Behind the Platinum

Жесткая щетина зубной щетки до боли прошлась по воспаленной десне. Во рту мгновенно разлился обжигающий вкус перечной мяты, смешанный с тошнотворно-сладким, железистым привкусом крови, но Ниа даже не дрогнула. Она стояла у раковины, опершись свободной рукой о прохладную керамику, и невидящим взглядом сверлила собственное отражение в зеркале. Бледная кожа, синеватые тени под глазами, которые не скрывал даже загар, и абсолютно пустой, стеклянный взгляд. Из спальни сквозь приоткрытую дверь тянулся нескончаемый, низкий монолог. Голос Трэвиса вяз в утренней влажной тишине ванной комнаты раздражающим, непрерывным фоном. — ...и этот придурок на парковке у зала реально думает, что может так со мной разговаривать. Я ему говорю: «Эй, придурок, ты хоть знаешь, чей это внедорожник?», а он мне про какие-то гребаные правила. А потом еще этот счет за кабельное. Ты вообще видела, сколько они дерут? Мы здесь только спим, а платим как за отель... Слова сливались в серую массу. Ниа закрыла глаза и глубоко, медленно вдохнула спертый воздух. Пахло влажными полотенцами и дешевым мужским гелем для душа. Она резко наклонилась, выплюнула розовую от крови пену в раковину и пустила ледяную воду на полную мощность. В спальне царил полумрак, сквозь жалюзи пробивались лишь узкие полосы калифорнийского солнца. Трэвис лежал поверх смятых темно-синих простыней, закинув руки за голову, и лениво наблюдал, как она подходит к шкафу. Ниа стянула с полки велюровый спортивный костюм — фирменный розовый Juicy Couture, который менеджеры советовали носить для папарацци. Она влезла в штаны, застегнула олимпийку под самое горло, скрывая ключицы, и натянула кепку, низко опустив козырек. Финальным штрихом стали массивные, закрывающие пол-лица солнцезащитные очки с градиентом. Трэвис громко, едко хмыкнул. Звук ударился о стены спальни. — Что, шифруемся с самого утра? — он с хрустом потянулся, не сводя с нее тяжелого взгляда. — На улицах узнавать начали, мисс суперзвезда? Скоро будешь с охраной в туалет ходить? Ниа не остановилась, не повернула головы. Она лишь крепче перехватила ремень объемной сумки. — Да, Трэвис. Начали. Она захлопнула за собой входную дверь прежде, чем он успел выплюнуть очередную фразу. На подземной парковке было прохладно. Пахло сырым бетоном, бензином и пылью. Ниа подошла к своему черному внедорожнику, рывком открыла тяжелую дверь и буквально рухнула на кожаное водительское сиденье. Внутри машины за ночь скопился душный, пластиковый воздух. Она закрыла дверь, отрезая себя от внешнего мира. Тишина салона давила на уши. Ниа потянулась левой рукой за ремнем безопасности. Ткань велюрового рукава предательски поползла вверх, собираясь гармошкой у локтя. Ее взгляд инстинктивно упал на предплечье. На смуглой коже расцветал уродливый, желто-лиловый узор — четыре четких отпечатка мужских пальцев, глубоко впившихся в мышцу. По краям синяк уже начал зеленеть. Острая, парализующая волна неконтролируемой злости ударила в виски. Ниа сжала кулаки так, что короткие ногти до боли впились в ладони. Она замахнулась и со всей силы ударила двумя руками по рулю. Пластик отозвался глухим, жалким звуком. Грудь тяжело вздымалась, дыхание сбилось. Хотелось кричать, разбить лобовое стекло, разодрать эту кожу ногтями. Она замерла, тяжело дыша. Подняла глаза на зеркало заднего вида. За стеклами очков не было видно её глаз, только плотно сжатые, дрожащие губы. Медленно, контролируя каждую мышцу лица, она заставила себя расслабиться. Уголки губ поползли вверх, обнажая ровные белые зубы. Выше. Идеальная, заученная фальшивая улыбка, которую она тренировала часами, легла на лицо безжизненной маской. Поворот ключа зажигания — и салон ожил. В лицо ударил ледяной поток кондиционера, а из динамиков мгновенно, без предупреждения, вырвался бодрый, почти истеричный голос радиоведущего KIIS FM. «...и мы продолжаем наше сумасшедшее утро в Лос-Анджелесе! Все уже проснулись? А сейчас ловите трек, который не сходит с первой строчки Billboard уже третью неделю. Главная песня этого года от новой протеже Доктора Дре, неподражаемой Нии Брукс!» Салон заполнили тяжелые, качающие басы её собственного сингла, а затем зазвучал её же вокал — чистый, поставленный, коммерчески идеальный. Ниа смотрела на мерцающую синюю панель магнитолы, но звук доносился откуда-то издалека. Вакуум плотно заложил уши. Дома на каминной полке стояли полученные награды за предыдущий год. Её лицо смотрело с рекламных щитов на Сансет-бульваре. Но прямо сейчас, сидя в дорогой машине с синяком на руке, она чувствовала себя абсолютно никем. Резкий, продолжительный гудок автомобиля, пытающегося проехать мимо по парковке, разорвал оцепенение. Ниа вздрогнула, переключила передачу и вдавила педаль газа. Впереди были восемь часов изнурительной хореографии.

***

Коридоры студии звукозаписи Encore встретили её привычным, успокаивающим шумом. Пахло пережженным кофе, нагретой проводкой и дорогим табаком. Ниа шла по ворсистому ковролину, на ходу кивая знакомым, и чувствовала, как напряжение в плечах немного отпускает. Она распахнула тяжелую, обитую кожей звукоизоляционную дверь своей крошечной студии, не глядя шагнула внутрь, щелкнула тумблером света и тут же громко, испуганно выдохнула, отшатываясь прямо в дверной косяк. — Господи Иисусе! На её маленьком, облезлом черном диване сидел Маршалл. Он выглядел так, словно жил здесь последнюю неделю. Длинные ноги в широких светлых джинсах вытянуты прямо на середину комнаты, серая кепка сдвинута на затылок. На её рабочем пульте, прямо возле миди-клавиатуры, красовались две запотевшие банки диетической колы. — И тебе привет, Техас, — он невозмутимо шмыгнул носом, лениво переводя взгляд с монитора на неё. — Ты опаздываешь. — Я не опаздываю, это моя студия! — Ниа сбросила сумку на пол, возмущенно глядя на незваного гостя. — Что ты здесь забыл? У вас там на втором этаже целое крыло. Маршалл потянулся, громко хрустнув позвоночником, и подался вперед. Из-под козырька на неё смотрели абсолютно серьезные, цепкие глаза. — Твоя мелодия. Та, которую ты гоняла во вторник, когда я заходил. Она заела у меня в башке, — он постучал себя пальцем по виску. — Я всю гребаную ночь смотрел в потолок и слышал этот бас. Утром я написал тебе рифму для бриджа. Там нужен грязный, ломаный флоу перед последним припевом, иначе весь трек проседает в сопливую попсу. Он вытащил из кармана сложенный вчетверо белый лист и небрежно бросил его на стол. Ниа возмущенно фыркнула, скрестив руки на груди. — Во-первых, это не сопливая попса. Во-вторых, я уже написала бридж! Вчера вечером. И он идеально ложится на вокальную линию. — Ага, уверен, твой бридж звучит так, будто ты читаешь проповедь в воскресной школе, — Маршалл ехидно оскалился. Газ зашипел — он открыл банку колы и сделал глоток. — Давай, Брукс. Врубай минус. Посмотрим, чей текст пизже. Она сердито обошла его, упала в офисное кресло и запустила проект. Следующие полтора часа каморка напоминала поле боя. Воздух накалился. Они перебивали друг друга, останавливали запись на середине такта. Ниа доказывала, что его агрессивная читка ломает её мелодию, Маршалл ругался, что её ритмика слишком «гладкая» и не цепляет. Он сыпал матами, доказывая, где нужно сделать паузу, она упрямо переписывала партию ударных прямо при нем. В какой-то момент они запустили её припев, на который поверх легла его тестовая, записанная на диктофон читка. В маленькой комнате повисла тяжелая тишина. Звук обрел плотность. Это был абсолютно дикий, несовместимый на первый взгляд контраст — её чистый, прозрачный вокал и его жесткий, почти маниакальный ритм. Но это работало так, что по коже бежали мурашки. Маршалл сидел на диване, медленно кивая в такт, его пальцы отбивали ритм по коленке. Ниа смотрела в монитор, чувствуя странное, забытое ощущение чистого восторга. Внезапно дверь с грохотом распахнулась. — Эй, бледная задница, ты долго еще... — Пруф осекся на полуслове, протискиваясь в дверь. Он оглядел крошечное пространство, забитое аппаратурой, где из-за присутствия двух людей уже нечем было дышать. — Какого хрена тут происходит? — Пруф громко, раскатисто рассмеялся, обнажая белые зубы. — У нас огромная студия пустует, а вы забились в этот шкаф для швабр! — Свали, ДеШон, мы сведéние делаем, — Маршалл отмахнулся, не отрывая взгляда от экрана. — Да хрен там, вы тут задохнетесь через пять минут, — Пруф хлопнул Маршалла по плечу и подмигнул Нии. — Я заказал пять огромных коробок пиццы. Там столько сыра и пепперони, что мы все сдохнем от холестерина. Поднимайте свои задницы и пошли жрать. Маршалл недовольно цыкнул, но всё же поднялся. Ниа сохранила проект. Идя по длинному коридору студии между громко спорящими о чем-то Пруфом и Маршаллом, она вдруг осознала, что впервые за весь день дышит полной грудью.

***

За окном стояла глухая, черная калифорнийская ночь, но в студии время давно остановилось. Ниа сидела прямо на ковролине, скрестив ноги, и методично распутывала длинный черный кабель от микрофона. Маршалл сидел на полу напротив неё, привалившись спиной к основанию кожаного дивана. В комнате пахло озоном, его резким цитрусовым одеколоном и приторно-сладкой мятной жвачкой, которую он жевал с пугающей, механической скоростью. Сегодня всё было иначе. Желваки на его лице ходили ходуном, движения были дергаными. Речь стала ускоренной, слова слипались, он перескакивал с одной мысли на другую. Его зрачки были расширены так сильно, что голубая радужка почти исчезла. Он был под сильным кайфом от викодина, но Ниа, никогда не видевшая наркоманов вблизи, наивно списывала это на адреналин от долгой работы. Внезапно он замолчал. Потянулся к столу и стянул оттуда свой знаменитый желтый legal pad — блокнот, исписанный мелким, корявым почерком от края до края. В студии все знали, что трогать его записи — табу. Он перелистнул страницу с громким шорохом бумаги и протянул блокнот ей. — Глянь второй куплет. Вот здесь, — он нетерпеливо ткнул пальцем в середину листа. — Как тебе на переходе? Ниа подалась вперед, щурясь из-за тусклого света настольной лампы. Текст прыгал перед глазами. — Где именно? Тут ничего не разобрать... — Да вот же, блядь, — Маршалл раздраженно цыкнул. Он протянул руку, крепко ухватил её за запястье и резко, с силой дернул на себя. Его пальцы сомкнулись ровно на том месте, где под кожей всё еще болел не до конца сошедший желтоватый синяк. Острая, прошивающая боль ударила током до самого плеча. Ниа громко, судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы и инстинктивно, с силой выдернула руку, прижимая её к груди. Движение Маршалла резко оборвалось. Блокнот замер на весу. Его огромные, темные зрачки медленно поднялись от её руки к её лицу. Оно было искажено секундным, животным страхом и болью. В повисшей в комнате тишине гудение кондиционера казалось оглушительным. Маршалл смотрел на неё не мигая. Он не был слепым идиотом. Выросший в детройтских трейлерных парках, он видел достаточно женщин, которых избивали сожители. Его мозг, работающий на химических оборотах, мгновенно сложил пазл: её вечно закрытые кофты, нервные вздрагивания, эта реакция на боль. Он всё понял. Но в его стеклянных глазах не промелькнуло ни капли сочувствия. Не было вопроса «кто это сделал?». Вместо этого на его лице отразилось ледяное, пугающее спокойствие. Наркотики и раздутое эго шептали ему, что это даже хорошо. Она надломлена. Она слабее. Это делало её удобной, понятной, находящейся в его власти. Ему нравилось, что она сидит перед ним на полу, испуганная и уязвимая. Ниа ждала, затаив дыхание, что он спросит. Но Маршалл просто перевел взгляд обратно на желтую бумагу. — Читай со слов «I stand in the corner», — его голос прозвучал сухо, ровно, абсолютно безразлично. Холодный ком подкатил к горлу Нии. В этот момент она впервые увидела перед собой не гениального напарника, а безжалостного хищника. И самое страшное заключалось в том, что она не встала и не ушла. Она медленно опустила глаза на исписанный лист и начала читать.

***

Студия телеканала MTV на Таймс-Сквер напоминала муравейник, залитый слепящим белым светом софитов. Воздух за кулисами был тяжелым, пропитанным запахом жженой проводки, лака для волос и липкого пота суетящихся ассистентов. Съемки шоу TRL шли полным ходом. Ниа стояла у двери своей гримерки, одетая в сверкающий топ и широкие брюки-карго. На лице лежал плотный, безупречный телевизионный грим. Трэвис возвышался рядом, играя на камеры роль идеального, поддерживающего бойфренда. Его рука по-хозяйски лежала на её талии. Со стороны это выглядело как объятие, но там, под тканью топа, его пальцы жестко, до синяков вминались в её плоть, контролируя каждое её движение. Ниа стояла прямо, натянутая как струна, выдавливая улыбки проходящим мимо журналистам. Внезапно гул в узком коридоре изменил тональность. Люди начали инстинктивно замолкать и расступаться, вжимаясь в стены. Из-за поворота появилась процессия Shady Records. Впереди, глядя прямо перед собой, шел Маршалл. На нем была простая черная толстовка, светлые волосы растрепались после выступления. Челюсть была плотно сжата, взгляд тяжелый, стеклянный — смесь адреналина и очередной дозы обезболивающих. Рядом монолитом двигался Пол Розенберг, замыкали группу двое массивных охранников, расчищающих путь. Увидев приближающуюся свиту, Трэвис вдруг оживился. Его грудь выпятилась колесом. Желая доказать свою значимость перед камерами и утвердить статус, он сделал шаг вперед, перекрывая Маршаллу дорогу, и с неестественно широкой, самоуверенной улыбкой протянул руку. — Эй, мужик! Крутое выступление. Я Трэвис, парень... Маршалл даже не моргнул. Он не сбавил шаг. Его взгляд скользнул по Трэвису ровно так же, как скользнул бы по мусорному баку у стены — с абсолютным, кристально чистым равнодушием. Он не посмотрел на протянутую руку. Для него этого высокого техасца просто не существовало в природе. Не останавливаясь, Маршалл перевел взгляд прямо на Нию. — Брукс, — бросил он на ходу. Его резкий, гнусавый голос прорезал шум коридора. — Тот кусок с синкопой, который мы вчера свели — это разъеб. Оставляем. Жду тебя в студии в четверг. Он прошел мимо, даже не дождавшись её кивка. Пол Розенберг привычным, профессиональным движением плеча оттеснил замершего с протянутой рукой Трэвиса в сторону, и процессия растворилась в толпе. В коридоре снова стало шумно. Трэвис медленно опустил зависшую в воздухе руку. Его лицо пошло уродливыми красными пятнами, челюсть сжалась так сильно, что желваки стали похожи на два камня. Публичное унижение — молчаливое, безжалостное и абсолютно презрительное — раздавило его на глазах у десятков людей. Ниа стояла, не смея шелохнуться. Сердце колотилось где-то в горле. Ей было до одури страшно, потому что она точно знала: как только они окажутся в машине, без свидетелей, Трэвис заставит её заплатить за это унижение. Но прямо сейчас, глядя в спину уходящему Маршаллу, она не могла подавить внутри себя пугающее, больное чувство триумфа. Человек, который только что стер её личного тирана в порошок одним взглядом, сказал, что ждет её в четверг. И она знала, что придет в эту каморку, даже если ради этого ей придется пройти по битому стеклу.