Кинцуги

Голова болела. Той тупой, глубокой болью, что появляется после долгого недосыпа, недостатка воздуха и слишком громких разговоров. Гермиона проснулась от собственного дыхания — резкого, неровного, оборванного очередным сновидением. Руки автоматически потянулись к горлу — новое действие, которому не понадобился двадцать один день, чтобы стать привычкой. Она не чувствовала фантомного давления, нет; страшнее было другое — ощущение уязвимости, которое вползло под кожу так тихо, что она не успела его обнаружить, пока оно не развернулось в полный рост. Это было плохо. Очень, очень плохо. Гермиона не врала: Малфой действительно делал всё возможное, чтобы она чувствовала себя идиоткой. Уникальный навык. И этот приезд Нотта — внезапный, необъяснимый, окутанный тайнами, — только усиливал это ощущение. Она злилась на себя, но даже её излюбленная рациональность размахивала белым флагом. Её взгляд упал на письмо на тумбочке, и боль в голове сразу откликнулась новой волной. Было до смешного наивно надеяться, что Кингсли позволит ей «автономию» и не попытается навести справки. Печати Министерства были не нужны, она и так понимала, от кого письмо. Но держать его закрытым было её последним маленьким протестом — бесполезным, но позволяющим чувствовать, что она ещё не растворилась в системе, которая тянула её обратно. Когда она спустилась в столовую, намереваясь придерживаться уже полюбившейся тактики игнорирования Малфоя, мир, разумеется, отказался сотрудничать. Он сидел за столом, спиной к окну, и взгляд был направлен ровно туда, откуда она должна была появиться. Утро мгновенно стало хуже. — Нам нужно выехать через двадцать минут. Она перехватила взгляд Малфоя, не заботясь о вежливости: — Куда? Он уже тянулся к своей чашке чая, разумеется, заранее приготовленной. По выражению его лица было ясно: тот факт, что ей тоже нужно знать детали, его раздражал. — На север. Собирайся. — Малфой, если ты думаешь, что я поеду куда-то по щелчку твоих пальцев… — Поедешь, — он поднял глаза, полные уверенности человека, привыкшего диктовать правила. — Потому что я твой пациент. Вот уж ирония, Грейнджер, но это твой крест, не мой, — он сделал глоток, и в этом жесте было столько аристократического пренебрежения, что ей захотелось выбить чашку из его рук. — Свою забастовку устроишь потом. Когда мы разберёмся с делом. Утренняя головная боль тут же напомнила о себе. Она ненавидела это признавать, но он был прав. Она выдохнула сквозь зубы, не скрывая раздражения. — Скажи уже нормально, куда мы едем. Малфой отодвинул стул резким, сдержанным движением. При свете утра его фигура казалась строже, чем накануне: плечи расправлены, спина прямая, каждая мышца будто удерживала жёсткую, собранную энергию. Он бросил на неё взгляд — холодный, отягощённый злостью, в которой не осталось пыла недавнего конфликта. Теперь это была трезвая, рабочая, почти дисциплинированная злость. В его профиле появилось то, чего она в нём давно не видела: напряжённая готовность. Предвкушение. — Узнаешь по дороге. Ногти впились в ладони так сильно, что боль прорезалась сквозь мысли. И отрезвила. Чёрт. Она вела себя хуже Гарри и Рона в худшие годы Хогвартса. Всегда уравновешенная, рациональная Гермиона теперь вспыхивала от малейшего движения Малфоя, как перегретый порох. Аппетита не было, но она заставила себя проглотить хотя бы что-то. Судя по поведению Малфоя и той решительности, что с него струилась, путь предстоял длительный и неприятный. Конечно, засранец даже не удосужился предупредить, на сколько дней они уезжают. Сбор дорожной сумки уже начинал напоминать не подготовку к поездке, а эвакуацию перед концом света. Он ждал её в коридоре. Весь в чёрном — цвет поглощал свет и подчёркивал мраморную бледность кожи, резкость скул и металлический блеск волос. В любой точке Индии он бросался бы в глаза, в этом доме — тем более. Его невозможно было не заметить. Она уловила едва различимый, но уже знакомый древесный аромат — сухое тепло, терпкое, с металлической нотой, которая задерживалась в воздухе, как слабое эхо. Что-то внутри неё отозвалось слишком быстро: едва заметное напряжение под рёбрами, неприятно знакомый всплеск, который она привыкла гасить ещё до того, как осознает его. Любая предстоящая дорога уже казалась ей мучительно долгой. Малфой протянул ей руку — без предупреждений и объяснений — и на ладонь лёг плоский серебряный кулон. Металл холодил кожу, цепляясь за неё резким, невежливым прикосновением. — Спрячь и не снимай, — сказал он тоном, от которого хотелось одновременно ударить его и подчиниться. — Если потеряешься, я смогу тебя быстро найти. — Какая романтика, — она подняла на него полный дерзости взгляд, чуть приподняв подбородок. — Отслеживающее заклинание? Или ты так устал от общества, что решил завести себе персональный маячок? Угол его рта дрогнул: что-то между злостью и насмешкой, так и не ставшее ни тем, ни другим. — Это Индия, Грейнджер, — он шагнул ближе, так что тень от его плеча легла поперек её груди. — Я надеюсь, тебе хватит мозгов не проверять его эффективность. Гермиона сжала губы, не отвечая. Она спрятала украшение под ткань одежды, чувствуя, как металл ложится на кожу инородной, навязчивой деталью. Малфой коснулся портключа, и пространство дёрнулось. Резкий толчок, короткий провал в пустоту, и мир раскололся — в лицо ударили зной и гул плотных, давящих звуков. Влажный, горячий, пряный воздух и резкие гудки транспорта с вибрацией моторов окутали их. Они стояли в узком проулке, где стены домов почти сходились над головой, отбрасывая мутную полоску тени. Малфой коротко взглянул на часы и едва заметным наклоном головы приказал следовать за ним. Город оказался полной противоположностью Дели: здесь всё было грубее, ближе, живее. Никакой полированной туристической поверхности, только настоящая, густая Индия, в которую проваливались все чувства сразу. Малфой пробирался вперёд легко и уверенно, его фигура притягивала взгляды так же естественно, как магниты собирают металлическую стружку. Люди мимолётно оборачивались, но он на них не смотрел. Через несколько минут улица расширилась, шум стал гуще, и перед ними выросло массивное здание железнодорожного вокзала. Над входом висела табличка с надписями на хинди, английском и пенджаби — буквы облупились по краям, но были читаемы. Она узнала название города — Малфой переместил их в Амритсар. Перед зданием кипела жизнь. На земле сидели люди с узлами и сумками, кто-то пил чай из маленьких стаканчиков, дети бегали между чемоданами, торговцы выкрикивали что-то на пенджаби, перекрывая шум поездов. Гудки приближающегося состава встряхивали воздух низкой вибрацией. Над всем этим нависало огромное табло, на котором хаотично мигали цифры отправлений. Малфой повёл её чуть в сторону от основного потока людей — туда, где между колонной и стеной образовывался узкий карман пространства. Здесь не было тихо, но хотя бы никто не наступал по ногам. — Жди здесь и не привлекай внимания. Я вернусь через несколько минут. Он исчез в толпе так же быстро, как и всегда, и шум вокзала сразу обрушился на неё плотной массой. Гермиона попыталась отодвинуться к стене. Место казалось недостаточно узким, чтобы назвать его укрытием. Она вдохнула через нос — пряный запах чая и раскалённой пыли смешался с ароматом жареного риса и человеческим потом. Рядом остановились двое молодых мужчин. Она не собиралась подслушивать, но заклинание Медхи работало само, и слова прорвались к ней без усилия. — Arre yaar, я тебе говорю, эти люди опять лезут через границу. Каждый день! Правительство сидит тихо-тихо, ничего не делает. После тех взрывов в Америке у них вообще голова поехала. Теперь весь поток к нам идёт, понимаешь? Как всегда — пусть наши солдаты разбираются, а они в своём Пакистане только проблемы создают. Второй фыркнул, сплюнув на пыльный асфальт. Он подтянул к себе мешок, валявшийся у ног, и поправил ремень сумки на плече. Его быстрый, сканирующий взгляд на толпу выдавал настороженность. — Да, брат, только беды от них. Сколько раз было, и всё одно и то же. А сейчас беженцы, лагери, шум… Всё хуже становится. Первый поправил тюрбан, подоткнув край ткани у виска, затем медленно провёл ладонью по нагретому солнцем лбу: — Я тебе скажу честно… если так пойдёт дальше, здесь скоро никто не будет чувствовать себя безопасно. Никто. Оба замолчали, и толпа мгновенно перехватила их фокус. Первый повернул голову, и взгляд случайно зацепился за Гермиону. Она замерла на секунду и тут же резко отвела глаза. Но этого было достаточно, чтобы привлечь внимание и выдать себя. Индиец легонько подтолкнул под локоть своего товарища, кивая в её сторону. — Jhakkas… смотри какая, — голос понизился, став липким, оценивающим. Второй хмыкнул, также оценивающе оглядев её с ног до головы. — Yaar, да, симпатичная. И фигурка что надо. Я бы с ней… Он не успел договорить. Толпа разошлась на секунду, и перед ними появился Малфой. Он возник бесшумно и посмотрел на мужчин так холодно и прямо, что те мгновенно стушевались. Оба отвели глаза в сторону платформы, один из них кашлянул, делая вид, что разговор вообще не касался Гермионы. — Пойдём, брат, — пробормотал первый, и они торопливо растворились в шуме вокзала. Гермиона сделала глубокий вдох, лишь теперь заметив, что всё это время не дышала. Облегчение вспыхнуло так резко и не к месту, что ей захотелось ударить себя чем-нибудь тяжёлым. — Я же сказал, не привлекать внимания, — тихо произнёс он. Она сжала кулаки, и тёплое раздражение мгновенно вытеснило остатки смущения. — Я просто стояла, — сквозь зубы ответила она. — Или мне нужно стать невидимой, чтобы уложиться в твои правила? — Хорошая идея, Грейнджер. Подумай об этом. Гермиона прикусила язык. В толпе закричал торговец, на секунду перекрыв гул станции. Из динамиков прогремело объявление, металлическое и резкое, и воздух дрогнул от вибрации. — Пошли, — он развернулся и пошёл вперед, не замедляя шага. Гермиона держалась за ним почти вплотную, не выпуская тёмную фигуру из поля зрения. В этом хаосе потерять его спину было равносильно самоубийству. К лестнице на переход они подошли уже в вязком, замедлившемся потоке. Впереди туристы на ломаном английском препирались с носильщиком, намертво перекрыв проход. Малфой тихо хмыкнул, сместился влево и, уловив краткий разрыв, прошёл первым. Она скользнула за ним, прижимая сумку к боку, чтобы не задеть тележку с чемоданами. Они спустились с противоположной стороны и тут же оказались среди куда более плотного движения — платформа была уже перегружена людьми. — Мы едем в Джамму? — спросила Гермиона, перекрикивая общий гул. Она взглянула на табло, затем на него, стараясь уловить подтверждение. Малфой не обернулся. Он шёл вдоль платформы, сверяясь с билетом и схемой состава, и лишь едва заметно дёрнул уголком рта. — А ты надеялась на Хогвартс-экспресс? Гермиона резко выдохнула и ускорила шаг, поравнявшись с ним. — С тобой невозможно говорить. Он остановился на мгновение. Гермиона почти налетела на него и вынуждена была замереть в шаге от его спины. Малфой повернул голову и посмотрел на неё сверху вниз: — Попробуй не говорить. Помогает. Гул на платформе изменился — стал ниже, плотнее. Разговоры оборвались, кто-то поднялся с места, кто-то схватил сумки и детей. По рельсам прокатилась вибрация, от которой дрогнул бетон под ногами. Из-за поворота показался состав. Давка накрыла резко. Малфой сразу встал между ней и потоком людей, принимая резкие движения толпы на себя. Его плечо выдержало первый напор, затем второй. Он почти не сдвинулся с места. Его рука сомкнулась на её предплечье, удерживая. Он шагнул на подножку первым, расчищая пространство корпусом, и сразу потянул её за собой. Гермиона на мгновение потеряла опору, но хватка не ослабла — он держал до тех пор, пока она не оказалась внутри вагона и не встала устойчиво. Только тогда пальцы разжались. Малфой бегло оглядел её, и, не задерживаясь, двинулся дальше, прокладывая путь сквозь пассажиров. Они двигались вдоль вагона, лавируя между людьми и багажом. Пол под ногами был липким от пыли и пролитой воды; вдоль состава хлопали двери, проводники выкрикивали номера вагонов, и в воздухе висело напряжённое ожидание отправления. Малфой шёл впереди, не оглядываясь, отмечая номера купе. Гермиона держалась рядом, в таком шуме иначе было невозможно. Она наклонилась к нему чуть ближе, почти к самому плечу. — Нотт уже уехал? — спросила она, не повышая голоса. — Ты был не особо гостеприимен. Он не ответил сразу. Остановился у нужного купе, коротко взглянул на табличку, затем повернул голову в её сторону — ровно настолько, чтобы дать понять, что услышал. — Теодор не из тех, кто нуждается в формальностях, — сказал он. — Он предпочитает результат. — Удобно, — заметила она. — Не нужно притворяться, что тебе кто-то рад. Малфой усмехнулся одними губами. — Не всем нравится твой подход, Грейнджер. Сначала вопросы, потом сопли. Он сделал жест, указывая ей войти первой, почти автоматически. Жест настолько естественный, что Гермиона заметила его уже после того, как шагнула внутрь. В купе было занято почти всё пространство. Напротив устроилась семья, кто-то спал, привалившись к стене, кто-то смотрел в окно. Разговоры велись вполголоса, на смеси языков, с привычной для дороги усталостью. Гермиона села посередине дивана, инстинктивно оставив Малфою место у прохода с большим количеством пространства. Это было самое нейтральное решение из возможных, хотя в глубине души она предпочла бы уступить ему всё купе и оказаться где-нибудь подальше. Но такой роскоши у неё, разумеется, не было. Через тонкую ткань одежды она ощутила тепло его бедра — устойчивое, неподвижное. Хотелось сместиться, выторговать пару лишних сантиметров, но справа, у окна, уже сидела женщина, а напротив теснились чужие колени, не оставляя ни малейшего пространства для манёвра. Малфой повернул к ней голову и тяжело выдохнул, с едва заметным раздражением. — Дорога займёт шесть часов, — сказал он негромко. — Предвосхищая миллион твоих вопросов: отвечу, когда будем на месте. Здесь лишние уши. Он говорил спокойно, почти буднично, но корпус при этом сместил — совсем чуть-чуть, освобождая пространство, которого всё равно не стало больше. Колени уже не соприкасались, зато тепло никуда не исчезло. Дальнейшая дорога сжалась до нескольких действий. Она достала тонкую, зачарованную книгу; для постороннего взгляда на обложке проступал Диккенс. Ей не нужно было смотреть на своего соседа, чтобы представить его реакцию. Если Малфой мог позволить себе шесть часов пустого ожидания, то она — нет. Гермиона прочла страницу, потом ещё одну и поймала себя на том, что взгляд скользит по строкам, не цепляясь за смысл. Она закрыла книгу. Потом открыла снова. Сосредоточиться на тексте оказалось сложнее, чем она ожидала. Время обозначалось остановками, сменой света за окном, редкими движениями Малфоя — точными, сдержанными, направленными на сохранение дистанции. Он почти не смотрел на неё. Это ощущалось сильнее любого взгляда. Когда поезд наконец замедлил ход, на Гермиону навалилась усталость, не имеющая ничего общего с самой дорогой. Всё это время она держала себя слишком собранной, и теперь напряжение отозвалось сразу во всём теле. Она поднялась, стремясь сбросить эту вязкую тяжесть прежде, чем та успеет стать заметной. Джамму предстал перед их взглядами как на ладони. Город уже начинал остывать, но вечер ещё держал тепло, и воздух был плотным, почти ощутимым. Небо растекалось над крышами глубокими розово-медными оттенками, уходя к горизонту в холодный фиолетовый. За последними домами поднимались тёмные горы, перекрывая горизонт. У Гермионы перехватило дыхание. В этом свете и этих линиях было что-то одновременно знакомое и чужое. Она вдруг вспомнила французские Альпы — поездку с родителями, холодный воздух, слишком крутой спуск и резкую, обидную боль в лодыжке, тогда казавшуюся катастрофой. Тот вечер она провела на диване с поднятой ногой, слушая, как родители спорят, стоит ли ехать в больницу. Этот эпизод был настолько обыденным и простым, что теперь казался принадлежащим другой жизни. Их ждал мужчина у старого тёмного джипа. Он коротко кивнул Малфою, бросил несколько слов на хинди и забрал сумки, не задавая вопросов. Дорога прошла почти беззвучно. Джип медленно выбирался из города по узким улицам, где вечерний свет редел, а шум оседал, растворяясь в пыли. За окнами тянулись закрытые лавки, редкие фигуры прохожих, вывески, утонувшие в полумраке. Город таял быстро и без оглядки, уступая место пустоте. Навстречу им проехала военная машина. Фары на мгновение выхватили из темноты людей в форме; металл оружия отразил свет холодным блеском. Джип не сбавил скорости. Водитель не изменил ни позы, ни траектории движения. Гермионе стало не по себе. В магическом мире она привыкла к весу палочки в ладони. Здесь оставались только тело и внимание. Она сжала пальцы на ремне сумки и невольно посмотрела на Малфоя. Он сидел неподвижно, глядя в темноту за стеклом, словно видел в ней нечто привычное. Машина свернула с основной дороги, и город окончательно остался позади. Когда джип остановился у дома, у крыльца их уже ждал мужчина. Машина почти сразу тронулась с места и исчезла в темноте, оставив после себя короткий шорох шин и тяжёлый запах топлива. Мужчина проводил её взглядом и только потом повернулся к ним — без спешки, с сухим вниманием человека, привыкшего не задавать лишних вопросов. Он заговорил быстро и негромко, на языке, который Гермиона не узнала. Заклинание перевода молчало, оставляя речь глухим, дробным потоком звуков. Она уже собиралась отметить это про себя, когда Малфой ответил. Он говорил на том же языке — свободно, без пауз, с той же сдержанной интонацией, что и всегда. Разговор не продлился долго. Мужчина кивнул ещё раз, бросил короткий взгляд на Гермиону — без любопытства, скорее из вежливости, — и жестом пригласил их внутрь. Дом принял их в объятия тепла и запаха специй, пахло чем-то жареным, густым и домашним. Они переступили порог, и дверь за спиной закрылась, отсекая остатки ночного шума. Гермиона огляделась мельком и только потом заговорила: — Это был не хинди, — сказала она негромко. — И не урду. Малфой прошёл внутрь и окинул помещение внимательным взглядом, задержавшись на дверях и окнах. — Догри, — ответил он. — Местный диалект. — Ты его знаешь? Он пожал плечами, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Я много чего знаю, Грейнджер. Мужчина исчез в глубине дома и вскоре вернулся, негромко обращаясь к Малфою. Тот выслушал его, кивнув один раз. — Комнаты готовы, — сказал он, поворачиваясь к Гермионе. — Ужин предлагают сейчас. Его глаза задержались на ней дольше привычного, прежде чем он добавил: — Если тебе что-то нужно, скажи мне. Мы здесь не задержимся. Она кивнула в пустоту — Малфой уже шёл за мужчиной, не оборачиваясь. Дом оказался небольшим и продуманным: узкий коридор, низкий потолок, комнаты, сведённые к самому необходимому. Никаких лишних вещей, только то, что необходимо для короткой остановки и сна. Гермиона оставила сумку и вернулась в коридор. Их провели дальше — в крохотное помещение, которое, по всей видимости, служило столовой. Небольшой стол уже был накрыт: простая еда, расставленная аккуратно, без излишеств, но с явным вниманием к порядку. Мужчина бросил Малфою ещё несколько скупых фраз и исчез за дверью. Они простояли перед столом несколько секунд — неловкая пауза, в которой сходились усталость дороги и чужое пространство. Малфой двинулся первым, и лишь опускаясь на стул следом за ним, Гермиона вдруг поняла, насколько была голодна. Но не только телом. Информация доставалась ей по крупицам, с такой выверенной экономией, что это начинало напоминать подачу воды человеку в темнице: ровно столько, чтобы он не потерял сознание, и ни каплей больше. Это раздражало сильнее, чем открытая враждебность. — Ты ведь мог перейти на хинди с брахманами в Дели, — произнесла она в неуклюжей попытке придать разговору видимость светской беседы. — Ты ведь его знаешь, не так ли? Малфой взял тарелку и отломил кусок лепёшки. Движения были спокойными, без той напряжённой собранности, с которой он обычно держал пространство под контролем. Обычная бытовая сцена с его участием выглядела неожиданно и почему-то сбивала с толку. — Язык — это первый фильтр, Грейнджер, — сказал он почти лениво. — Кто подстраивается. Кто объясняется. Кто ждёт, — он сделал паузу, отпил воды и продолжил: — Ты удивишься, как много люди готовы уступить тому, кто не меняет своих правил. Гермиона замолчала, прокручивая его слова снова и снова. Ей не нравилось, что в этом была логика. Ещё меньше ей нравилось, что она хотела спросить больше. — Ты всегда так думаешь? — наконец спросила она. — Я всегда так действую, — поправил он. Гермиона на мгновение задержала руку над тарелкой, затем всё-таки отложила приборы. Аппетит никуда не делся, но мысль, которую она держала с утра, требовала выхода сильнее голода. — Ты обещал ответы, — сказала она ровно, без нажима, но и без попытки смягчить формулировку. Малфой закатил глаза — коротко, почти машинально — и, не прерываясь, отломил ещё кусок лепешки. Жевал он медленно, с той невозмутимостью, которая бесила сильнее любой откровенной насмешки. Гермиона уловила это движение и сжала пальцы под столом. — Грейнджер, твои мыслительные процессы всегда были чрезмерно громкими, — он откинулся на спинку стула, позволяя себе короткое, почти незаметное расслабление. — И гриффиндорская прямолинейность тебе не изменяет. Спрашивай. — Ты собираешься держать меня в неведении до конца, или это тоже часть твоей стратегии? Он сам только что упрекнул её в прямолинейности. Значит, она перейдёт сразу к сути. — Если индийский воздух вдруг притупил твою память, — продолжила она спокойно, но с нажимом, — напоминаю: я здесь в первую очередь как целитель, — она слегка подалась вперёд. Тепло медленно поднималось к щекам, и всё тщательно выстроенное спокойствие начинало давать трещины. — В Лондоне ты делился информацией куда охотнее. Что изменилось? — Давай я объясню, как здесь всё устроено, — его глаза сверкнули в тёплом свете ламп, но позу он не сменил. — Возможно, твоя память притупилась. Я с самого начала предупреждал: эта страна — не твой уютный кабинет в Мунго. Ты привыкла делать всю грязную работу за свою парочку горе-спасителей, — он едва заметно наклонил голову. — Здесь этот приём не работает. — Это всё риторика, — перебила его Гермиона. — Мне нужны факты. — Не путай участие с управлением, Грейнджер, — в его голосе мелькнуло нетерпение. — Ты здесь, потому что без тебя я не смогу довести дело до конца. Но это не значит, что мы меняемся ролями. — Не забывай, — сказала она чуть громче, чем собиралась, — зачем я вообще согласилась тебе помогать. — Я не питаю иллюзий насчёт твоих мотивов, — ответил он. — Можешь не беспокоиться. Она успела уловить короткое напряжение на его лице, слишком быстрое, чтобы быть случайным. Выражение тут же выровнялось. Он вздохнул и провёл пальцами по вискам — жест был слишком выверенным, почти демонстративным, словно объяснял без слов, что каждый их разговор имеет побочные эффекты. У неё едва не сорвалось с языка, что ощущение взаимное, но она вовремя удержала реплику при себе. Зато сдержать другое она не смогла. Отточенный годами инстинкт сработал раньше, чем она успела осмыслить собственные слова: — Как ты себя чувствуешь? Недоверие от него исходило почти осязаемо. Несколько секунд он молчал, и лишь убедившись, что она не играет и не давит, произнёс: — Лучше, — наконец ответил он. Пауза затянулась. Он явно решал, стоит ли продолжать. — Мы здесь, потому что я заключил сделку с Бхаттами, — начал он уже деловым тоном. — Они получили своё, теперь очередь за нашим. Завтра мы отправимся в горы, там есть храм. Местные проводят ритуалы, связанные с магическим ядром. — Что за сделка? Он на мгновение прикрыл глаза и, проигнорировав её вопрос, продолжил: — В Дели нашлись люди с неожиданно хорошей осведомлённостью о британских делах. Пару месяцев назад в их узком кругу стала слишком часто звучать одна фамилия. Селвин. Память отреагировала мгновенно. В теле вспыхнуло липкое, унизительное ощущение, связанное с именем Муфалды Хмелкирк: гулкий зал Визенгамота, напряжение под кожей, приторный голос Амбридж со сверкающим кулоном на груди и самодовольной тирадой о «древней родословной». Всё это поднялось разом, как что-то давно проглоченное и так и не переваренное. Гермиона с усилием выровняла дыхание и оттолкнула воспоминание, не позволяя ему задержаться. Малфой взял стакан, сделал быстрый глоток и бросил короткий взгляд в сторону её пустой тарелки. — У тебя что, голодная забастовка? Вопрос прозвучал с оттенком раздражённой брезгливости, будто её отказ от еды выбивался из той схемы, которую он для себя уже выстроил. Он не дал ей времени ответить — продолжил сразу, словно не хотел задерживаться на этой детали. — Не всем это известно, но Селвинов двое, — Малфой коротким движением провёл пальцами по рукаву, будто стряхивая несуществующую пылинку. — Гектора уже списали. Азкабан, пожизненно. Удобный финал: человек есть, проблемы нет. Сейчас он доживает свой срок в соседней камере со своим дружком Трэверсом. Ещё одна знакомая фамилия, откликающаяся в Гермионе знакомым неприятным спазмом. — Но Гектор не самый интересный член этой семьи, — продолжил он ровно. — У него есть брат. Юстас. Он замолчал, позволяя имени осесть в тишине. Гермиона нахмурилась, прокручивая его в памяти. — Он никогда не носил метку. Никогда не участвовал напрямую. Не светился. Юстас предпочитал оставаться в тени. И, надо признать, делал это весьма успешно, — Малфой небрежно бросил салфетку на стол. — Зато он был близким другом моего отца и часто бывал в Мэноре. Слишком часто для человека, который якобы держался в стороне от всей этой… идеологии. — И ты считаешь, что он… — Я ничего не считаю, — перебил Малфой. — Я делюсь с тобой фактами. Гермиона только теперь заметила, что всё это время сидела, не меняя позы. Она сдвинулась на стуле и выпрямилась, пытаясь снять странное оцепенение. — Юстас интересовался ритуалами. Теми, что считались теоретическими, — Малфой слегка склонил голову, не отводя взгляда. — До войны. Она задержала дыхание на долю секунды, прежде чем спросить: — Это как-то связано с твоим отцом? — Пять баллов Гриффиндору, Грейнджер, — произнёс он с ленивой насмешкой. — А теперь расскажи, что ты помнишь из архивов Мунго о ритуалах на шпионах. Гермиона не ответила сразу. Отсутствие привычного противостояния казалось дезориентирующим. — По записям это проходило как заклинания контроля, — сказала она наконец. — Не для подавления магии целиком, а чтобы пропустить её через фильтр: ограничить доступ к ядру, заставить силу откликаться только в заданных пределах, — она подняла на него взгляд. — В индийских практиках принцип похожий. Магия остаётся, но теряет свободу манёвра. Малфой слушал, не перебивая. Его внимание ощущалось почти физически. — Больной змей мёртв, но идеи ещё живы, — сказал Малфой, приподняв бровь. — Ты же не думаешь, что всё это исчезло вместе с ним? Доктрина не нуждается в источнике, если её продолжают воспроизводить. — Ты объясняешь это так, как тебе привычнее, а не так, как оно устроено, — возразила Гермиона. Он хмыкнул, явно принимая это за укол. — Пожиратели не строят системы, в которых сильные становятся слабее, — продолжила она, не давая ему вставить реплику. — Они всегда усиливают своих и уничтожают остальных. Если ты намекаешь, что это проклятие питалось волей Волан-де-Морта, — его лицо перекосилось при упоминании имени, но она продолжила, — то оно не может работать вечно. Любое заклятие, завязанное на жизни хозяина, должно было развеяться в тот момент, когда его не стало. — Тогда как ты объяснишь то, что происходит со мной? — в интонации Малфоя был вызов, почти требование. — Мы до сих пор не знаем, почему проклятие вообще активируется, — парировала она. — А ты ведёшь себя так, будто знаешь. У любой дискриминации, даже магической, есть логика: есть тот, кого отделяют, и тот, кто получает от этого силу. — К чему этот урок истории? — Малфой желчно усмехнулся, впившись пальцами в край стола. — К тому, что в твоём случае логика ломается! — почти выкрикнула она. — Чистота крови всегда работала на возвышение таких, как ты. Но это проклятие… оно не выбирает «грязнокровок», оно поглощает чистокровного наследника. Это не идеология Пожирателей, это какой-то системный сбой. Или личная месть. Он молчал. Челюсть едва заметно напряглась, а взгляд стал жёстче. — Как я найду какое-либо объяснение, если ты не позволяешь мне видеть. Ты избегаешь диагностики, избегаешь стабилизации, избегаешь… — Это родовая магия, Грейнджер, — перебил он. — Я не просто знаю, что такое тёмные практики. Я — их продукт, — его пальцы сжались на краю стола. — Ты здесь не для того, чтобы читать мне нотации. Ты здесь, чтобы понять механизм и найти способ его сломать. — Проклятия Пожирателей не просто так не лечатся магией, — продолжила она и только потом заметила, как вздёрнула нос: старый школьный жест упрямства, всплывший сам собой. — Они изначально выстроены так, чтобы магия не была решением. Если бы это была чистая доктрина, тебя бы либо усиливали, либо ломали до конца. Полумер они не оставляют. — Когда-нибудь, Грейнджер, — сказал Малфой глухо, — у меня просто закончится терпение, — он тяжело выдохнул и провёл ладонью по лицу. Стул скрипнул, когда он поднялся. Он уже развернулся к выходу, но бросил через плечо: — Поешь. Я не собираюсь тратить время на последствия твоего упрямства. Дверь закрылась, и тишина сразу стала ощутимой. Гермиона осталась сидеть, глядя в пустое место напротив. Раздражение не спешило отступать — наоборот, оно зудело под кожей, требуя выхода. Она снова завелась с пол-оборота, но в этот раз её реакция ощущалась в разы хуже, ведь сейчас она добилась своего. Он начал говорить и давать ответы. Осознание пришло не сразу и оттого казалось неприятнее. Она устала. Сильнее, чем могла себе признать. Тоска по дому и друзьям ощущалась почти физически. Она редко позволяла себе даже намёк на слабость, и этот внезапный душевный порыв испугал её. Гермиона не узнавала себя — и именно это тревожило её больше всего.