чувствуя, как внутри всё сжимается от плохого предчувствия. — Хорошо. Жду тебя завтра утром в кабинете у Намджуна. С подробным, честным рассказом о том, что именно ты ему наговорил, — ледяным тоном отрезал Юнги и сразу отключился, не дав вставить ни слова. Ту ночь Чонгук так и не смог провести в сомкнутых веках. Он метался по просторной постели, сходя со ума от тревоги за Тэ, и проклинал собственную глупость и длинный язык. Следующим утром, едва переступив порог генерального кабинета «Ким Индастриз», альфа под тяжелым, не обещающим ничего хорошего взглядом Мин Юнги и нахмуренным лицом Намджуна, выложил всё как на духу. Он без прикрас рассказал каждую деталь их ссоры, случившейся сразу после бара. — Ты долбоёб, Чон Чонгук, — без каких-либо прелюдий и церемоний отрезал Юнги, едва младший альфа закончил свой сбивчивый, покаянный рассказ. — Спасибо, хён. Без тебя я бы этого точно не узнал, — с горьким сарказмом огрызнулся Чонгук, пряча лицо в ладонях. Спесь с него окончательно спала, оставив лишь дикую, изматывающую усталость. — Лучше скажите, что мне теперь делать. Я с ума схожу. — Честно, Чонгук? Я не знаю, — тяжело вздохнул Намджун, снимая очки и устало потирая переносицу. Как руководитель и старший альфа он понимал мотивы Чонгука, но как любящий муж полностью разделял гнев своего омеги. — Дай ему время остыть. Тэхёну сейчас нужно побыть наедине со своими мыслями. Возможно, через пару дней он придет за вещами — тогда и попробуешь спокойно поговорить. Без этого твоего рычания и упреков. Хочешь, я дам тебе отпуск на пару недель? Отдохнешь, приведешь мысли в порядок. — Не надо, хён, — Чонгук резко вскинул голову и замотал из стороны в сторону. Глаза его были красными от бессонницы. — Я в четырех стенах дома точно свихнусь. Работа — это единственное, что сейчас удерживает меня от того, чтобы не разгромить квартиру. Но я вас очень прошу: если вы сможете с ним как-то связаться... если он позвонит Юнги-хёну... просто скажите мне, что он в порядке. Я чертовски за него волнуюсь. — Хорошо, Гук. Мы дадим знать, — мягко пообещал Намджун. — Всё, я пошел работать, — глухо бросил Чон, поднялся с кресла и, не глядя на старших, быстрым шагом вышел из просторного кабинета начальника. Когда массивная дубовая дверь со щелчком закрылась, в кабинете воцарилась звенящая, давящая тишина. Юнги медленно достал из пачки сигарету, прикурил и сделал глубокую затяжку, прикрыв глаза. Тонкий шлейф табачного дыма смешался с его мятным феромоном, который сейчас горчил от раздражения. — Я знал, что так будет, — тихо, почти беззвучно проговорил омега, выпуская струйку дыма к потолку. — Только не ожидал, что всё случится вот так сразу. — Ты о чем? — спросил Намджун, внимательно глядя на мужа. — Он еще в баре взбесился, когда тот придурок-бета начал строить глазки Тэ, — Юнги устало открыл глаза и покачал головой. — Чонгука там так накрыло собственническими инстинктами, что его феромон едва посуду на столе не плавил. Я до последнего надеялся, что его попустит по дороге домой, что алкоголь выветрится, но, как видишь, нет. Мальчишка сорвался и наговорил кучу мерзостей. — Что нам делать теперь? — спросил Намджун, поднимаясь со своего кресла, подходя к омеге со спины и привычным, заземляющим жестом укладывая руки ему на плечи, слегка сжимая их. — Что-что... Спасать этих дураков, — Юнги потушил сигарету в пепельнице и развернулся в кольце родных рук. — Я попробую сам позвонить Тэ. Мне он точно ответит, куда он денется. Нужно поговорить с ним, узнать, где он вообще ночует эту неделю. Старший омега потянулся вверх, нежно чмокнул Намджуна в губы, делясь своим успокаивающим теплом, и с решительным видом забрал со стола свой телефон. Развернувшись, он с привычной кошачьей грацией направился к выходу, готовый разгребать чужие семейные завалы. Гудки в трубке тянулись мучительно долго, и Юнги уже собирался сбросить вызов, решив ехать искать младшего вслепую, когда на том конце наконец ответили. Сквозь тяжелое, прерывистое дыхание раздался тихий, едва различимый, надрывный шепот: — Хён… Голос Тэхёна был настолько сорванным, хриплым и безжизненным, что у Юнги внутри всё мгновенно сжалось от дурного предчувствия. Никакой привычной веселости, никакого детского тепла — только звенящая, оголенная, почти осязаемая боль. — Тэ, малыш, где ты? — голос Юнги в секунду потерял всю свою офисную жесткость, становясь мягким, обволакивающим и защищающим. — Я знаю, что вы поругались с Чонгуком. Мне плевать на этого идиота, просто скажи, где ты сейчас? Ты в безопасности? Ты в порядке? На другом конце провода повисла тяжелая, удушливая пауза, нарушаемая лишь глухими, судорожными всхлипами, от которых у старшего омеги мороз пошел по коже. Тэхён отчаянно пытался сдержать слезы, зажимая рот ладонью, но сдерживать было уже просто нечего. За эти семь дней одиночества он выплакал, кажется, всю свою душу, содрав нервы в кровь. — Я… я у Хисына, хён, — наконец сквозь силу выдавил омега. — Снимаю у него комнатку на пару дней. Со мной всё нормально, правда… Просто… я не могу вернуться туда. Не могу заставить себя переступить порог этой квартиры. Не могу… — Скинь мне адрес. Я буду через двадцать минут, — безапелляционно отрезал Юнги, уже на ходу вытаскивая из кармана ключи от машины и жестом приказывая Намджуну оставаться на месте. — Собирай вещи, Тэ. Ты едешь ко мне. Спустя полчаса Юнги уже заходил в тесную, скромную квартирку молодого кондитера. Хисын встретил старшего омегу бледным, глубоко встревоженным взглядом и, даже не пытаясь задавать вопросы, молча указал на приоткрытую дверь вглубь короткого коридора. Тэхён сидел на невысоком диване в самом углу, судорожно поджав колени к груди и с головой завернувшись в чужой, слишком большой флисовый плед. Когда он медленно поднял голову на звук шагов, Юнги едва удержался от глухого, яростного рычания, которое едва не сорвалось с истинных омежьих губ. Лицо Тэ было пугающе бледным, фарфоровым, под покрасневшими глазами залегли глубокие, почти черные тени от бессонницы, а искусанные губы покрылись сухими корочками. Но страшнее всего было другое: от его обычно сладкого, яркого и солнечного жасминового запаха не осталось и следа. Вместо него в комнате висел едва уловимый, едкий, кислый шлейф глубокого ментального истощения и страха. Он выглядел как породистая птица, которой со всего размаху, с особой жестокостью перебили крылья. Юнги молча подошел, опустился на колени прямо перед диваном и мягко, но уверенно забрал холодные, крупно дрожащие ладони младшего в свои теплые руки. — Хён, он… он назвал меня блядью, — тихо, без единой эмоции, словно зачитывая чужой, давно вынесенный приговор, прошептал Тэхён. В его пустом взгляде отражалось такое тотальное опустошение, что Юнги захотелось прямо сейчас поехать и собственноручно придушить Чонгука. Из глаз Тэ снова беззвучно покатились крупные, прозрачные слезы, размывая скопившуюся на щеках пыль. — Из-за того, что я просто улыбнулся парню за стойкой… Из вежливости, хён. Я ведь всегда так делаю в своем кафе. Ты же знаешь, я просто хотел быть милым… А Чонгук… я думал, он убьет меня своим запахом прямо там, на кухне. Он так сильно давил своей альфией силой, что мне дышать было больно. Он кричал, что я двуличный. Что я строю глазки клиентам, пока его нет дома. Тэхён судорожно вздохнул, и его начало мелко потряхивать от подступающей панической атаки. Он стал задыхаться, накручивая себя, вываливая ту боль, что жгла его изнутри всю эту неделю: — Хён, а вдруг он прав? Вдруг я действительно веду себя вызывающе? Я всю неделю сижу здесь и думаю… может, я сам виноват? Может, я не должен был идти в тот бар? Не должен был надевать этот халат утром? Я ведь так ждал его… Я всю неделю засыпаю на этой узкой кушетке и чувствую себя грязным. Мне кажется, что я сломал всё, что мы строили. Я смотрю в зеркало и ненавижу себя за ту улыбку. Неужели я заслужил это, хён? За то, что просто любил его? За то, что ждал его каждую чертову ночь с этих дурацких переговоров, замерзая в пустой постели?! — Тише, булочка моя, тише, маленький, — Юнги рванулся вперед, забираясь на диван и бережно, до хруста прижимая сломленного омегу к себе. Он не позволял ему больше погружаться в этот ад самобичевания. Тэхён уткнулся носом в его шею и наконец-то, впервые за неделю, разрыдался в голос — громко, истерично, срывая голос, пачкая слезами и соплями черную ткань дорогого кашемирового свитера старшего. Юнги ласково, непрерывно гладил его по подрагивающей спине, до предела распуская свой собственный, успокаивающий, густой мятный феромон, создавая вокруг Тэхёна плотный, непробиваемый кокон безопасности. — Ты ни в чем не виноват, слышишь меня, Тэ? Посмотри на меня, — Юнги мягко взял его за подбородок, заставляя встретиться взглядами. — Твое поведение было безупречным. Ты — прекрасный, чистый, верный омега. А этот малолетний придурок просто ослеп от собственной дурости и алкоголя. Чистый, необтесанный кретин, у которого инстинкты пошли впереди мозгов. Но ты больше не останешься здесь. Мы едем домой. К нам с Намджуном. Тэхён судорожно, мертвой хваткой вцепился в ткань кофты Юнги, словно утопающий, который наконец нащупал спасательный круг посреди шторма. — Хён… обещай мне, — сквозь удушливые слезы, заглядывая в глаза старшего с отчаянной мольбой, проговорил он. — Пожалуйста, умоляю тебя, не говори ему, где я. Не говори, что со мной всё в порядке. Если он будет ползать перед тобой на коленях, если будет звонить или придет… молчи. Я должен знать, хён. Я обязан увидеть, что для него действительно важно на самом деле — его амбиции, его чертова карьера, его уязвленная гордость и больная ревность, или я. Если он не поймет, что натворил прямо сейчас… если его не протрезвит мой уход… то дальше будет только хуже. Я просто не выживу рядом с таким альфой. Обещай мне, хён. Молю. Юнги внимательно, долго вглядывался в эти заплаканные, опухшие, но внезапно проявившие стальную, истинно омежью твердость глаза младшего. Внутри него разлилось глухое уважение. Тэхён рос. Этот жестокий кризис ломал его, выворачивал наизнанку, но одновременно с этим заставлял отращивать зубы и выставлять жесткие, взрослые границы. — Обещаю, Тэ-тэ. Даю тебе слово — ни единого звука он от меня не услышит. Пусть покрутится на сковородке, подыхая от неизвестности. Он это заслужил каждой своей грязной фразой. Спустя час, бережно уложив накормленного теплым бульоном и полностью вымотанного Тэхёна в гостевой спальне своего загородного дома — под надежную, тяжелую альфию охрану Намджуна, который при виде бледного Тэ лишь мрачно кивнул, — Юнги снова сел за руль. Ему нужно было доехать до круглосуточного супермаркета, чтобы купить для младшего его любимые черничные сладости и специальный успокаивающий травяной чай для беременных и истощенных омег. Светофоры ночного Сеула сменяли друг друга, отражаясь глянцевыми, кроваво-красными и холодными синими бликами на лобовом стекле. Юнги вел машину уверенно, на чистом автомате, но его мысли были заняты исключительно Чон Чонгуком. Точнее — тем, какую изощренную, холодную и безжалостную взбучку он устроит этому мальчишке. Старший омега крепче, до побеления костяшек сжал кожаный руль, и на его тонких губах заиграла мрачная, опасная ухмылка хищника, вышедшего на охоту. Юнги слишком хорошо знал эту породу молодых альф. Горячие, амбициозные, голодные до чужих миллионов и признания. Чонгук ведь, когда орал на кухне, искренне верил, что совершает великий подвиг. Завалил крупную добычу на переговорах, притащил в гнездо жирный контракт, обеспечил будущее. В его примитивной, незрелой альфьей логике это автоматически давало ему право на абсолютную, деспотичную власть над своим омегой и на любые оскорбления. «Заигрался ты, Чон Чонгук, — думал Юнги, плавно, на высокой скорости вписывая машину в крутой поворот на набережную реки Хан. — Подумал, что раз поймал удачу за хвост и заработал пару лишних нулей на счету компании, то теперь весь мир обязана крутиться вокруг твоего раздутого эго. Решил, что Тэхён — это твой личный трофей, который можно запереть в четырех стенах, поливать грязью от усталости, а потом доставать из шкафа только тогда, когда твоему величеству захочется нежности и тепла?» Юнги вспомнил, как Намджун в свои двадцать пять лет совершал похожие ошибки — пропадал на работе сутками, пытался контролировать каждый шаг Юнги из-за паранойи, думая, что так проявляется его защита. Но Намджун в свое время вовремя получил от Юнги такой болезненный щелчок по носу, что мигом научился ценить и уважать личные границы своего омеги. Намджун понял, что идеальный баланс — это когда у тебя на руках стабильная, хорошая карта, и тебе хватает мудрости сказать «пас», зафиксировать выигрыш, выключить рабочий телефон и поехать домой к мужу. У Чонгука с Тэхёном изначально было то самое идеальное «очко» — чистые, искренние, гармоничные отношения, где обоим хватало тепла. Но Чонгуку этого показалось мало. Ему захотелось доказать свою крутизну перед японцами, перед хёнами, перед самим собой. Он захотел взять из колоды судьбы еще одну карту, надеясь сорвать джекпот. И в итоге получил жесткий, сокрушительный, уничтожающий перебор. Тот самый «туз», который сейчас разнес его личную жизнь в мелкие щепки. — Ну ничего, Чон Чонгук, ты у меня попляшешь, — тихо, со стальной угрозой прошептал Юнги в пустоту салона, резко паркуя машину у ярких витрин супермаркета. — Я устрою тебе такую партию, которую ты запомнишь на всю оставшуюся жизнь. Ты у меня дойдешь до самого дна своего альфиего ада, захлебываясь собственным раскаянием. И пока ты по-настоящему, до кровавых слез не протрезвеешь и не поймешь, что Тэхёна нельзя купить контрактами или подчинить животным рыком… ты к нему даже на расстояние пушечного выстрела не приблизишься. Я лично из тебя всю эту спесь выбью. Омега заглушил мотор, достал из пачки сигарету и, прежде чем выйти из машины, сделал глубокую, обжигающую затяжку. Впереди была долгая, изматывающая неделя, и Мин Юнги собирался сыграть в эту игру по своим правилам, до самого победного конца. Чонгук с огромным трудом досидел до конца рабочего дня. Каждая минута в офисном кресле казалась ему изощренной пыткой, а цифры в отчетах расплывались перед глазами. Как только часы пробили шесть, он не задержался в кабинете ни на секунду — буквально вылетел из здания, сел за руль и рванул к кафе Тэхёна. Но омеги там, как и в предыдущие дни, не оказалось. Теряя рассудок от неизвестности и пожирающей изнутри вины, альфа принял решение объездить все их любимые, памятные места. Он бесцельно бродил по набережной, где они когда-то часами гуляли, держась за руки; съездил за город к смотровой площадке, куда они сбегали от столичной суеты; заглянул в то самое маленькое, скрытое в глухих переулках мегаполиса уютное кафе, которое Тэ ласково называл их «секретным убежищем». Но омеги не было. Мир словно сожрал Тэхёна, не оставив ни единого следа. Совершенно разбитый, Чонгук вернулся в пустую квартиру ближе к ночи. В темноте коридора его снова встретил мертвый, холодный воздух. Не включая свет, он на автомате прошел в спальню, открыл шкаф и дрожащими руками достал оттуда любимый объемный вязаный свитер Тэхёна. Тот самый, в котором омега любил ходить дома в прохладные дни. Свитер всё еще хранил едва уловимый, родной и такой дефицитный сейчас аромат жасмина. Чонгук упал на колени прямо у кровати, до боли сжал мягкую ткань в кулаках, уткнулся в нее носом и зарыдал. Громко, навзрыд, безнадежно — как маленький, потерявшийся мальчик, который собственными руками сломал свою самую главную драгоценность. Одиночество давило на него физически, выкручивая суставы. Он понятия не имел, что ему делать и как вернуть своего омегу. В такой позе, обнимая свитер и содрогаясь от беззвучных слез, он в конце концов и уснул прямо на полу. Проснулся Чонгук от того, что за панорамными окнами начал брезжить рассвет. Всё тело затекло, во рту был паршивый привкус, а в груди зияла огромная черная дыра. Он поднялся, на неслушающихся ногах вышел на балкон и стал бездумно смотреть на то, как просыпающийся Сеул окрашивается в нежные, розово-голубые пастельные цвета. Тэхён обожал такие рассветы. Он всегда будил Чонгука, кутаясь в одеяло, чтобы вместе посмотреть на небо... В голове альфы вспыхнули слова Юнги-хёна, сказанные еще в офисе перед той злополучной сделкой. Всплыли воспоминания о собственном поведении в баре и на кухне. Чонгук отчетливо, до тошноты осознал, какой же он редкий долбоёб и неблагодарный мудак. Карты, карьера, контракты... Какой во всем этом толк, если сейчас он готов был отдать всё золото мира ради одного-единственного мгновения — снова оказаться в теплых, спасительных объятиях своего любимого медвежонка? Едва дождавшись восьми утра, когда беспокойство стало совершенно невыносимым, Чонгук дрожащими пальцами набрал номер Юнги-хёна. — Хён… — сиплым, сорванным от ночных слез и простуженным голосом проговорил альфа, как только вызов был принят. — Слушаю, Гук, — спокойно, даже отрешенно отозвался омега. В динамике послышался характерный щелчок зажигалки и тихий звук выпускаемого сигаретного дыма. — Тебе… тебе ничего не известно о Тэ? Он не выходил на связь? — в этом вопросе было столько болезненной надежды, что Чонгук сам испугался своего голоса. В своей квартире Юнги в этот момент медленно повернул голову и встретился взглядом с Тэхёном. Младший омега сидел за кухонным столом, бледный, с замершей в руке чашкой чая, и судорожно вслушивался в доносящийся из трубки хрип своего альфы. Сердце Тэ пропустило удар, но Юнги лишь предупреждающе качнул головой и устало соврал в трубку: — Прости, Гук, но нет. Я не смог до него дозвониться. Он не берет трубку. Чонгук на том конце провода тяжело, загнанно выдохнул. — Пожалуйста, хён… Если узнаешь хоть что-нибудь, даже если он просто скажет, что в порядке и не хочет меня видеть… умоляю, дай мне знать. Я с ума схожу. — Хорошо, Чонгук. Если что-то прояснится — я скажу. — И, хён… передай Намджуну-хёну, что я беру отпуск за свой счет на пару недель. На работу я не приду. Вдруг Тэ вернется домой за вещами или просто решит зайти… Я хочу быть там. Хочу встретить его. — Ладно. Отдыхай, — Юнги сбросил вызов. Чонгук медленно опустил телефон на кофейный столик. Его взгляд упал на давно забытую, запылившуюся пачку сигарет, которую он забросил в самый дальний угол сразу после того, как они с Тэхёном съехались. Омега на дух не переносил запах табака, постоянно морщил свой аккуратный носик и забавно ворчал, что целуется с пепельницей. Чонгук тогда без раздумий бросил курить ради его улыбки. Но сейчас, когда внутри всё выжгло дотла, альфа достал сигарету, прикурил и сделал первую за долгое время тяжелую затяжку. Дым обжег непривыкшие легкие. Сидя на полу, он начал судорожно печатать длинное, полное раскаяния сообщение Тэхёну, прекрасно зная, что оно, скорее всего, уйдет в никуда. Тем временем на кухне старших Кимов Юнги положил смартфон на стол и повернулся к мужу: — Намджун, Чонгук сегодня не придет. И, судя по всему, ближайшие пару недель на работу его можешь не ждать. Он взял отпуск за свой счет. Намджун лишь понимающе, хмуро кивнул, делая глоток кофе. А вот Тэхён медленно поднял свои полные затаенной боли глаза на старшего омегу. В его прямом, напряженном взгляде читался один-единственный, немой и отчаянный вопрос: «С ним всё хорошо? Что с моим альфой?» Юнги мягко кивнул ему, пытаясь успокоить, но сознательно не стал говорить, что голос Чонгука оставлял желать лучшего, а сам младший альфа сейчас медленно, но верно разрушает себя в пустой квартире. Старший омега понимал: Чонгук должен пройти через этот ад одиночества до самого конца, чтобы научиться ценить то, что имел. Дни слились в сплошное серое марево, пропитанное едким сигаретным дымом и запахом дешевого виски. Чонгук почти не спал. Квартира, когда-то бывшая их личной цитаделью уюта, превратилась в склеп. Он часами сидел на полу в гостиной, бездумно глядя в одну точку и сжимая в руках тот самый вязаный свитер Тэхёна, который уже почти потерял сладковатый жасминовый шлейф. Сообщения, которые Чонгук строчил сотнями, так и висели с одной унылой серой галочкой. Тэхён не включал телефон. К пятнице Чонгук дошел до своего абсолютного предела. Рассудок, подогретый круглосуточным алкоголем и чувством тотальной, удушающей вины, окончательно сдался. В полночь он сидел на кухне, тупо глядя на пустую бутылку, когда в голове набатом забила одна-единственная мысль: *Юнги знает*. Юнги-хён не мог не узнать, где Тэ. И то, что старший омега до сих пор не приехал, чтобы лично спустить с него шкуру, означало лишь одно — Тэхён у них. Прячется там. Схватив куртку и даже не обувшись толком — просто натянув потрепанные кроссовки на босу ногу, — Чонгук вылетел из дома. Его вел первобытный, дикий инстинкт альфы, готового ползти на брюхе сквозь битое стекло, лишь бы уловить хотя бы мимолетный намек на запах своей пары. Загородный дом Кимов встретил его звенящей ночной тишиной. Чонгук подошел к массивной двери и, содрогаясь от крупной дрожи, нажал на кнопку звонка. Сердце бухало где-то в горле, выжигая легкие. Дверь открылась тихо, без единого скрипа. На пороге стоял Ким Намджун. Старший альфа был в простом домашнем худи, но его фигура, заблокировавшая проход, показалась Чонгуку несокрушимой скалой. Намджун окинул его тяжелым, холодным взглядом. Перед ним стояла бледная, исхудавшая тень его лучшего сотрудника: отросшая щетина, покрасневшие глаза, в которых застыл дикий, животный страх, и удушливый, гнилостный запах горелого дерева и спирта. — Хён… — голос Чонгука сорвался на сиплый, едва различимый шепот. Он судорожно схватился за косяк двери, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Пожалуйста… Скажи мне, что он здесь. Мне больше некуда идти, хён. Я просто хочу знать, что он дышит. Пожалуйста… Намджун молча смотрел на него несколько долгих секунд. Его челюсть сжалась, а доминантный запах кедра на секунду стал жестче, придавливая младшего к полу, но, увидев, как Чонгук зажмурился, готовый принять любой удар, Намджун тяжело, горько вздохнул. — Он спит, Чонгук, — тихо, но железобетонно произнес генеральный директор. — И я не позволю тебе его будить. Он только пару дней назад перестал плакать до рвоты и заснул без успокоительных. Заходи. Но если ты издашь хоть один звук — я лично вышвырну тебя во двор. Чонгук судорожно, часто закивал, сглатывая подступившие слезы облегчения. Он здесь. Живой. В безопасности. Альфа аккуратно, едва дыша, переступил порог, скинул кроссовки и замер, не зная, куда деть руки. Намджун даже не повернулся к нему. Он лишь коротко кивнул в сторону полутемного коридора: — На кухню. Юнги там. Сам старший альфа бесшумно растворился в глубине дома, возвращаясь к гостевой спальне — караулить чуткий сон Тэхёна и защищать его своим присутствием. Намджун оставил Чонгука своему омеге, прекрасно зная, что Мин Юнги сейчас проведет самую жестокую, но необходимую операцию без анестезии. Кухня старших встретила Чонгука полумраком и плотным, сизым сигаретным дымом, который уродливыми кольцами поднимался к единственной включенной лампе над столом. За столом, поджав под себя одну ногу, сидел Юнги. На нем был тот самый свободный черный свитер, скрывающий шею, в пальцах тлела сигарета, а на столе… На столе стояла початая бутылка виски, два тяжелых граненых стакана и старая, глянцевая колода карт. Старший омега даже не повернул головы, когда Чонгук, как побитый пес, на цыпочках вошел и остановился у самого края столешницы. Мятный запах Юнги сейчас не успокаивал — он казался ледяным, колючим, пробирающим до самых костей. — Садись, — лениво, с привычной хрипотцой разрешил Мин, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. Чонгук на автомате опустился на стул напротив. Между ними нависла мертвая, удушающая тишина. Юнги медленно, с тихим, сухим шуршанием пластика начал тасовать колоду. Его тонкие пальцы двигались плавно, почти гипнотизирующе. Круг, еще круг. — Хён, я… я знаю, какой я урод, — глухо начал Чонгук, пряча лицо в ладонях. Его плечи судорожно дернулись. — Я такие мерзости ему наговорил… Я не знаю, что на меня нашло. Алкоголь, этот контракт… Я просто… Юнги резко, с сухим стуком опустил колоду на стол, заставляя Чонгука осечься и вздрогнуть. Старший омега медленно пододвинул к нему стакан, доверху наполненный виски. — Пей, — коротко бросил Мин. Чонгук судорожно схватил стекло, делая огромный, обжигающий глоток. Алкоголь привычно ударил по рецепторам, но черную дыру внутри не залил. Юнги тем временем откинулся на спинку стула и посмотрел на младшего альфу своими узкими, кошачьими глазами, в которых сейчас горел леденящий, безжалостный цинизм. — Сыграем в «очко», Чонгук-и? На интерес, — Юнги горько, едва заметно усмехнулся и, не дожидаясь ответа, точным щелчком выкинул на стол первую карту рубашкой вниз. Прямо перед Чонгуком. Десятка пик. — Хорошее начало, — прокомментировал Юнги, сдавая карту себе в закрытую. — Еще? — Да, — глухо отозвался Чонгук, тупо глядя на глянцевый пластик. Этот странный ритуал заставлял его мозг цепляться за реальность. Юнги выкинул вторую карту. Король червей. — Итого двадцать очков, — Юнги сделал глубокую затяжку, выпуская плотную струю дыма прямо в лицо младшему альфе. — Двадцать, Чонгук. Идеальный, сука, баланс. У тебя дома был омега, который пек тебе панкейки в шесть утра. Который любил тебя нищего, уставшего, без твоих контрактов и должностей. У тебя была стабильность, была верность, было тепло. Ты держал в руках чистый, красивый выигрыш. Тебе, малолетнему придурку, мало было? Слова Юнги били наотмашь, точнее любого кулака. Чонгук сжал зубы, чувствуя, как по щекам снова катятся горячие, позорные слезы. — Я… я хотел большего. Для него же хотел! — прошептал он, давясь рыданиями. — Чтобы квартиру купить, чтобы помещение его было… Чтобы он гордился мной, понимаешь?! — Для него? — Юнги тихо, страшно рассмеялся, и этот смех заставил Чонгука инстинктивно сжаться. — Не смеши мои лоферы, Чонгук. Ты делал это исключительно для своего раздутого, голодного альфиего эго. Тебе хотелось казаться хозяином жизни перед японцами, перед Намджуном, перед самим собой. Ты заигрался. И когда у тебя на руках был идеальный расклад… что ты сделал? Юнги медленно занес руку над колодой. Его пальцы замерли. Чонгук смотрел на свои карты на столе — десятка и король. Двадцать очков. Синица в руках. Домашний жасмин, тихие вечера, которые он променял на грызню за чужие миллионы. Он вспомнил бармена. Вспомнил свою дикую, слепую ярость. Ему показалось, что его власти мало. Что нужно дожать, взять еще, показать, кто здесь главный. — Ты попросил еще, — тихо, почти зловеще констатировал Юнги. Он резко, с хлестким щелчком перевернул верхнюю карту и швырнул ее прямо поверх короля Чонгука. Тяжелый, белоснежный туз лег рубашкой вниз, окончательно перечеркивая всю комбинацию и превращая двадцать очков в тридцать одно. В сокрушительный крах. — Но не очко обычно губит, а к одиннадцати туз, — отчетливо, чеканя каждое слово, произнес Юнги. Старший омега перевернул свои карты — там красовался чистый выигрыш в двадцать одно очко. Юнги медленно поднялся со своего места, туша сигарету о пепельницу с такой силой, что хрусталь жалобно звякнул. Он посмотрел на раздавленного, дрожащего Чонгука, который уткнулся лбом в край стола, не сдерживая рыданий, сверху вниз. — Ты проиграл, Чонгук. Сам. Своими руками взял этот гребаный перебор и швырнул его в лицо Тэхёну, смешав его с грязью. Ты уничтожил всё, что у вас было. А теперь проваливай из моей кухни. Намджун постелил тебе в гостиной. Завтра утром чтобы духу твоего здесь не было. Юнги развернулся и со своей обманчиво расслабленной, хищной грацией вышел из комнаты, оставив Чонгука в полной темноте. Один на один с удушливым запахом табака, мертвой тишиной и этим проклятым тузом на столе. Утро встретило Чонгука серой прохладой гостиной. Он так и не смог сомкнуть глаз, пролежав на жестком диване до рассвета. Слова Юнги выжгли внутри всё лишнее, оставив пугающую, но кристально чистую трезвость. Хён был прав. Чонгук ослеп от амбиций, заигрался в крутого альфу и растоптал самое ценное, что имел. Он поднялся, аккуратно сложил плед и вышел в коридор. Из гостевой спальни едва уловимо потянуло жасмином — Тэхён был там, за закрытой дверью. Чонгуку до безумия, до дрожи хотелось подойти, упасть перед этой дверью на колени и выть, вымаливая прощение. Но он сжал кулаки. Он обещал Намджуну не издавать ни звука. Тэхёну нужен покой, а не его эгоистичные слезы. Чонгук тихо обулся и вышел из дома, аккуратно прикрыв за собой дверь. Прошел еще месяц. Чонгук не пытался караулить Тэхёна. Он принял правила игры Юнги. Он понял, что слова больше ничего не стоят — их нужно доказывать делами. Альфа полностью перестроил свою жизнь. Он не отказался от новой должности — контракт был подписан, и обязательства нужно было выполнять, — но теперь он работал иначе. Никаких ночных посиделок и промежуточных переговоров. Чонгук жестко делегировал обязанности, выстраивая процесс так, чтобы ровно в шесть вечера его рабочий ноутбук закрывался. Он учился быть как Намджун — держать баланс. Каждую неделю он переводил на счет кафе Тэхёна крупную сумму денег под видом «анонимного инвестора», продвигая сделку по выкупу помещения. Чонгук делал это молча, через юристов Намджуна, не требуя ничего взамен и не надеясь, что Тэ узнает. Он просто хотел выполнить свое обещание. Без рыка, без пафоса. А еще Чонгук полностью отмыл их квартиру. Он убрал осколки разбитого стакана, выкинул сигареты, перестирал все вещи и каждый день покупал свежие белые пионы, ставя их на кухонный стол. Квартира ждала своего хозяина. Самого важного. Чонгук упрямо, день за днем выстраивал эту новую жизнь на руинах старой, даже не догадываясь, что фундамент для его перерождения был заложен гораздо раньше — еще в ту самую первую, страшную пятничную ночь у Кимов. Ночь, когда он окончательно разбился, проиграв Юнги на картах, и остался спать на чужом диване. Ведь именно тогда, в три часа ночи, Тэхён впервые заглянул в его личный ад.