Кинцуги

Бинт ложился ровно, слой за слоем, скрывая под белой стерильной тканью уродливый воспалённый разрез вдоль запястья и ладони. Гермиона затянула узел не слишком туго, чтобы не нарушить кровоток, но достаточно плотно, чтобы повязка не сползла. Её пальцы коснулись холодной, влажной, почти неживой кожи, и она невольно задержала дыхание, прислушиваясь. Тишина. Только его редкое, поверхностное дыхание и стук её собственной крови в ушах. Она тяжело выдохнула и прикрыла глаза. Мир тут же качнулся и накренился вправо, заставляя желудок подпрыгнуть к горлу. Головокружение накрыло вязкой, тошнотворной волной. Гермиона упёрлась ладонями в край кровати, пережидая, пока пол перестанет уходить из-под ног. Часы на каминной полке показывали пять утра. Или шесть? Время потеряло своё значение, превратившись в тягучую бесформенную субстанцию. Она спала всего пару часов — урывками, сидя в кресле, просыпаясь от каждого шороха, от каждого изменения в ритме его дыхания. Пока Малфой был без сознания, она оставалась единственным стражем у ворот его жизни. Гермиона лгала ему в пещере. Или говорила правду лишь отчасти. Ей было страшно, но она прятала этот страх за стеной профессионального цинизма. Это был единственный язык, который он мог понять и принять. Память услужливо подбросила воспоминание, яркое и болезненное, как ожог. Когда она полоснула себя по руке и прижала ладонь к его ране, она готовилась к понятной, острой, телесной боли, но то, что случилось, не имело ничего общего с физиологией. Это было хуже: ощущение было таким, словно её душу, а не руку, пропустили через мясорубку. Тьма не просто пила их кровь, она говорила. Сначала это был скользкий шёпот, похожий на движение змеи по сухой листве. Он проникал в уши, минуя барабанные перепонки, звучал сразу внутри черепа. «Ты самозванка, — прошелестел голос, и Гермиона почувствовала, как колени подгибаются. Это был не голос Волан-де-Морта или Беллатрисы. Это был искажённый, злой голос её собственной неуверенности, которую она годами глушила книгами и успехами. — Ты пришла сюда с целью спасти волшебный мир. Какая гордыня… А спасёт ли этот волшебный мир тебя? Не обманывай себя, маленькая грязнокровка…» Она пыталась сосредоточиться на заклинании, на ритме санскрита, но голос становился громче, перекрывая её мысли. «Твоя жертва будет напрасна, — шептала тьма, и каждое слово высасывало из неё силы, как дементор. — Ты отдаёшь себя по капле, надеясь, что тебя примут. Что тебя полюбят. Но по-настоящему ты никому не нужна. Тебя видят только как функцию. Только как мозг.» Гермиона хотела закричать, сделать хоть что-нибудь в попытке заглушить этот шёпот. Она чувствовала, как магия Малфоя — искореженная, пустая, голодная — вгрызается в её собственную, выпивая её до дна. И голос смеялся, подтверждая её самый глубинный страх: она пуста. Если убрать подвиги и пользу, внутри неё останется только испуганная девочка, которая подняла руку на уроке, чтобы её заметили. Моргнув, она с трудом вынырнула из липкой паутины воспоминаний. Реальность возвращалась медленно: сначала горьковатым запахом лекарственных трав, затем видом мертвенно-бледного профиля Малфоя. Судорожный вздох вырвался из груди, и она потёрла виски, пытаясь унять пульсацию в голове. Гермиона потянулась к стакану с водой, стоящему на краю тумбочки, но стоило ей взять его, как крупная, неконтролируемая дрожь пробила запястье, расплёскивая воду на простыни. Адреналин, державший её в вертикальном положении последние сутки, выветрился, оставив после себя лишь оголённые нервы и звонкую ледяную пустоту внутри. Она сжала стакан второй рукой, пытаясь унять тремор, но тело предательски вибрировало. Взгляд Гермионы скользнул по стенам, выхватывая детали убогого быта. Она ещё раз оглядела комнату — тесную, с низким потолком, единственное пригодное для жилья помещение в крошечной хижине, куда привёл их Рахул. Воспоминание о том, как они выбирались из пещеры, было смазанным пятном физического напряжения. Когда ритуал был завершён, а Малфой так и не пришёл в себя, она надеялась на помощь проводника, но Рахул встретил её только у границы осыпи, сообщив, что не может ступить на территорию древнего святилища. Земля отвергала его, поэтому Гермионе пришлось тащить бесчувственное тело бывшего слизеринца на себе через весь каменный разлом, задыхаясь от его тяжести и собственной слабости. «До скорой встречи, маленькая самозванка», — прошелестел ей в спину голос на прощание, когда спасительный свет выхода уже резал глаза. Гермиона отчаянно надеялась, что эта встреча была последней. Но опыт подсказывал: никогда не стоит загадывать, особенно когда дело касается тёмной древней магии или Драко Малфоя.

*

Она не заметила, как веки налились свинцом, просто на секунду прикрыла глаза, чтобы дать им отдых, и провалилась в тягучий сон. Проснулась Гермиона уже тогда, когда сумерки густо закрашивали окна синими тенями. В комнате сгустился мрак, но его взгляд она почувствовала кожей раньше, чем увидела. Гермиона ощутила, как кровь резко отлила от головы, оставляя в ушах тонкий звон, а сухость во рту стала ещё более яркой. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Или наоборот, видел насквозь всё, что она пыталась скрыть. — Как давно ты проснулся? — её голос прозвучал чужим, надтреснутым. Малфой не ответил. Ни один мускул на его лице не дрогнул, лишь взгляд стал острее, строже, превращаясь в лезвие. — Как ты себя чувствуешь? — предприняла она вторую попытку. — Не смей. — Малфой… — Не смей играть со мной в эти игры, — прошипел он. Каждое слово давалось ему с трудом, но яда в них хватило бы, чтобы отравить дюжину человек. — Если бы я мог двигаться, я бы задушил тебя собственными руками. Гермиона замерла. Её профессиональная маска, которую она так тщательно лепила последние часы, пошла трещинами. Усталость, страх, пережитый в пещере ужас — всё это вдруг трансформировалось в холодную, злую решимость. — Уязвлён, что я спасла тебя? — она выплюнула этот вопрос, глядя ему прямо в глаза. — Какая жалость… — Я этого не просил, — отрезал Малфой. Его губы побелели от напряжения. — А тебя никто не… Внезапно графин с водой, стоявший на тумбочке, разлетелся вдребезги. Осколки брызнули во все стороны, вода тёмным пятном расползлась по деревянному полу и намочила край ковра. Гермиона вздрогнула, инстинктивно прикрыв лицо рукой. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова зашлось в бешеном ритме. Она глубоко вдохнула, пытаясь утихомирить пульс, и медленно опустила руку. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь звуком капающей с края тумбочки воды. Малфой смотрел на мокрое пятно не мигая, и в его остекленевшем взгляде читалась растерянность. Он посмотрел на свои ладони, сжимавшие одеяло, как на предателей, решившихся на диверсию без приказа. Гермиона молча опустилась на корточки и потянулась к крупному осколку стекла. — Что ты делаешь? — в голосе Малфоя смешались раздражение и недоумение. — Оставь. Используй палочку. Гермиона не ответила. Она просто взяла кусок стекла и аккуратно положила его в ладонь. Её движения были замедленными, механическими. — Или тебе не терпится снова пустить себе кровь? — его голос стал тише, но жёстче. Он бил по самому больному, пытаясь спровоцировать реакцию, пытаясь заставить её прекратить этот унизительный ручной труд. Она упрямо проигнорировала его, продолжая собирать мокрые, острые осколки голыми руками. — Грейнджер, — позвал он требовательно. — Где твоя палочка? Она замерла на секунду, не поднимая головы, потом бросила осколок в общую кучу. — С ней всё в порядке, — её голос прозвучал слишком ровно. Она наконец подняла на него взгляд, ставший пустым и вызывающим одновременно. — Тогда что с твоей магией? Она поняла, что он уже догадался. Или вот-вот догадается. Острый край стекла, которое она всё ещё сжимала, впился в здоровую ладонь, разрезая кожу, но она этого почти не почувствовала. Физическая боль была ничем по сравнению с тем ледяным ужасом, который сковывал внутренности. — Иронично, правда? — она горько усмехнулась, поднимаясь с колен. Осколки в её руках тихо звякнули. — Ты, как настоящий представитель своего рода, добился своего. Грязнокровка лишилась магии, чтобы ты мог прожить ещё неделю. Слова упали между ними, как пощёчина. — Ох, заткнись, — лицо Малфоя исказилось, попытка приподняться на локтях тут же провалилась, и он бессильно рухнул на подушки. Это унижение лишь подлило масла в огонь. — Ты напрашиваешься на сочувствие? Ты сама в это ввязалась, Грейнджер. Я говорил тебе уходить. — Ты говорил… — Я говорил тебе не лезть! — перебил он, и его голос сорвался на хрип. — Но нет, великая Гермиона Грейнджер не может просто пройти мимо, ей нужно обязательно принести себя в жертву на алтарь чьей-то жизни! Тебе нужно, чтобы тебя благодарили? Чтобы я ползал перед тобой на коленях? Этого не будет. Тело среагировало быстрее разума: она резко встала, отворачиваясь от него, от его искажённого злостью лица, и ноги сами повели её к выходу. Она знала, что покидать хижину нельзя, — перед уходом Рахул указал ей на тяжёлый засов двери, а затем, поймав её взгляд, медленно и красноречиво провёл ребром ладони по горлу — но сейчас ей было плевать. Ей было остро, физически необходимо глотнуть свежего воздуха, вырваться из этого сгустка яда и боли, дать себе хотя бы мгновение слабости, которую никто не увидит. Дверь хлопнула за спиной, отсекая его голос, но не его присутствие в её голове. В лёгкие ударил холодный, разрежённый горный воздух, который был таким ледяным, что обжёг горло, но это отрезвляло. Гермиона жадно втянула его носом и тут же ощутила, как глаза начало предательски щипать. Она запрокинула голову к тёмному звёздному небу, моргая часто и резко. Нет. Она не станет плакать. Только не из-за грёбаного Драко Малфоя. Этот самовлюблённый идиот, превращающий каждое её доброе намерение в оружие против неё самой, не стоил и капли тех слёз, что стояли в горле. Но правда была в том, что злость на него была лишь удобной ширмой. Спасительным щитом, который позволял не думать о главном — о раздирающем, леденящем нервы факте. Её магия исчезла. Ей хотелось закричать, разнести эту хижину голыми руками, раз уж магия ей отказала. Эмоции захлёстывали, грозя утянуть на дно истерики. Она обнаружила это ещё ночью, волоча на себе полумёртвого Малфоя, когда они только прибыли в хижину. Первым порывом было наложить диагностические чары, проверить стабильность его состояния, убедиться, что ритуал не убил его окончательно. Гермиона помнила это движение — привычный, отточенный годами взмах палочки. И помнила результат. Сначала она восприняла это спокойно, списала на чудовищное истощение. Побочный эффект ритуала, временный откат, так бывает после использования магии крови. Но прошло больше двенадцати часов, в глаза ударил рассвет, потом закат, а она всё ещё не могла наколдовать даже простейший Люмос. Темнота внутри неё не рассеивалась. Где-то на периферии сознания сквозь пелену слёз и ярости всё ещё пробивался холодный луч рассудка, твердивший: «Ты найдёшь способ. Ты всегда находишь». Но сейчас этот голос звучал слишком тихо. Прямо сейчас, под этим огромным, давящим небом, без палочки и без силы, она чувствовала себя вовсе не героиней войны и уж точно не «самой яркой ведьмой столетия». Она чувствовала себя самой одинокой и беспомощной женщиной во Вселенной. Ветер бил в лицо, высушивая мокрые дорожки слёз на щеках. Гермиона стояла, прижавшись спиной к шершавой стене хижины, и смотрела на горные пики, которые равнодушно пронзали небо. Холод быстро пробрался под тонкую ткань одежды, заставив зубы выбивать мелкую дробь. Ещё более неуютно ей стало от мысли, что она оставила пациента одного в критическом состоянии. Как бы сильно ей ни хотелось сбежать сейчас от реальности и от него, долг целителя въелся в неё глубже, чем любые личные обиды. Даже если этот пациент был последним человеком на земле, которого она хотела бы видеть — она не могла бросить его из-за собственной гордости. Гермиона вернулась в дом. Прошла на кухню, взяла новый стакан, наполнив его ледяной водой. Она вернулась к кровати, стараясь не наступить на осколки, которые так и остались лежать на полу немым укором её бессилию. — Я был прав, Грейнджер, — голос Драко звучал глухо, как будто пробивался сквозь толщу воды, но в нём звенело то самое упрямство, которое она так хорошо знала. Он смотрел на неё в упор, и в глубине его расширенных от боли зрачков плескалась тёмная горькая ирония. — Насчёт моего проклятия. — Ты поэтому взял меня с собой? — она хмыкнула, но смешок вышел сухим, лишённым жизни. Взгляд её был расфокусирован, устремлён куда-то сквозь него. — Нужна была «грязная» кровь для эксперимента? — Ты серьёзно? — его брови поползли вверх, искажая маску страдания гримасой искреннего недоумения. — Ты думаешь, я потащил тебя на край света ради пары капель крови? Идиотка. Он фыркнул, и этот звук перешёл в болезненный кашель. — Я взял тебя, потому что ты была единственным целителем, который видел во мне пациента, а не ходячий труп с меткой, который это «заслужил», — выплюнул он. — Тогда как дело может быть в чистоте крови, если ты… Она оборвала себя на полуслове. Мысль, острая и холодная, как тот скальпель, которым она орудовала в пещере, пронзила сознание. Гермиона почувствовала, как пол под ногами качнулся, вызывая новый приступ головокружения. Всё это время она строила свои гипотезы на фундаменте, который считала незыблемым: Малфой — Пожиратель. Бывший, сломленный, но верный идеологии. Она была убеждена, что он цепляется за доктрину чистоты крови как за последнюю соломинку, удерживающую его раздробленную личность. Это убеждение было её слепым пятном, её профессиональной ошибкой. Она лечила его тело, предполагая, что дух его болен фанатизмом. Но что, если проклятие не было платой за верность идеям Лорда, а наоборот, убивало его за предательство этих идей? Факты, которые она отбрасывала как несущественные или списывала на «сложный характер» пациента, теперь выстраивались в пугающе чёткую цепочку. Их первая встреча в лесу. Именно тогда, когда она коснулась его, пытаясь помочь, его магия взбунтовалась, выдав тот самый фазовый конденсат. Она думала, что это побочный эффект аппарации. Нет. Это была аллергическая реакция, — пронеслось в голове. — На тебя. Все те разы, когда он исчезал, прятался, огрызался, требуя, чтобы она держалась подальше. За гордостью он прятал попытки выжить. Проклятие, завязанное на чистоте крови, буквально пожирало его изнутри каждый раз, когда он вступал в контакт с тем, что противоречило доктрине. С ней. Её затошнило. Она не лечила его. Всё это время она была для него ядом, который он добровольно принимал. — Что, Грейнджер? — голос Драко вывел её из ступора. Он наблюдал за сменой эмоций на её лице с мрачным удовлетворением. — Трудно признавать ошибки? Неужели чёрно-белый мир всезнайки пошатнулся, и ты поняла, что не всегда права? — Замолчи, — вырвалось у неё шепотом, в котором было больше ужаса, чем злости. Она опомнилась, что продолжала держать стакан в своих руках, и с глухим стуком поставила его на тумбочку. Вода в нём всё ещё подрагивала, вторя её внутреннему состоянию. Гермиона отошла к окну, чувствуя физическую необходимость увеличить дистанцию. Ей нужно было спрятаться от его проницательности и этой удушающей правды. За мутным, покрытым пылью стеклом горы уже тонули в непроглядной чернильной темноте. Только далёкие снежные пики слабо светились в лунном свете, напоминая зазубренные лезвия гигантского капкана, захлопнувшегося вокруг них. Она стояла, глядя в темноту и пытаясь выровнять дыхание, когда её руки — обе, от запястий до кончиков пальцев — внезапно обожгло странным вибрирующим теплом. Гермиона вздрогнула и с недоумением взглянула на свои ладони. На левой, где ещё мгновение назад красовался порез от осколка, кожа стремительно срасталась, не оставляя даже шрама. Она провела дрожащими пальцами по совершенно чистой поверхности, а затем перевела взгляд на правую руку. Ей даже не потребовалось заглядывать под пропитанные кровью бинты, чтобы с пугающей ясностью осознать: та, гораздо более глубокая рана после ритуала, тоже затянулась. Чужая магия текла по её венам, исправляя то, что сломала реальность. Она медленно обернулась. — Тебе стоит потратить силы на излечение собственных ран, — хмуро отметила она, отказываясь от прямой благодарности. Малфой даже не соизволил повернуть голову в её сторону, лишь продолжил с каким-то ожесточённым упорством сверлить взглядом неровную поверхность потолка. На его лице застыла маска отрешённости, словно он не срастил только что её живую плоть одним усилием воли, а просто смахнул с рукава невидимую пылинку. В комнате повисла тишина. Гермиона смотрела на его профиль и чувствовала, как злость, ещё недавно кипевшая внутри, остывает, уступая место свинцовой усталости. Спорить с ним сейчас было всё равно что кричать на скалу — бессмысленно. Она отошла от окна и тяжело опустилась в жёсткое деревянное кресло, подтянув ноги. — У тебя был открытый перелом двух нижних рёбер со смещением, осколок задел межрёберную артерию, — наконец произнесла она тихо, без прежнего обвинительного тона. — Когда магия хлынула в тебя во время ритуала, мышцы сократились в судороге так резко, что грудная клетка просто не выдержала напряжения. Кость прорвала кожу, началось сильное кровотечение. Без магии я не могла срастить кости, поэтому мне пришлось вправлять обломки вручную, фиксировать их и буквально сшивать сосуды обычной иглой, чтобы ты не истёк кровью у меня на руках. Я дала тебе Костерост, но из-за нестабильной магии он действует медленнее обычного. Она не стала добавлять, что фактически это превратилось в средневековую пытку для них обоих — кровавую, грязную и требующую ювелирной точности рук, которые предательски дрожали. Она до сих пор помнила тот сухой, скрежещущий хруст, с которым кость вставала на место, и то, как дёргалось его тело даже в бессознательном состоянии. Малфой лишь едва заметно и почти неохотно кивнул, принимая информацию к сведению, но не выражая ни грамма благодарности. Снаружи выл ветер, с остервенением швыряя горсти снега в мутное стекло. Этот природный гул служил идеальным аккомпанементом тому хаосу, что сейчас разворачивался в мыслях у них обоих. — Где мы? — его голос прорезал полумрак, сухой и требовательный. — И где проводник? Гермиона заметила, как его взгляд, пусть и затуманенный болью, начал быстро сканировать углы комнаты. Привычка, въевшаяся в подкорку. — После ритуала Рахул привёл нас в эту хижину. Я разделила с ним последние запасы еды, которые брала с собой в дорогу, — Гермиона потёрла плечо, которое начало ныть от холода. — Должно быть, он ушёл вниз, в деревню, за помощью или провизией. Она поймала его закатывающиеся глаза — жест был настолько красноречив, что не требовал вербального комментария: «Святая Грейнджер кормит убогих». — Не нравится мне всё это, Грейнджер, — процедил он сквозь зубы. — Проводники в этих горах не оставляют клиентов, если только им не заплатили больше за то, чтобы они исчезли. — Мне тоже не по себе, но пока ты находишься в критическом состоянии, а я… — она осеклась, не желая напоминать о своей потере магии, — …в общем, отправляться в путь сейчас равносильно самоубийству. Он дёрнулся, явно собираясь возразить и, возможно, даже попытаться встать, чтобы доказать обратное, но тело предало его. Малфой лишь глухо зарычал и бессильно откинулся обратно на подушки, устало потирая глаза бледной ладонью. Гермиона смотрела на него и понимала: сейчас самое время. Пока он слишком слаб, чтобы выстраивать сложные ментальные барьеры. — Есть кое-что, что я увидела в твоих воспоминаниях, — тихо произнесла она, поймав себя на том, что снова выбирает самый безопасный способ убежать от собственных мыслей — вернуться к мыслям о других. Решать чужие загадки было проще, чем смотреть в собственную бездну. — В тот момент, когда мы соединились в пещере. Барьеры рухнули, и я… — Поймала тот эпизод в каморке для мётел на четвёртом курсе? — перебил он её. Колкость прозвучала выученно, почти механически. Гермиона подумала, что он бы спорил и язвил, даже стоя перед вратами в загробный мир, просто чтобы не давать Харону чаевые. — Я видела твоего отца, — она проигнорировала его выпад, стараясь подбирать слова с хирургической аккуратностью. — И Генри Трэверса. На нём проводили ритуал… С проклятием как у тебя. В комнате стало ощутимо холоднее. Малфой медленно убрал руку от лица и посмотрел на неё. В его взгляде больше не было насмешки, только тяжёлое выжидательное внимание. — И что? — он попытался сменить позу, но дыхание сбилось от боли. — Это уже не новость. Как мы можем догадаться, всех из ближнего круга… метили особым образом. Это считалось честью… — Честью, которая убивает, — парировала Гермиона. — Но Эван Трэверс, его сын… Он был поражён проклятием Пожирателей несколько недель назад. — К чему ты ведёшь? Хочешь сказать, ритуал папаши создал ему иммунитет к новым Пожирательским игрушкам? — Возможно, да, и у него выработалась толерантность. А возможно… — Гермиона на секунду прикусила губу, осознавая, что следующий вопрос прозвучит огромной вопиющей антитезой логике в данный момент, но интуиция кричала, что она должна ухватиться за эту соломинку. — Что ты делал в том лесу, Малфой? В тот день, когда я нашла тебя? Малфой, который только что начал восстанавливать дыхание, замер. Его глаза сузились, превращаясь в две ледяные щели. — Твоя очевидность размером с Зуву, Грейнджер, — отсёк он холодно, даже не пытаясь скрыть презрение к её манёвру. — Ты действительно думала, что сможешь подсунуть мне этот вопрос под соусом связи с Трэверсом? Следующая попытка. Гермиона почувствовала, как вспыхнули щёки, но тут же взяла себя в руки. Она знала, что он не купится, но попытаться всё же стоило. Она сделала вид, что неудачного выпада не было, и вернулась на безопасную территорию фактов. — Что, если это два параллельных процесса? — произнесла она ровно, размышляя вслух. — Отец Трэверса, Генри, сидит в Азкабане. Насколько я знаю, приговор к Поцелую дементора в его отношении ещё не приведён в действие, но он изолирован и годами не общался с сыном. Твой отец… — она сделала паузу, подбирая слова, — Люциус тоже жив. Но Поцелуй уже получил. Малфой не издал ни звука. Лишь мышца на его скуле судорожно дёрнулась, выдавая напряжение, которое он пытался скрыть за ледяным молчанием. — Пока мы жили у Медхи, я много читала, — продолжила Гермиона. — В её библиотеке есть тексты, которые в Европе сочли бы ересью. Особенно те, что касаются природы магического долга в индуизме. — И что ты нашла в сборнике сказок? — Не сказок, а мифов, в которых скрыта механика магии, о которой мы забыли, — она скрестила руки на груди. — Ты знаешь легенду о царе Яяти из «Махабхараты»? Он закатил глаза, но не прервал её. — Он был проклят преждевременной старостью, — начала рассказывать Гермиона, и её голос в полумраке хижины зазвучал тише, почти гипнотически. — Чтобы вернуть себе молодость и способность наслаждаться жизнью, он попросил своих сыновей обменяться с ним судьбой, забрать его старость себе. Только младший, Пуру, согласился. Он отдал отцу свою молодость и принял на себя бремя его немощи. — Трогательная история о сыновьем долге, — фыркнул Малфой, поморщившись от боли в боку. — Но я не менялся с отцом ничем. И уж точно не предлагал ему свою «молодость». — В мифе это называют обменом возрастами. Но в магических трактатах, которые я нашла в комментариях к Ведам, это описывается иначе, — Гермиона подалась вперёд, её глаза лихорадочно заблестели. — Там говорится о принципе Прана-Вьюха — миграции жизненной силы. Суть в том, что некоторые древние родовые обязательства или проклятия привязаны не к жизни носителя, а к его потенциалу. Она увидела, как в глазах Малфоя что-то дрогнуло. И судя по тому, как побелели костяшки его пальцев, сжавших одеяло, он прекрасно понимал, к чему она ведёт. — Европейская традиция слишком зациклена на юридических формальностях и факте физической смерти, — продолжила она, чеканя слова. — Мы привыкли считать, что магическое наследство открывается, когда останавливается сердце предка. Но здесь, на Востоке, смотрят на суть, а не на букву закона. Магия — это вода. Она течёт туда, где есть русло. Если сосуд приходит в негодность, вода не исчезает, она просто ищет новый. — Ты хочешь сказать… — голос Драко стал хриплым. — Я хочу сказать, что твоему отцу не обязательно умирать, чтобы передать тебе это, — безжалостно закончила Гермиона. — Если магическое ядро Люциуса истощено… Если Азкабан, дементоры или само это проклятие выпили его до дна, превратив в пустую оболочку, то магия «Связующего круга» просто перешла к следующему доступному источнику. К тебе. Слова упали в пространство, как камни в глубокий колодец, не вызвавшие даже всплеска. — Выходит, Трэверс — везучий сукин сын, раз его папаша всё ещё не пошёл на корм дементорам и не передал ему такое славное «наследство», — мрачно изрёк Малфой и отвернулся к стене. В этом движении было столько подавленной ярости и одиночества, что Гермиона физически ощутила тяжесть его ноши. Но она не могла остановиться сейчас. — На самом деле… — начала она, и голос её дрогнул, но тут же окреп. — Я видела кое-что в досье Трэверса… Там были пометки о дисциплинарных взысканиях. «Неоправданная жестокость», «использование пограничных чар»… Все эти случаи касались исключительно магглорождённых. Малфой даже не повернулся. Его профиль, очерченный скудным светом лампы, казался высеченным из льда. — Что, если допустить… что Эван Трэверс, несмотря на свой значок аврора, на самом деле разделяет идеи отца? Что, если внутри он такой же пурист, просто научившийся носить маску? — Даже если он латентный фанатик, что с того? — Драко наконец повернул голову. — «Паразитическое проклятие», которым сейчас атакуют людей — это искусственная мутация вашего «Связующего круга». Изначально этот ритуал связывал магию с целью: чистота крови, служение Лорду. Жертвы сейчас… если вдуматься, это были либо магглорождённые, либо люди, которых можно посчитать «предателями крови», если мыслить категориями Пожирателей. Их магия конфликтовала с проклятием, потому что они не проходили фильтр верности идее. Но Трэверс держится. Что, если проклятие не ест его так быстро, потому что не чувствует в нём… сопротивления? — Быть ублюдком-фанатиком теперь залог выживания? — медленно произнёс Малфой, и уголок его рта дёрнулся в кривой болезненной усмешке. — В извращённой логике этой магии — да. Малфой издал короткий, лающий смешок, в котором не было ни капли веселья. Он откинулся на подушки, глядя на неё из-под опущенных ресниц с пугающей смесью презрения и боли. — Невероятный факт, Грейнджер. И ради этого просветления ты решила остаться сквибом? Гермиона медленно выдохнула, выпуская из лёгких воздух вместе с закипающей обидой. — Со своей магией я разберусь сама, — ответила она холодно. — Мы не знаем о последствиях ритуала, как он отобразится на тебе и… на мне. Когда вернёмся в Дели, сможем провести диагностику и пообщаться с Бхаттами… — Пообщаться? — Драко издал сухой, лающий смешок. — У Бхаттов был свой интерес, и они получили то, что хотели. — Но Равинду говорил о содействии… — Это всё пустые слова. Свой уговор они выполнили: привели нас к источнику знания. То, что этот источник едва нас не сожрал — это, по их мнению, «нюансы обучения». Мы от них больше ничего не добьёмся. Перестань быть такой наивной. Гермиона лишь плотнее сжала губы, подавляя желание напомнить ему, чья именно «наивность» вытащила его из того ада, в который его столкнули «прагматичные» брахманы. В комнате снова повисла тяжёлая, звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Малфоя. Она резко поднялась, заставив его инстинктивно напрячься, и подошла к кровати. — Лежи смирно, — бросила она, игнорируя его колючий взгляд. Гермиона наклонилась к нему, чтобы проверить дренаж; руки, которые ещё вчера творили сложнейшие чары, теперь выполняли грубую земную работу, но делали это с той же педантичной заботой. Она поправила подушку, чтобы уменьшить натяжение мышц, и аккуратно, едва касаясь кожи пальцами, расправила сбившийся край бинта на его груди. Малфой лежал неподвижно и лишь на секунду прикрыл глаза, когда её прохладные пальцы коснулись горячей кожи рядом с воспалённым швом. Она уже выпрямилась, собираясь отойти, когда тишину хижины прорезал резкий металлический щелчок дверного засова. Гермиона вздрогнула, но никто не вошёл. Следом воздух в комнате сгустился, и ощущение наслаиваемой магии обвалилось на неё по-новому — теперь это ощущалось как физическое давление на барабанные перепонки, как статический разряд, поднимающий волоски на руках. Она перевела взгляд на Малфоя и увидела его посеревшее лицо с выступившей холодной испариной на лбу; челюсти были сжаты до скрежета. Он тратил последние драгоценные крупицы силы на защитные барьеры. Ей хотелось прикрикнуть, чтобы он прекратил, но она промолчала. В этом самоубийственном упрямстве была логика солдата: он не доверял этому месту и не собирался спать без защиты. Когда давление в воздухе ослабло, Малфой шумно, рвано выдохнул и закрыл глаза, окончательно проваливаясь в забытьё. Гермиона не сказала ни слова. Она просто вернулась в кресло, подтянула ноги и, убаюканная ложным чувством безопасности, которое дарили его чары, провалилась в тяжёлый сон.

*

Она вынырнула из сна рывком, словно кто-то толкнул её в плечо. В комнате было темно, лишь угли в очаге едва тлели красноватыми точками. Во рту пересохло так, что язык казался наждачной бумагой. Гермиона бросила взгляд на часы на каминной полке. Стрелки с трудом различались в полумраке. Три часа ночи. Малфой дышал ровно, но хрипло. Гермиона поднялась, чувствуя, как затекли мышцы, и на ощупь нашла стакан на столе. Стараясь не скрипнуть половицами, она вышла в прохладный коридор. Ветер снаружи немного стих, и теперь вместо воя слышались лишь редкие порывы. Она уже сделала шаг в сторону двери, когда снаружи раздался звук. Это не было похоже на хруст ветки или скрип дерева. Звук был коротким, сухим и плотным, словно кто-то с силой ударил молотком по мешку с мокрым песком. Тхумп. А следом — тяжёлый, глухой стук чего-то большого, упавшего на деревянный настил крыльца. Интуиция, что спасала её годами, взвыла сиреной. Защитные чары Малфоя должны были отпугнуть зверя или человека, но они молчали. Она поставила стакан на пол и медленно, шаг за шагом приблизившись к входной двери, толкнула её. Ночной воздух ударил в лицо морозной свежестью. На крыльце было темно, но лунный свет, пробившийся сквозь разрывы туч, высветил тёмный силуэт, неестественно изломанный на ступенях. — Рахул? Гермиона бросилась вперёд, падая на колени рядом с проводником. Она потянулась к его шее, ища пульс, но пальцы тут же соскользнули за воротник и наткнулись на что-то тёплое и липкое. Кровь уже пропитала ткань и образовала тёмную лужу под его головой, но само лицо казалось пугающе спокойным: только аккуратное, идеально круглое входное отверстие посреди лба, напоминающее бинди, ломало привычную картину выражения его лица. Крик застрял у неё в горле. Она попыталась вскочить, чтобы броситься назад, но грубая рука в кожаной перчатке рывком запрокинула её голову назад, пережимая горло. Прежде чем она успела вцепиться в нападавшего, на лицо ей легла влажная ткань. Резкий, сладковатый химический запах ударил в нос, смешиваясь с тяжёлым ароматом грубой, прокуренной кожи. Мир перед глазами смазался, качнулся и погас, оставляя её наедине с темнотой.