Кинцуги

Арвиндешан сидел у окна гостиничного номера в самом сером городе во всей известной Вселенной. И, возможно, в неизвестной тоже. За один день пребывания в Лондоне Арви настолько глубоко окунулся в его пресный, холодный водоворот, что начал подозревать страшное: идея составить компанию его дражайшему кузену Равинду была не просто плохой. Она была ошибкой размером с откормленного слона. Он перевёл взгляд на улицу и шумно вздохнул. У него накопилось очень, очень много вопросов к этой нации. — Посмотри на них, — пробормотал Арви, обращаясь к мокрому голубю, который только что приземлился на карниз. Люди внизу текли сплошной тёмной рекой: чёрные мантии, серые плащи, унылые зонты. — Они что, получают эту униформу при рождении? — Арви прижался лбом к холодному стеклу. — Поздравляем, у вас мальчик, вот его первый серый костюм, чтобы он сразу сливался с асфальтом! А лица? Ни одной улыбки. Голубь посмотрел на него с типично британским осуждением и нахохлился. Арви отстранился от окна и решительно хлопнул в ладоши. — Нет, этот пресный бульон надо решительно разбавлять! Индиец схватил со спинки стула пальто (которое, к счастью, было изумрудного оттенка, а не цвета «лондонской депрессии») и решительно направился к двери. Найти вход в магическую часть Лондона оказалось оскорбительно просто. Арви помнил этот маршрут ещё с того лета, когда приезжал на Чемпионат мира по квиддичу, но даже если бы у него случилась внезапная амнезия, достаточно было просто идти за людьми, чья «маскировка» под немагов выглядела, мягко говоря, неубедительно. Если ты видишь человека в странной мантии, который пытается пройти сквозь телефонную будку или кирпичную стену с видом заправского шпиона — бинго, ты на месте. Арви фыркнул, вспоминая дом. В Индии всё было иначе. Там магия не пряталась по сырым подворотням, как какая-то постыдная болезнь. Она вплеталась в реальность, яркая, шумная и абсолютно бесцеремонная. Местные немаги настолько привыкли к чудесам, что если бы кто-то трансгрессировал прямо посреди базара в Мумбаи, сбив пару корзин с фруктами, никто бы не стал вызывать экзорциста или стирателей памяти. Скорее, какой-нибудь торговец просто потёр бы глаза и решил, что сегодня утром переборщил с «весёлыми» травами в своём чае. В их стране мир был единым пёстрым ковром, и возможность чуда воспринималась как данность, а не угроза. Здесь же магия казалась затравленным зверем в клетке. Кирпичная стена перед ним послушно разъехалась в стороны, открывая вид на Косой переулок. Первым, что поразило Арви, стал звук. А точнее — его отсутствие. Он ожидал звона монет, взрывов смеха, яростных споров за каждый галлеон — всего того хаоса, который делает рынок живым. Но Косой переулок звучал так, словно кто-то выкрутил ручку громкости на минимум. Шум был, но какой-то… диетический. Обезжиренный. — Мда, — пробормотал Арви, поправляя шарф. — В Дели даже похороны проходят веселее. Он остановился у витрины «Флориш и Блоттс», и сознание мгновенно выхватило из прошлого сцену девяносто четвёртого года. Весь Лондон тогда жил квиддичем, витрина магазина была забита книгами, которые буквально сходили с ума. Экземпляры «Полётов с Пушками» носились в воздухе, имитируя Финт Вронского, и сбивали шляпы с зазевавшихся покупателей, а гигантский постер Виктора Крама мрачно взирал на прохожих. Это было чистое безумие. Жизнь била ключом! Арви моргнул, и наваждение рассеялось. Теперь книги стояли ровными рядами, словно солдаты на плацу, и выглядели так, будто им всем коллективно вкололи успокоительное. В самом центре, на бархатном пьедестале, покоился увесистый том в тоскливо-бежевой обложке: «Уилберт Слинкхард. Оборонительная магическая теория». — Скука смертная, — вынес вердикт Арви, отворачиваясь. — Если это их бестселлер, то я не удивлён, почему у них такие кислые лица. Он купил у уличного торговца стаканчик кофе со вкусом размокшего картона и подошёл к деревянному лотку с прессой. Свежий выпуск «Ежедневного Пророка» лежал сверху, и Арви едва не поперхнулся своим жутким напитком. Он не знал, что его дражайшая ладду столь знаменита. Да, до него долетали обрывки новостей, что она помогла повергнуть того страшного безносого злодея, но быть лицом первой полосы главной газеты страны? Это уже другой уровень. Он со стуком поставил стаканчик с пародией на кофе и потянулся к газете. — Эй, раджа! — рявкнул продавец, отрываясь от подсчёта мелочи. Он смерил изумрудное пальто Арви презрительным взглядом из-под кустистых бровей. — Сначала платишь, потом читаешь. У нас тут не благотворительная библиотека для туристов. Арви медленно, с достоинством достал монеты: — Ваше гостеприимство, сэр, столь же тёплое, как и ваш климат, — улыбнулся он, бросая кнаты на прилавок. С первой полосы на него смотрели два отдельных снимка. Слева — более молодая версия Гермионы Грейнджер. Её волосы не были укрощены в ту строгую, «правильную» причёску, которую он запомнил в Дели. О нет, это был настоящий бурный шторм! Глядя на эту гриву, Арви подумал, что в ней можно было бы легко спрятать пару мелких беженцев, таможня бы даже не заметила. А вот справа красовался какой-то незнакомый тип. — Впечатляющий профиль, — фыркнул Арви. У мужчины был нос, который, казалось, жил отдельной жизнью. Острый, хищный, загнутый вниз крючок, он был личным оскорблением для всего благородного семейства орлиных. Заголовок под этим дуэтом кричал жирным шрифтом: «ГЕРОИНЯ ВОЙНЫ ВОЗВРАЩАЕТСЯ К РАБОТЕ: СТАБИЛЬНОСТЬ — НАШ ПРИОРИТЕТ». Арви поморщился. Он с детства питал глубокое, искреннее отвращение к официозу. Глаза лениво скользнули по строчкам, выхватывая лишь суть: «…бла-бла-бла… возвращение к обязанностям в больнице… бла-бла-бла… тесное и плодотворное сотрудничество…» — О, великий Шива! — простонал он, закатывая глаза. — Я сейчас усну стоя! Дочитывать он не стал. Что бы в статье ни говорилось, «отсутствием разногласий» там и не пахло. И ни слова прямой речи от самой Гермионы? Серьёзно? Могли бы хоть ради приличия взять у неё интервью, раз уж она спасла их тощие неблагодарные задницы от погибели. Арви скомкал газету, так и не дойдя до конца статьи, и швырнул её в ближайшую урну. — Ну и народец.

*

Утро в лесах Ланкашира пахло прелой хвоей, сыростью и — самую малость — вчерашним огневиски, вкус которого Драко до сих пор ощущал на языке жгучей горечью. Голова раскалывалась. В левом виске поселился настойчивый дятел, методично долбивший черепную коробку в такт пульсу. Драко поморщился, прислоняясь плечом к шершавому стволу сосны и прикрывая глаза. Ему не стоило пить вчера. Определённо не стоило. Но ожидание выматывало сильнее похмелья. Последняя неделя прошла в грязных крысиных бегах, пока он искал выход на вожака нужной ему стаи. Задача оказалась со звёздочкой, и ему пришлось залезть в самые мерзкие и забытые Мерлином дыры, чтобы найти нужные ниточки и дёрнуть за них. За последние три года обстановка среди оборотней в корне поменялась: кланы разделились на тех, кто продолжал молиться на кости Сивого и активно взаимодействовал с Пожирателями, и тех, кто хотел невозможного — легализации. Драко быстро нашёл способ, как заполучить козырь в свои руки и сыграть на непримиримости двух сторон. Враг моего врага — мой инструмент. Ветер принёс тяжёлый прелый запах мокрой земли, и желудок Драко скрутило спазмом. Перед глазами сразу же возник образ Фенрира, по-хозяйски развалившегося в гостиной Мэнора — тот вонял как помойная яма, и этот смрад, казалось, въелся в самую суть родовой магии поместья. Малфой сглотнул вязкую слюну, борясь с тошнотой. Или дело было не в оборотне? Может, его мутило от другого наваждения? От фантомного, но чертовски стойкого аромата волос Грейнджер, который преследовал его даже здесь. Он шумно выдохнул. Перед глазами, игнорируя реальность, вспыхнуло воспоминание: её лицо, залитое пунцовым румянцем, грудь, вздымающаяся от сбитого дыхания, и глаза, в которых страх плескался вперемежку с желанием. Святая Грейнджер. Героиня. В ту ночь его руки чесались — буквально горели — от желания схватить её и вжать в шершавую штукатурку так, чтобы выбить из лёгких весь воздух. Сорвать эту чопорную одежду, добраться до горячего тела. Он хотел сжать её грудь — грубо, до синяков, до боли, чтобы услышать не очередную нотацию, а грязный, сдавленный стон. В мыслях он уже делал это. Разводил её колени, вбивался резко, глубоко, вытрахивая из неё эту напускную святость, эту мораль, этот взгляд побитой собаки. Он хотел, чтобы она царапала ему спину, кусала губы в кровь и скулила под ним, забыв даже собственное имя. Он хотел утащить её на дно, вымазать в этой грязи вместе с собой. Доказать, наконец, что она ни капли, блять, не святая. Что она такая же, как он. Живая. Порочная. — Малфой. Хриплый голос ударил по натянутым нервам, возвращая его в реальность. Драко мотнул головой, словно отгоняя наваждение. Его передёрнуло от омерзения к самому себе, он ненавидел эти мысли. Из подлеска вышли трое: поношенные куртки, тяжёлые ботинки, усталые обветренные лица. Если бы не специфическая текучая пластика движений и желтоватый оттенок радужки, их можно было бы принять за браконьеров-неудачников. — Ты рискуешь, заходя так далеко без охраны, — крепкий мужик лет сорока, чьё лицо пересекал старый белёсый шрам, смачно сплюнул под ноги, не сводя с Драко испытующего взгляда. По властной, уверенной позе и тому, как остальные держались чуть позади, Драко безошибочно угадал в нём вожака. Лукас. — Или думаешь, что фамилия всё ещё служит тебе щитом, мальчишка? — А ты рискуешь, заставляя меня ждать, Лукас, — голос Драко звучал ровно, хотя каждое слово отдавалось болью в затылке. — У меня мало времени и ещё меньше терпения. Он сунул руку во внутренний карман. Оборотни напряглись, готовые к прыжку — инстинкты у них работали быстрее разума, — но Драко достал лишь маленький хрустальный флакон. — Расслабьтесь. Я здесь не для того, чтобы махать палочкой. Я пришёл с предложением. Драко небрежно подкинул флакон в воздухе и ловко поймал его, наблюдая, как хищно сузились зрачки вожака. Густая перламутрово-синяя жидкость лениво перетекла от стенки к стенке. В густых тенях леса флакон казался наполненным вязким мерцающим электричеством, опасным и до неприличия дорогим. — Мы слышали, что тебя прессует Министерство. Трэверс роет землю носом. С чего нам вести дела с тем, кто сам под колпаком? — Именно поэтому и стоит, — Драко задумчиво повертел флакон в длинных пальцах, — потому что я знаю цену информации. И цену выживания, — он перевёл взгляд прямо в жёлтые глаза вожака. — Аконит. Слово повисло в тишине леса, давящее и значимое. Глаза Лукаса хищно сузились, ноздри раздулись, уловив даже через пробку слабый специфический запах Аконитового зелья. — Рынок мёртв, Малфой. В Британии сейчас не достать ингредиентов даже за всё золото твоего сейфа. — В Британии — да, — кивнул Драко. — Но мир велик, Лукас. У меня есть налаженные каналы в Индии. Высшее качество, никакой боли при трансформации, сохранение разума… — он спрятал флакон обратно в карман, видя, как жадно дёрнулся кадык у вожака. — И полная анонимность поставок. Никаких реестров, никаких отчётов в Отдел регулирования магических популяций. Оборотни переглянулись. В их взглядах читался голод — не тот, животный, а вполне человеческий голод надежды. Аконит давал им шанс быть людьми. Работать, жить, не запирать детей в подвалах в полнолуние. — Индия? — переспросил Лукас недоверчиво. — Это далеко. — У меня длинные руки, — отрезал Драко. — Я могу обеспечить твою стаю зельем на год вперёд. Бесперебойно. — Цена? — Лукас шагнул ближе. — Ты ведь не благотворительностью пришёл заниматься, Пожиратель. Драко поморщился от прозвища, но продолжил: — Информация, — тихо произнёс он. — Меня интересуют ваши… бывшие коллеги. Те, кто считает Сивого мучеником, а не сдохшей шавкой. — Старая стая? — лицо Лукаса потемнело, словно на него упала тень. — Они безумны, Малфой. Они считают нас предателями крови, подстилками волшебников. Если они узнают, что мы слили их… — Они не узнают, — жёстко оборвал его Драко. В его голосе прорезалась сталь, заглушившая головную боль. — Если ты хочешь легализации, о которой вы так громко воете на собраниях, тебе придётся выбрать сторону. У нас общий враг. Они — это прошлое, которое тянет вас на дно. Я предлагаю будущее. Драко на секунду заколебался, чувствуя, как внутри поднимается волна глухого раздражения. Ему было физически противно стоять здесь, в грязи, и торговаться с полукровками, но Азкабан научил его затыкать собственную гордость, когда на кону стояли его интересы. — Я хочу знать всё. Каждую нору, каждую гнилую дыру, в которую они могут забиться. Маршруты миграции, численность… И имя того, кто держит их на поводке. Лукас молчал, мрачным взглядом сверля лицо Драко. Ветер шумел в верхушках сосен, нагнетая напряжение. — Предать кровь, — наконец прохрипел вожак, и в его голосе звучало мрачное понимание того, на что он идёт. — Это табу, Малфой. Даже если они безумны. Если другие кланы узнают, что я продал их волшебнику… меня не спасёт твоё зелье. — Значит, сделай так, чтобы не узнали, — холодно парировал Драко. — Или ты предпочитаешь смотреть, как твои люди теряют рассудок и человеческий облик каждое полнолуние? Выбирай, Лукас. Гордость или выживание. Желваки на лице оборотня заходили ходуном. Он неотрывно следил за движением руки Малфоя, пока драгоценный флакон не скрылся в глубине кармана, обрывая призрачное сияние. Жажда нормальной жизни боролась в нём со страхом. — Индийский аконит, говоришь? — голос его стал глуше. — Лучший на рынке. Лукас выдержал паузу, словно проглатывая что-то горькое, и лишь потом протянул широкую мозолистую ладонь. — Договорились. Но если ты кинешь нас, Малфой… — Я знаю, — холодно улыбнулся Драко, на секунду заколебавшись перед протянутой ладонью оборотня. Он пересилил себя и коротко ответил на рукопожатие, закрепляя сделку. Кожа руки вожака была грубой и горячей, словно у больного лихорадкой. — Тогда вы меня съедите. Но поверь, Лукас, я очень невкусный и крайне ядовитый. Флакон получишь после. Я сам тебя найду. Поторопись, полнолуние скоро. Не желая оставаться в этом обществе ни секундой дольше, он резко развернулся и трансгрессировал. Шум леса оборвался, оставив после себя лишь стойкое желание вымыть руки.

*

Редкое октябрьское солнце с трудом пробивалось сквозь закопченное стекло больницы. В косом столбе света, разрезающем полумрак кабинета Деклана Морисси, медленно танцевали мириады пылинок. Гермиона, наблюдая за их хаотичным вальсом, в который раз задалась вопросом: почему бы ему просто не взмахнуть палочкой и не применить Тергео? Впрочем, внимания Морисси на столь прозаичные мелочи, очевидно, попросту не хватало. Зато его с избытком хватало на собственный сад всего неделю назад. Воспоминание было ещё слишком свежим: грузные ветви старого каштана над головой и плотный кокон согревающих чар, в который Деклан заключил их, спасая от пронизывающего ветра. Она так и не решила, что далось ей тогда тяжелее: переступить через унижение, признав собственное поражение и закончив рассказ просьбой вернуться в Мунго ради неё, или то, что последовало за этим — его долгий взгляд и короткое, лишённое злорадства: «Наелись геройства? Я предупреждал вас». Да, он предупреждал. Но выбора у неё не оставалось. Когда первый шок от ухода Малфоя схлынул — Мерлин, пошли ей случайный Обливиэйт, никогда в жизни она так не завидовала участи Гилдероя Локхарта — Гермиона поняла, что просто сойдёт с ума, если не попытается что-то предпринять. И тогда, балансируя на грани отчаяния и профессионального самоубийства, она начала продумывать план. Обращение к Деклану Морисси стало её единственным безупречным стратегическим ходом. Всё, что она лихорадочно изобретала в течение нескольких бессонных ночей в душном полумраке своей спальни, меркло на фоне его природной хватки и умения обходить углы — неудивительно, ведь Морисси был выпускником Слизерина. Гермиона мысленно споткнулась об этот факт, в который раз возвращаясь мыслями к другому выпускнику этого факультета, и тут же с досадой одёрнула себя. Оказалось пугающе просто воплотить в жизнь то, что всего несколько месяцев назад показалось бы ей преступной халатностью. Но сейчас Гермиона смотрела на врачебную этику менее… категорично. Её ежедневная рутина превратилась в искусство балансирования на канате. Обладая лишь половиной магической силы, она разработала целую систему уловок: Люмос для проверки зрачков и осмотра вместо диагностических плетений, стетоскоп вместо сканирования, лаборатория вместо собственных чар. А всё остальное… — Мистер Уоллес, — её голос звучал уверенно и профессионально сухо, пока она прятала предательски дрожащие пальцы в глубокие карманы халата. — Ваше состояние требует углубленного изучения. Я назначу вам полный лабораторный скрининг крови и тканей. Мы не будем спешить с выводами, пока не увидим цифры. — Вы так внимательны, целитель Грейнджер, — расцвёл старик, глядя на неё с обожанием. — Другие просто машут палочкой и отправляют домой с флаконом зелья. В тех редких случаях, когда ситуация становилась критической и требовала сложного магического вмешательства здесь и сейчас, она разыгрывала вторую карту. — Случай интересный, — говорила она, хмурясь над историей болезни и стараясь не выдать паники от того, что её ядро опустело. — Я бы хотела проконсультироваться с заведующим отделением. Однако в то же время Гермиона ни на секунду не забывала о своей настоящей цели — той, ради которой она вообще вернулась в этот террариум. Доступ к засекреченным материалам Архива теперь курировал Итан Баркли, который хорошо зарекомендовал себя в глазах Министерства, и Гермиона, пусть и с тщательно подавляемым омерзением внутри, нашла к нему подход. Ей пришлось стать, пожалуй, самым внимательным читателем «Ведьминого досуга» во всей Британии. С тем же фанатичным академическим усердием, с каким она когда-то зубрила «Историю Хогвартса», Гермиона теперь запоминала подробности скандальных разводов, модных провалов сезона и сплетен высшего света. Несколько вовремя поднесённых стаканчиков дорогого кофе, пара «случайных» встреч в коридоре, грамотно вставленные реплики о светской хронике, и Баркли поплыл. Результат превзошёл ожидания, хотя и имел побочный эффект: теперь она знала не только график охранных чар Архива, но и полный список сексуальных предпочтений Итана. От некоторых подробностей хотелось прополоскать сознание в хлорке. Но надо отдать должное — оно того стоило. Разумеется, Гермиона не была дурочкой и не рассчитывала найти в открытом доступе медицинские карты Трэверса. Уж кто-кто, а этот человек всегда делал свою домашнюю работу на «Превосходно». Нет, она искала совершенно другое. Её не было в больнице около месяца. Разрыв между её отстранением и «чудесным пробуждением» Трэверса был достаточным, чтобы система дала сбой где-то ещё. И её скрупулёзная, граничащая с одержимостью педантичность в изучении архивных реестров была вознаграждена. Среди сотен стандартных отчётов о драконьей оспе и магических травмах она выловила три странных случая: пациенты поступали с симптомами истощения магического ядра и внешними незаживающими повреждениями, а спустя сутки их карты закрывались с лаконичным посмертным заключением. Бинго. Не теряя времени, Гермиона пустила в ход хитрый артефакт из «Вредилок Уизли» и мгновенно скопировала бумаги. — Неплохая работа, — произнёс Морисси несколько часов спустя, разглядывая добытые копии. В его голосе, обычно скупом на похвалу, сквозило мрачное уважение. — Три случая за месяц… Я попробую незаметно навести справки в Отделе посмертной магии, у меня остался там должник. Гермиона коротко кивнула, принимая этот план. Наручные часы на её запястье показывали без пятнадцати шесть. Через пятнадцать минут этот безобидный аксессуар превратится в портключ. Минувшей ночью его доставил филин Малфоя. Её смена подходила к концу. — Целитель Морисси, если это всё… — Иди, Грейнджер, — он махнул рукой, уже полностью поглощённый изучением отчётов. — И ради Мерлина, попытайся не впутаться в неприятности хотя бы до утра. Гермиона едва слышно хмыкнула — обещание, которое она заведомо не могла сдержать — и выскользнула за дверь. Она механически переставляла ноги, идя вдоль больничного коридора, пока знакомый оклик не разрушил это хрупкое оцепенение. — Гермиона! Она не успела свернуть. Навстречу ей, сияя улыбкой, шёл Оливер Вуд, неся в руках… плетёную корзину с фруктами? — Оливер, — она натянула на лицо дежурную улыбку, чувствуя, как мышцы сопротивляются этому движению. — Здравствуй. Я… немного спешу. — Да я вижу, летишь как бладжер! — хохотнул он, ничуть не смутившись её тона. Он сделал шаг ближе, сокращая дистанцию до дружески-интимной. — Я как раз тебя ищу. Пришёл поздравить с возвращением на работу! Вот, витамины для укротительницы моих переломов. Гермиона смотрела на него и в голове вдруг вспыхнула совершенно дикая, абсурдная мысль. А мог ли Малфой прийти к ней вот так? С корзиной фруктов и идиотской улыбкой? Ей захотелось ударить себя чем-нибудь тяжёлым. Боже, о чём она только думает? Малфой скорее принёс бы набор изощрённых ядов верхом на василиске. Или проклятое ожерелье. Она почувствовала приступ накатившей тошноты. — Гермиона? — Вуд слегка наклонил голову, заметив, как остекленел её взгляд. Улыбка сползла с его лица. — Всё в порядке? Ты бледная. — Прости, Оливер, — она моргнула, отгоняя наваждение и делая шаг назад. — Я правда тороплюсь. Спасибо за… фрукты. Отдай их в детское отделение. Часы на запястье начали нагреваться, отсчитывая последние минуты до перемещения в чистилище. — Мне пора. Гермиона едва успела кивнуть на прощание ошарашенному Оливеру и, резко развернувшись на каблуках, почти побежала по коридору. Она захлопнула за собой дверь ровно в тот момент, когда серебряный корпус часов раскалился до предела, обжигая запястье. Мир вокруг дёрнулся, смазался в цветное пятно, и знакомый рывок где-то в районе солнечного сплетения выдернул её из привычного пространства. Тело инстинктивно сгруппировалось, готовясь к жёсткому удару о землю, но его не последовало. Перемещение оказалось неестественно плавным, выверенным до миллиметра. Никакой тошноты, никакой дезориентации, чары были наложены с пугающей, почти ювелирной точностью. Она мягко опустилась на дорожку, мощёную светлым гравием. Прямо перед ней возвышался викторианский особняк, который, в отличие от мёртвого величия Малфой-Мэнора, казался удивительно живым. В лучах заката дом светился мягким медовым золотом, словно огромный фонарь. Вместо хищного плюща фасад обвивали лозы дикого винограда с уже покрасневшей листвой, а в чистых высоких окнах играли весёлые блики. От этого места исходила такая мягкая, уверенная сила, что Гермиона неожиданно для себя ощутила странное, совершенно несвойственное ей спокойствие. — Госпожа Грейнджер, — знакомый раскатистый баритон, глубокий и спокойный, заставил её обернуться. На широких ступенях крыльца стоял Равинду Бхатт. В лучах заката его тёмная кожа казалась бронзовой, а неизменная улыбка чуть менее загадочной, чем в их прошлую встречу. — Рад нашей встрече. — Мистер Бхатт, — выдохнула Гермиона, нервно одёргивая полы мантии. Зацепившись взглядом за лимонно-зелёный край рукава, она с запозданием осознала, что так и не сменила униформу Мунго. Щёки предательски обожгло румянцем, а дежурное «Взаимно» застыло на языке: она промолчала, потому что, если быть честной, так и не определилась, как ей следует относиться к брахману. — Не составите ли вы мне компанию на прогулке? — казалось, индиец не обратил ни малейшего внимания на её смущение или заминку. Поймав её бегающий по окрестностям взгляд, он с лёгкой полуулыбкой добавил: — Господин Малфой сослался на срочные дела и просил передать свои глубочайшие извинения за отсутствие. — Конечно, — фыркнула Гермиона громче, чем планировала. Скорее ад замёрзнет, чем Малфой извинится перед ней за своё отсутствие. — Простите, не расслышал, что вы сказали? — Равинду склонил голову с выражением вежливого недоумения. — Я хотела поинтересоваться, знаете ли вы, что это за место? — Мы остановились здесь с моим кузеном Арвиндешаном, правда, сейчас он отправился изучать Лондон. Господин Малфой любезно принял нас в качестве гостей, — в его тёмных глазах скользнул загадочный, почти лукавый блеск. — Арви приехал вместе с вами? — брови Гермионы поползли вверх. Они вышли на широкую центральную аллею, и Гермиона едва удержалась, чтобы не закатить глаза. Вокруг царила помпезная, выверенная до миллиметра роскошь: безупречные тисовые лабиринты и бесконечные ряды белого мрамора в виде скорбящих нимф, воинственных героев, античных богов. Мерлин, — пронеслась в голове едкая мысль. — Они что, возомнили себя Бурбонами? — Мой кузен находит британский климат… несколько удручающим, — Равинду подставил лицо прохладному ветру, словно наслаждаясь им. — Хотя мне кажется, что в этой переменчивости есть своя романтика. Живя в бесконечном зное Дели, начинаешь забывать вкус холода. А ведь без него невозможно по-настоящему оценить тепло. — Мистер Бхатт, — она мягко, но настойчиво перебила его. — При любых других обстоятельствах я была бы рада поддержать эту беседу о климате. Но давайте не будем притворяться, что мы оба не знаем истинной цели нащей встречи. — Надо же, — брахман медленно повернулся к ней, в его глазах мелькнуло узнавание. — Вы звучите прямо как он. Гермиона отшатнулась, словно ей дали пощёчину. — Я не похожа на Малфоя, — резко возразила она, чувствуя, как внутри вскипает протест. Это сравнение укололо сильнее, чем она ожидала. Малфой был непробиваемой ледяной стеной, человеком, которого никогда не заботило ничего, кроме собственных интересов и безопасности. Он закрывался от мира, потому что презирал его. А она… она просто пыталась собрать себя по кускам, чтобы выжить. Разница была колоссальной. Равинду лишь качнул головой, не отводя взгляда. — Вы оба требуете ответов, как будто это единственное лекарство. Вы оба считаете, что эффективность важнее чувств. И вы оба, — он сделал шаг ближе, — пытаетесь решить проблему с магией головой, хотя проблема лежит… ниже. Сердце. Разумеется, он имел в виду сердце. Но Гермиона не смогла остановить предательскую память, которая, словно издеваясь, подбросила совершенно иную, постыдную ассоциацию. Ту, после которой она проторчала несколько часов в ванной, до красноты растирая кожу мочалкой, в тщетной попытке отмыть с себя ощущение чужих рук. Она поспешно отвела взгляд, надеясь, что сгущающиеся сумерки скроют её румянец. — Ваши методы, Гермиона, эффективны для академической магии, но бесполезны для исцеления души, — Равинду медленно двинулся дальше по аллее, заложив руки за спину. — Вы привыкли пропускать силу через кусок полированного дерева, отделяя себя от источника. Вы контролируете магию инструментом, а не телом. — Палочка — это не просто «кусок дерева», — Гермиона мгновенно подобралась. В её голосе зазвучали менторские нотки, с которыми она обычно отчитывала Рона за незнание теории. — Это сложнейший квази-разумный проводник. Любой достоверный источник подтвердит, что магическая субстанция сердцевины — будь то сердечная жила дракона, волос единорога или перо феникса — вступает в резонанс с ядром волшебника. Она фокусирует намерение и стабилизирует поток. Без этого магия становится нестабильной, хаотичной и… — …живой? — закончил за неё Равинду, останавливаясь у высокого куста белых роз. Он протянул руку и, не касаясь стебля, плавно провёл ладонью в миллиметре от плотно сжатого бутона. Тот дрогнул и тут же послушно распустился, раскрывая белоснежные лепестки навстречу его пальцам. — Ваша традиция построена на страхе перед хаосом. Вы берёте бурный поток, заковываете его в бетонные берега формул и латыни и пропускаете через узкое горлышко палочки. — При всём уважении, сэр, — она с нажимом выдавила обращение, которое прозвучало скорее как вызов, чем как дань вежливости, — вы не правы. Хаос — это не свобода. Обскуры и дементоры ведь тоже являются магией в чистом виде, верно? Не скованной формулами, инстинктивной, природной. И она несёт только смерть и безумие, — Гермиона перевела дыхание, но не отступила. — Предусмотрительность — это не порок, мистер Бхатт. И не страх. Это единственное, что отделяет нас от дикости. Это способность защитить себя и окружающих от того, что мы не можем контролировать. Равинду позволил её словам бесследно раствориться в сумерках сада. Эта намеренная заминка длилась ровно столько, чтобы все железные аргументы Гермионы начали казаться жалким оправданием. — Вы дрожите, госпожа, — произнёс брахман мягко. — Должно быть, вечерняя сырость пробрала вас до костей. Моя вина, что я не заметил этого сразу. Не успела она ответить, как её окатила плотная, почти осязаемая волна тепла, но вместо благодарности Гермиона почувствовала только укол жгучего раздражения. Казалось, мир просто сменил одни весы на другие: теперь вместо чистоты крови её оценивали по количеству магии в жилах. Она сделала глубокий вдох, пытаясь унять внутренний протест, и внезапно ощутила, как на плечи навалилась свинцовая усталость. — А Малфой? — она до одури боялась услышать, что вся эта агония в Индии была напрасной, но вопрос сорвался с губ быстрее, чем сработал инстинкт самосохранения. — Что… что с его проклятием? — Структура этого проклятия очень сложна, но, к счастью для мистера Малфоя, в ней есть один фундаментальный изъян. Западные маги невероятно талантливы, вот только они попытались взять древний восточный ритуал и заставить его служить ненависти, а он изначально создавался для созидания. Эта практика на тысячелетия старше нас с вами. Её ядро настолько чистое, что никакая тёмная магия не способна полностью вытравить из неё свет, — он остановился, глядя на неё с пугающей ясностью. — Родовое проклятие Малфоев зиждется на убеждении, что маги вашего происхождения являются лишь паразитами, крадущими чужую силу. В этой искажённой архитектуре просто не заложен сценарий, при котором магглорождённая добровольно жертвует своей сутью ради спасения чистокровного. Столкнувшись с чистой энергией вашей отдачи, тьма проклятия не нашла механизма для её поглощения и сожгла саму себя. — Если всё так просто, — Гермиона вцепилась в эту мысль, как утопающий в соломинку, — то как я могу побороть проклятие Пожирателей смерти, которое они используют на людях? Оно высасывает силу, страдают невинные… Если нашёлся ответ на проклятие Малфоя, то и на это… — Вы скачете с вопроса на вопрос, упуская главное, Гермиона, — Равинду спокойно выдержал её полный нетерпения взгляд. — По-настоящему исцелять может лишь тот, кто исцелён сам. — Чушь собачья! — Гермиона в который раз нелестно фыркнула, окончательно теряя остатки самообладания. — Вы говорите, что ваша магия чиста, но когда дело касается реального спасения жизней, вы просто прячетесь за загадками! — Мы не прячемся, — лицо брахмана осталось бесстрастным, но в голосе проявилась непреклонная твёрдость. — Мы просто более терпеливы, госпожа. Жребий каждой жизни — это воля богов, а не наша прихоть. — Я смогу вернуть свою магию? — резко оборвала его Гермиона. Этот философский спор пора было заканчивать, она просто теряла время. — Ваша магия вернётся только тогда, когда в вас вернётся жизнь, — невозмутимо ответил брахман. — Когда вы позволите себе чувствовать. — Я и так чувствую, — глухо процедила она, сжимая кулаки. — Вы называете свои чувства, но не проживаете их, Гермиона. Вы испытываете страх, обиду, боль, но мгновенно отгоняете их, пряча за бронёй холодного рассудка, — Равинду остановился и посмотрел ей прямо в глаза. — Ваша магия вернётся. Но не через деревянную палочку. Она вернётся через ваше тело. Твоя душа сухая, как страницы книг… Боги, почему она вообще вспомнила этот бред Трелони десятилетней давности? Это неправда. Она умела быть эмоциональной! Она плакала, злилась, любила, она столько раз рисковала собой, ведомая не расчётом, а преданностью. Да, она заперла в себе любые мысли о том поцелуе с Малфоем, но это не доказывало, что она бесчувственная! Она просто не могла позволить себе думать об этом, вот и всё. Гермиона резко отвернулась, опустив взгляд на свои наручные часы. В короткой записке Малфоя было чётко указано: обратный портключ сработает от простого касания циферблата. Сейчас ей до скрежета в зубах хотелось наплевать на британскую вежливость, накрыть стекло ладонью и исчезнуть. Но пальцы замерли в миллиметре от холодного металла. — Ритуал… — она заставила себя снова повернуться к Равинду, пряча руки за спину. Голос предательски дрогнул. — Мог ли он как-то… повлиять на мысли? — Ритуал изменил вашу магию, — тихо, но безжалостно произнёс он, отрезая путь к отступлению. — А не ваш рассудок. Он не может навязать вам новое, лишь обнажить то, что уже в вас было. Она кивнула — скорее себе, чем брахману — и, выдавив на автомате сухие слова прощания, наконец накрыла ладонью стекло циферблата. Резкий, безжалостный рывок портключа где-то в районе пупка выдернул её из пугающе живого сада. И пока цветной вихрь перемещения тащил её обратно в серый Лондон, в голове Гермионы пульсировала лишь одна кристально ясная мысль: она в полной, абсолютно беспросветной заднице.