Кинцуги

Бабушка Гермионы, Агата Грейнджер, урождённая Фицджеральд, была женщиной железной веры и столь же железной воли. Строгая католичка, она ревностно оберегала духовное воспитание внучки, даже несмотря на то, что родители отказались от воскресной школы. Каждое лето Агата брала маленькую Гермиону на службы, рассказывала о жизни после смерти и о семи грехах, от которых не спасёт ни молитва, ни ум.        Именно бабушка подарила ей то представление о рае, в котором она, казалось, сейчас и находилась. Тело окутывала мягкость, похожая на прикосновение облаков; дыхание было лёгким, будто оно не нуждалось в воздухе. Возможно, она уже опоздала на концерт хора херувимов, потому что вокруг стояла тишина — совершенная, глубокая, неземная. Только редкие блики света, мягко касаясь её щёк, заставляли чуть прищуриться.        И вдруг среди этого белого сияния она заметила изумрудный отблеск — резкий, живой, земной.        Она моргнула. Мир сфокусировался. На тумбочке стоял пузырёк, и зелёное свечение, от которого замирало сердце, исходило не от ангельского пламени, а от знакомой склянки. На этикетке чётко проступали слова:        «Зелье сна без сновидений».        Сердце, которое должно было покоиться где-то на бренной Земле, внезапно тяжело провалилось вниз, прямо в живот.        Реальность возвращалась медленно. Сначала тело: неожиданно лёгкое, послушное, почти обманчиво спокойное. Затем дыхание. И только после этого — мысли, хлынувшие разом, нарушая эту хрупкую чистоту.        Она почувствовала себя алкоголиком, проснувшимся в теле трезвенника. Ужасно хотелось пить. Гермиона перевела взгляд на часы — двенадцать дня. Годрик, сколько же она проспала?        Одеяло сползло на пол, оставив на простынях следы её ночного бегства от мыслей: разлитые капли зелья и подушку с высохшими следами от слёз. Она резко встала, ноги отозвались лёгкой ватностью, как после долгого плавания.        Сон смыло быстро — ледяная вода вернула фокус, но вместе с ним пришло странное ощущение пустоты. Организм требовал самого простого из чудес — еды.        На кухне царил разгром. Холодильник встретил её унылым скрипом и безнадёжной пустотой: если бы там водились мыши, то давно повесились бы от голода. Из остатков — половина батона, засохшее яблоко и банка мёда, подозрительно блестевшего.        Гермиона вздохнула, включила плиту и с каким-то отчаянным прагматизмом принялась готовить тосты. Хруст, запах поджаренного хлеба и тихое жужжание чайника — почти ритуал, собирающий мысли воедино.        Она уже доедала, задумчиво гоняя ложкой по чашке, когда в дверь внезапно, коротко и решительно постучали. Она никого не ждала, но привычка к самоконтролю заставила не спешить. Несколько шагов, и в глазке проступил знакомый силуэт.        Кингсли.        — Доброе утро, Гермиона. Или уже день, — произнёс он с лёгкой улыбкой, в которой деликатность соседствовала с властью. После небольшой паузы он спросил. — Я могу войти?        — Министр, — произнесла она, чуть кивнув и жестом пригласив его внутрь.        Его мантия цвета индиго мягко переливалась при каждом движении, словно впитывала в себя свет. Серьга — тонкое кольцо из тёмного металла — сверкнула в луче полуденного солнца, пробивавшегося сквозь занавеску.        — Чаю? — предложила Гермиона, двинувшись к гостиной.        Кингсли вежливо улыбнулся и отрицательно покачал головой:        — Благодарю, не стоит. Они сели почти одновременно — без слов, без суеты, точно исполняя невидимый дипломатический протокол. В этом движении было что-то от искусства переговоров: каждый сохранял дистанцию, но при этом не упускал из виду другого. Кингсли не торопился начинать. Он дал тишине устояться — проверка, старая как сама политика. — Ты знаешь, я всегда ценю твою прямоту, — начал он ровно, не торопясь. — Именно поэтому предпочёл поговорить с тобой лично, прежде чем вся эта история станет достоянием Министерства. Гермиона не ответила. Только скрестила руки на груди и посмотрела на него внимательно — без вызова, но и без готовности подыгрывать.        — О вчерашнем случае уже всё известно, — продолжил Кингсли. — И, к сожалению, не только мне. Газеты пока молчат, но я не думаю, что это продлится долго. Она молча кивнула. — Согласно распоряжению Департамента внутреннего контроля, — он произнёс это так, будто зачитывал чужой текст, — ты и целитель Морисси временно отстранены от практики. До окончания служебного расследования. — Отстранены за то, что пытались спасти человека? — голос не дрогнул, хотя внутри уже поднималась волна гнева. — За то, — Кингсли мягко поднял ладонь, — что нарушили циркуляр. И сделали это публично. — Циркуляр, — медленно повторила она. — Это тот, по которому людям с «неподходящей» фамилией можно отказывать в помощи? — Гермиона… — Я просто уточняю. Чтобы мы одинаково называли вещи.        — Мы оба знаем, что формулировки куда аккуратнее. — Формулировки — да, — согласилась она. — Последствия — нет. — Поверь, я знаю, что ты поступила правильно. Но в политике слова «правильно» и «допустимо» редко совпадают. Мне нужно, чтобы ты сейчас посмотрела на ситуацию шире. — Широкий взгляд не лечит. Он едва заметно усмехнулся. — Именно поэтому я здесь. Я пришёл не читать нотации. Я пришёл предложить выход. — Выход из чего? — Гермиона на секунду отвела взгляд. — Из медицины или из той системы, в которой она больше не работает? — Из ловушки, — ответил он без колебаний. — Пока вокруг слишком много шума, ты — самый неподходящий человек для официальной работы. И самый подходящий — для неофициальной. Она прищурилась. — Вы хотите, чтобы я продолжала расследование, не имея ни статуса, ни защиты. — Я хочу, чтобы ты могла работать, — поправил он. Он подался вперед, сцепив пальцы. — Официально ты отстранена. Неофициально — работа продолжится.        Его попытки придать голосу сочувствие были бесполезны — она слышала в нём только расчёт.        — Подумай об этом как о вынужденной дипломатии. Иногда, чтобы спасти систему, нужно притвориться, что ты из неё вышел.        Она чуть сильнее сжала пальцы, поймав себя на знакомом ощущении: разговор уже закончился, хотя формально ещё продолжался. Всё, что от неё требовалось, — назвать это своим решением.        — Если я соглашусь, — сказала Гермиона, — то буду работать на своих условиях. Без контроля.        — Полная автономия, — уточнил он. — Смело.        — Не смело, — возразила она. — Эффективно.        — Хорошо, — после недолгой паузы согласился Кингсли. — Считай, что у тебя свобода действий.        Он снова ненадолго умолк — с той выверенной неторопливостью, которая отличает людей, привыкших сначала соглашаться, а затем аккуратно обозначать границы этого согласия. — Но любая свобода влечёт за собой ответственность, Гермиона. Особенно, когда она выходит за рамки протоколов. Он посмотрел на неё внимательно — без давления, почти тепло. — Я не сомневаюсь в твоей компетентности. И потому считаю честным сказать: если ситуация зайдет в тупик, Министерству придётся дать происходящему официальную оценку. В том числе — персональную. — Я понимаю, — коротко ответила она. Они подошли к сути: система не могла подставить саму себя, и если полетят головы, она будет первой в очереди. Ожидаемо, но от этого не менее противно. — Есть ещё Гарри, — добавила она. — Он будет задавать вопросы. И если ответов не будет, начнёт искать их сам. Мы оба понимаем, что лучше сразу предложить ему правдоподобную версию.        — Я разберусь с этим.        Оба замолчали. Гермиона поймала себя на липком, неприятном ощущении тихого предательства. Она не могла упрекнуть Кингсли как министра или стратега — всё было выверено и логично. Но как человек, с которым они прошли войну, он вызывал в ней странную, почти детскую обиду, от которой было неловко и горько одновременно.        Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовал этикет, и сказал:        — Из тебя вышел бы хороший политик.        На её лице мелькнуло что-то неуловимое — то ли ирония, то ли неприязнь. Кингсли понял это по-своему, поднялся, и, отряхнув мантию, направился к двери.        Уже на пороге он обернулся:        — Политика — не инструмент, Гермиона, — он помедлил. — Она всегда отражает тех, кто в неё смотрит.        Когда дверь за ним закрылась, она позволила себе короткий смешок. Инструмент, отражения, политики… Можно сколько угодно играться словами — живыми они никого ещё не сделали.        Она замерла посреди комнаты, словно разум наконец догнал разговор. Её отстранили. Не только её — Морисси тоже.        Морисси… При мысли о нём угол её губ чуть дрогнул. Она не сомневалась: гнев, с которым он воспримет решение Министерства, будет сродни взрыву — масштабный, но точный. И всё же, за этим всплеском эмоций, возможно, будет скрываться то, чего она ждала: союз.        Деклан Морисси, когда-то лучший аврор, знал анатомию тьмы до последней жилы. Его опыт был сплавом дисциплины и безрассудства, тем самым редким сочетанием, которое превращает практику в искусство.        Гермиона окинула взглядом заваленный бумагами стол. Где-то здесь… да, вот. Пожелтевшая карточка с адресом, выведенным торопливым, но уверенным почерком: Хэмпстед, Уиллоубанк Роуд, 14.        Решение пришло само, но прежде, чем оно успело оформиться в действие, взгляд Гермионы зацепился за нетронутую папку — досье от Гарри, до которых она так и не добралась. Визит подождёт.        Она придвинула папку ближе, окинула взглядом заголовки и аккуратные ярлыки. Фамилии мелькали, как список давно забытых призраков: Макнейр, Гойл, Крэбб, Нотт, Малфой, Роули… Гарри постарался — каждая папка была оформлена с педантичной точностью, почти любовно. Не теряя времени, она раскрыла ту, что интересовала её больше других:        Имя: Малфой, Драко Люциус Дата рождения: 5 июня 1980 г. Статус: чистокровный Семейное положение: не женат Справка: Бывший участник событий Второй магической войны. Признан соучастником деятельности Пожирателей Смерти. После судебного разбирательства Визенгамот постановил заключить Малфоя на срок один год в Азкабане с последующим освобождением под надзор Министерства. После исполнения в действие приговора Люциуса Абраксаса Малфоя, является единоличным наследником имущества и обязательств семьи, включая владение поместьем Малфоев и связанными с ним артефактами. Имеются данные о регулярных контактах с лицами, ранее осуждёнными по делам Пожирателей смерти.        Её окатила волна разочарования. Сухие строки не содержали ни намёка на тайну, только протокол и хронологию. Она пролистнула несколько страниц и поняла: досье фиксировало лишь движение прав и статусов, словно этого было достаточно. Формально всё переходило к Драко. Остальное лежало за пределами того, что Министерство умело учитывать.        Она закрыла папку, полистала другие досье — всё то же: аккуратно расставленные даты, списки нарушений, сухие рапорты. Ни одной зацепки, ни одного живого следа.        Она уже тянулась убрать бумаги обратно, когда знакомая фамилия пронзила взгляд, будто кто-то окликнул её по имени. Пальцы сами раскрыли папку. На первой странице стояло имя, которого она не ожидала увидеть в этой коллекции.        Имя: Трэверс, Эван Таддеус Дата рождения: 20 февраля 1971 г. Статус: чистокровный Семейное положение: женат Справка: Внебрачный сын Генри Трэверса (Пожиратель Смерти, осужден Визенгамотом в 1982 г. на пожизненный срок в Азкабане) и Элеоноры Фоули (официально признана погибшей в результате несчастного случая, 1980 г.) Примечание: данные криминалистического отдела указывают на высокую вероятность умышленного убийства. Предполагаемый исполнитель — Генри Трэверс. После смерти матери воспитывался тётей по линии отца, Гвенлой Трэверс. Контактов с отцом не поддерживал (по состоянию здоровья заключённого). По рекомендации Гавейна Робардса (по состоянию на 1991 г. — заместитель начальника Аврората), а также благодаря родству с Торкуилом Трэверсом (бывший глава Департамента Магического правопорядка), принят на службу в Аврорат. Служебные пометки: 12 июня 1997 г. — дисциплинарное взыскание за причинение вреда магглорождённому волшебнику Найджелу Баттлеру при задержании. Действия признаны «неоправданно жёсткими», дело закрыто за недостатком улик. (Доклад прилагается в запечатанном виде; требуется отдельный допуск.)        В голове вспыхнули обрывки воспоминаний: «Эти лишённые палочек бывают иногда до крайности докучливы… Как будто я дал бы ей в руки свою волшебную палочку!» Гермиона ощущала, как в груди нарастает тошнотворная волна — смесь злости и отвращения.        Мальчик, чья мать умерла от руки отца. Мужчина, который научился оправдывать насилие приказом. А теперь — объект её исследования. Жизнь, за которую она так отчаянно боролась. Какой след оставляет в человеке подобное наследие?        Она убрала папку, но ощущение липкого осадка не уходило. Как будто документ всё ещё продолжал смотреть на неё. Возможно, это досье попало в подборку случайно — по формальному признаку, просто фамилия из старого списка. А может, Гарри вложил его намеренно. Пока пазл оставался беспорядочной россыпью одинаковых фрагментов — слишком много деталей, которые не складывались в цельную картину.        Если Трэверс действительно был связан с этой цепочкой — возможно, именно в его досье крылась причина, почему проклятие не убило его, как остальных. Насколько она помнила, жертвы были разными — магглорождённые, полукровки, чистокровные. Происхождение исключалось. Тогда что? Магическая структура? Психологический фактор? Случайность?        Каждая новая деталь выглядела, как отпечатки пальцев на одном и том же оружии. Нужно было лишь понять, кто держал его в руках.       

*

       На следующий день Гермиона стояла перед забором, увитым плющом. Дом выглядел почти безупречно: белёные стены, ухоженный сад, в котором всё цвело так, будто само время обходило это место стороной. Она не знала, чего ожидала — хаоса, запущенности, отражения той боли, о которой шептал персонал Мунго. Но вместо этого здесь был порядок. Умиротворение. И какая-то странная правильность, от которой становилось не по себе.        Она постучала. За дверью послышались лёгкие шаги, и почти сразу створка приоткрылась.        — О, Гермиона, — голос прозвучал тепло, без тени удивления, будто они виделись вчера. — Деклан не предупреждал, что вы зайдёте в гости. Проходите, он на заднем дворе.        — Здравствуйте… — она замялась, не зная, как обратиться.        — Можно просто Дебора, — женщина улыбнулась, расправляя на себе простую бежевую кофту. — Для англичанина у моего мужа ужасные манеры.        Гермиона уловила лёгкий акцент — американский, мягкий, как нота в конце старой песни. Дебора была невысокой, с блестящими волосами цвета пшеницы и глубокими карими глазами, в которых словно отражалось движение растопленного шоколада. У неё было лицо человека, который слишком часто смеётся, чтобы стареть: в уголках глаз тянулись морщинки — следы радости, а не времени.        — Пойдёмте, — продолжила Дебора, кивнув в сторону веранды. — Сейчас как раз чудесное время для чайной паузы. Деклан уже несколько часов воюет с жасмином. Говорит, что он растёт как тёмный артефакт и мстит за пересадку.        Они миновали боковую тропинку, и в глаза ударил свет. Морисси стоял у дальнего края сада, склонившись над клумбой — весь в движении, но при этом удивительно спокоен.        — Ах, вот и вы, — сказал он, не оборачиваясь. — Я ожидал вас раньше, — блик солнца скользнул по его лицу, и на секунду ей показалось, что он улыбается. Или это была просто игра света.        — Целитель Морисси, — поздоровалась она.        Он выпрямился, вытер ладони о ткань брюк и, чуть скосив на неё взгляд, ответил:        — Давайте без формальностей, Гермиона. И вы, и я знаем, что этот статус нам сейчас, формально говоря, не принадлежит.        В этой обстановке — солнечной, тихой, до нелепости домашней — Морисси выглядел как актёр, случайно попавший не на ту съёмочную площадку. Словно кто-то решил снять сцену из выдуманного сна, где мрачный герой внезапно переодевается в отца семейства, а вокруг все начинают петь. Бабушка Гермионы любила такие старые американские мюзиклы с блестящими улыбками и абсурдным счастьем, где никто не верит даже сам себе.        Он махнул рукой в сторону садовой мебели — два стула и столик под раскидистым каштаном, где солнечный свет пробивался сквозь листву неровными пятнами.        — Присаживайтесь. У меня здесь, как видите, кабинет под открытым небом.        К ним подоспела Дебора и аккуратно, как невидимое дуновение ветра, поставила на стол чай, а затем растворилась с такой же лёгкостью, как и появилась.        — У вас прекрасная жена.        — Да, я бы даже сказал — волшебная, если ирония позволит мне так выразиться, — Морисси скользнул взглядом в сторону, заметив её непонимание. Отпил глоток чая и добавил: — Дебора — сквиб.        Она не нашлась, что ответить. Эта женщина излучала такую тёплую энергию, что отсутствие магии у неё казалось не недостатком, а новой формой силы — тихой, живой, человеческой.        — Целитель Морисси… — Гермиона запнулась, не зная, как он хотел, чтобы к нему обращались. — Я пришла к вам за консультацией. Я столкнулась с чем-то, что выходит за рамки привычных случаев.        — Всё, что выходит за рамки, — произнёс он, глядя куда-то мимо неё, — почти всегда начинается с человеческой глупости. Или с чужой жертвы. Иногда — с обеих сразу, — на мгновение его взгляд потускнел, будто за спиной Гермионы стояло что-то, звавшее из прошлого.        — Вам что-нибудь известно о Чарах связующего круга?        — Не больше, чем обычному сотруднику, который слишком долго копается в архивах, — ответил он, возвращая своё внимание на неё. — Напрямую эти практики нигде не упоминаются, но если знать, куда смотреть, то следы можно найти. Они встречались ещё во времена Первой магической войны. В те годы, когда я служил в Аврорате, мне попадались похожие случаи, — он говорил спокойно, но взгляд его стал тяжелее. — Тёмные привязки, проклятия, что питаются волей. Возможно, Чары связующего круга — просто более изощрённая версия того же.        — Как вы считаете, они могут быть связаны со случаем Трэверса? — спросила она.        — К сожалению, мне известно не больше, чем вам, — ответил он после короткой паузы. — Единственное, в чём я уверен, — их структура не нова. Что-то подобное уже встречалось в рапортах о происшествиях в Западной Бенгалии, если не ошибаюсь, в 1910-х годах.        Он говорил неторопливо, но в середине фразы интонация будто изменила направление — стала тише, жёстче. Возможно, он уловил в её взгляде вопрос, который сам боялся задать. А может, прошлое просто напомнило о себе, как рана, реагирующая на погоду.        — Что бы вы ни задумали, — сказал он глухо, — держитесь от этого подальше. Эти практики не просто опасны — они убивают всех, кто к ним прикасается. Оставьте это аврорам. Ваша работа — спасать чужие жизни, не разменивать свою на очередное проклятие.        — Целитель Морисси, я прекрасно осознаю…        — Нет, — перебил он резко, голос сорвался. — Не осознаёте. Потому что то, что вы видели в девяносто восьмом — это цветы. Пышные, кровавые, но цветы. Я видел, как Пожиратели вырезали целые семьи — не просто убивали, а ломали. Как детей заставляли смотреть, как родители медленно сходят с ума, а потом оставляли их живыми, чтобы безумие передалось дальше. Он умолк, пальцы сжались в замок, суставы побелели. Несколько секунд он просто дышал, пока лицо вновь не обрело неподвижность.        — Однажды мы нашли ребёнка в пустом доме… — ей пришлось придвинуться ближе, чтобы расслышать едва различимый голос. — Он сидел около своей матери, поглаживая ее волосы и напевая ей колыбельную. У женщины был вспорот живот, а рядом с ней лежал труп её мужа с оторванными конечностями… Но ребёнок… Он продолжал звать маму, даже когда попал в больницу, в конечном счёте он сошёл с ума, так и не придя в сознание. Три оборванные жизни. Что-то болезненно дрогнуло внутри. Морисси вдруг напомнил льва, у которого вырвали клык — всё ещё величественного, но уже опасно уставшего от собственных ран. Видя его таким, Гермиона ощутила нелепое смятение: как будто рухнул инстинкт, который веками учил — если старый лев всё ещё стоит, стая в безопасности.        — Эти заклинания, — продолжил он, устремив на неё острый, пронизывающий взгляд, — не просто отнимают жизнь. Они отнимают способность быть человеком. Если начнёте их искать, то либо найдёте смерть, либо позволите ей найти вас первой.        Тяжести разговора вторило небо: оно стремительно затягивалось над садом свинцовыми облаками. Воздух потяжелел, ветер зашевелил листву, вдалеке глухо прогремело. Первая крупная капля упала ей на руку — прохладная, резкая, возвращающая к реальности. — Спасибо за уделённое время… и за чай, — тихо сказала она, стараясь, чтобы голос не выдал внутреннего смятения.        Морисси кивнул, уже снова собранный, как будто разговор никогда не происходил.        — Воспользуйтесь камином, — произнёс он спокойно. — Дебора вас проводит.        Они вернулись в дом — запах дождя остался снаружи, сменившись ароматом воска и старого дерева. Внутри всё было удивительно просто: мягкий диван, полки с книгами, небольшой камин, пара кружек на подоконнике. Обычное жилище, как и сотни других, — уютное, домашнее, без намёка на тень тех историй, что только что звучали снаружи.        — В каминной закончился порошок, — сообщила Дебора, наклоняясь к очагу. — Подождите минуту, дорогая.        Гермиона осталась у камина, давая шагам хозяйки раствориться за дверью. Она медленно переводила взгляд с одной стены на другую — на снимки, аккуратно расположенные, как доказательства чьей-то давно выстроенной жизни. Её внимание остановилось на простой деревянной рамке без позолоты, без магии. Внутри — Деклан и Дебора, молодые, смеющиеся, а между ними девочка лет пяти с белокурыми косами. Она тянулась к объективу с тем беззащитным доверием, которое бывает у детей, ещё не наученных бояться. Гермиона шагнула ближе, не отдавая себе в этом отчёта, и осторожно взяла рамку. Стекло было тёплым от огня, пальцы дрогнули — словно она вторглась в чужое воспоминание.        — Красивая, правда? — прозвучал за спиной тихий голос.        Она обернулась. Дебора стояла в проёме, прижимая к груди банку с летучим порохом. Улыбка её была тёплой, но с той тихой глубиной, что появляется у людей, научившихся не отгонять боль, а признавать её частью себя.        — Ваша дочь? — осторожно спросила Гермиона, чувствуя, как горло предательски сжалось.        — Наша, — подтвердила она. — Лайла.        Некоторое время они стояли в молчании. Потом Гермиона, сама не зная зачем, спросила:        — Что с ней произошло? — Всё случилось слишком обычно, — сказала она тихо. — Мы тогда жили в маггловском районе — спокойном, зелёном. Лайла играла во дворе с соседскими детьми. Я вышла позвать её на обед и услышала визг тормозов… — она на мгновение замолчала. — Никогда я так не жалела, что родилась сквибом. Её голос был удивительно ровным, почти прозрачным, словно эти слова прошли фильтр лет и привычки жить рядом с горем. — Знаете, — продолжила она после короткой паузы, — каждый день в нашем мире умирают люди. От проклятий, от тьмы, от чужой злобы. Эти смерти хотя бы имеют причину, — короткая безрадостная усмешка тронула её губы. — Но иногда всё заканчивается потому, что кто-то не успел нажать на тормоза. Не ждите от жизни справедливости, Гермиона. Главное — не позволить утрате стать тем, что определяет вас целиком.        Гермиона не нашла слов. И, может быть, это было к лучшему. Любая фраза казалась бы оскорблением — не по смыслу, а по уровню бессилия. Они простились в молчании. Когда зелёный вихрь каминного пламени сомкнулся за её спиной, в груди осталось ощущение лёгкой тянущей пустоты. История семьи Морисси отзывалась чем-то очень личным, словно болезненно-близкое откровение, к которому она не была готова.        Мысли кружили, не давая собраться. Она не сразу заметила перемену в знакомом пространстве, не имевшую даже определённой формы — просто внезапно всё вокруг стало иначе. Инстинкты сработали мгновенно.        В доме был кто-то ещё.