Behind the Platinum

Запах ворвался в сон за несколько секунд до пробуждения. Густой, тяжелый аромат жареного бекона с легким дымком, растопленного сливочного масла и приторно-сладкого кленового сиропа. Этот запах абсолютно не вписывался в стерильную калифорнийскую реальность, где по утрам пахло только зелеными смузи, протеином и свежескошенным газоном закрытого комплекса. Это был запах пыльного техасского полдня. Ниа медленно разомкнула тяжелые веки. Утреннее солнце мягко пробивалось сквозь деревянные жалюзи спальни, расчерчивая смятые белоснежные простыни ровными светлыми полосами. На краю огромной кровати сидел Трэвис. На нем были только старые серые спортивные штаны. Капли воды после душа еще блестели на широких плечах, влажные темные волосы падали на лоб. На его коленях балансировал широкий деревянный поднос. На нем громоздилась стопка пышных, пропитанных сиропом панкейков, две большие керамические кружки, от которых поднимался пар черного кофе, и нелепый букет нежно-розовых роз. Его лицо было расслабленным. Линия челюсти, обычно сжатая до каменных желваков, сейчас была мягкой. На губах играла открытая, чуть кривоватая мальчишеская улыбка, в которую Ниа провалилась еще в старшей школе. Сейчас перед ней сидел не холодный, параноидальный надзиратель, а парень, который когда-то катал её на продавленном пассажирском сиденье своего старого пикапа. — Доброе утро, соня, — его голос прозвучал низко, хрипловато и очень тепло. Он аккуратно переставил поднос на матрас, подался вперед и коснулся губами её виска. Поцелуй был бережным, почти невесомым. Никакой собственнической тяжести. — Я подумал, что эти местные диетические соки со вкусом травы тебя окончательно доконают перед репетицией, — Трэвис усмехнулся, убирая выбившуюся прядь с её лица. — Решил приготовить нормальный завтрак. Помнишь ту забегаловку старика Хэнка на выезде из моего района? Ниа замерла, вслушиваясь в собственные ощущения. Боль от недавних синяков никуда не делась, она всё еще пульсировала под кожей при каждом резком движении. Но разум, измученный постоянным страхом, цеплялся за эту утреннюю идиллию с отчаянной, больной жаждой. Жертвы всегда ждут этого момента. Момента, когда монстр смывает с себя кровь и снова становится принцем. В такие секунды хочется вырезать кусок собственной памяти, лишь бы остаться в этом безопасном тепле навсегда. Она приподнялась на локтях, натягивая одеяло на грудь, и искренне, с облегчением улыбнулась. — Еще бы не помнить. Старик Хэнк всегда наливал тебе кофе бесплатно, потому что ты вытащил игру против «Пантер» в финале сезона. Трэвис тихо рассмеялся, отламывая вилкой кусок бекона. — А ты прыгала на бровке с этими дурацкими серебряными помпонами. Прыгала так высоко, что я половину матча смотрел не на мяч, а на твои ноги в этой короткой синей юбке. Тренер Харрис чуть не оторвал мне голову за пропущенный пас. Он протянул ей вилку с кусочком панкейка. Ниа послушно открыла рот. Сладкий, густой сироп растекся по языку, заглушая вечную фоновую тревогу. — Я всегда кричала громче всех, когда ты был на поле, — тихо ответила она. — Знаю. Я слышал только тебя. Она потянулась вперед, обхватывая его за шею, и поцеловала в губы, чувствуя вкус кофе и сахара. Его большие руки мягко легли ей на талию, прижимая к себе. Без давления. Без скрытой угрозы. В залитой светом спальне было тихо, безопасно и правильно. Идеальная, глянцевая картинка, в которой Ниа Брукс растворялась без остатка, позволяя сладкому яду примирения парализовать её волю.

***

Вечером того же дня реальность обрушилась на нее слепящим белым светом сотен софитов и фотовспышек. Ковровая дорожка церемонии American Music Awards напоминала растревоженный, бьющийся в истерике улей. Оглушительный гвалт репортеров сливался с пронзительными криками фанатов, которых сдерживали металлические ограждения. Воздух был плотным, горячим. Ниа стояла у огромного пресс-волла в узком, расшитом тысячами мелких кристаллов платье. Корсет стягивал ребра так жестко, что каждый вдох давался с трудом, а тяжелая ткань тянула вниз. Вокруг нее сомкнулось плотное кольцо журналистов, микрофоны с логотипами телеканалов почти упирались ей в подбородок. — Ниа! Сюда, пожалуйста, Ниа! — надрывался перекачанный репортер с неестественно белыми зубами. — Как вы справляетесь с таким колоссальным давлением после выхода платинового сингла? — Вы планируете совместный тур с кем-то из лейбла Доктора Дре? — Ваш парень сегодня с вами? Как ему удается поддерживать вас при таком сумасшедшем графике? Вопросы слипались в один непрерывный, гудящий поток. Ниа стояла под прицелом десятков объективов. Её лицо сияло безупречной, отрепетированной улыбкой. Она отвечала на автопилоте, даже не задумываясь над словами. Её собственный голос звучал гладко, бархатно, с правильно расставленными паузами, но ей казалось, что она наблюдает за собой с балкона. Внутри был звенящий вакуум. Она была дорогой фарфоровой куклой с заведенным механизмом. — Дре — невероятный наставник. Он дает мне творческую свободу, но всегда страхует... Да, мы проводим сутки напролет в студии... Она повернула голову к камере E! News, выдерживая нужный ракурс. — Трэвис — моя главная опора. Мне очень повезло иметь рядом мужчину, который понимает специфику индустрии и всегда ждет меня дома. Вспышка. Еще серия вспышек. Свет физически обжигал сетчатку, оставляя перед глазами плавающие синие и желтые пятна. Ниа продолжала улыбаться, чувствуя, как от мышечного напряжения начинает сводить скулы. Тонкие лямки платья врезались в плечи. Ей катастрофически не хватало кислорода. Внезапно тяжелая, уверенная ладонь легла на её обнаженное плечо. Одно движение — и толпа журналистов инстинктивно, уважительно расступилась, словно кто-то выключил звук. — Всё, ребята, девочке нужно дышать, — низкий, рокочущий баритон Андре Янга перекрыл шум толпы. Дре, одетый в строгий черный костюм, безапелляционно развернул её в сторону стеклянных дверей, ведущих в зал. Охрана моментально отсекла фотографов. Они миновали турникеты и нырнули в прохладный, спасительный полумрак фойе театра. Гул толпы остался за толстыми дверями, превратившись в глухое бормотание. Ниа прерывисто, жадно выдохнула, опуская плечи. Мышцы лица неприятно ныли от многочасовой статики. Дре остановился, повернулся к ней и внимательно, сканирующим взглядом оглядел её с ног до головы. — Ты как, малая? Держишься? — Всё супер, Дре. Просто немного душно, — заученно выпалила она, рефлекторно натягивая профессиональную улыбку обратно. Дре не улыбнулся в ответ. Он негромко хмыкнул. Поднял руку и молча постучал указательным пальцем по лацкану своего пиджака, в районе груди, кивком указывая на неё. Ниа опустила взгляд. На тонкой платиновой цепочке, покоящейся в глубоком вырезе платья, висел маленький серебряный крестик. От постоянного движения в толпе, от поворотов корпуса он перевернулся распятием внутрь, спрятавшись за металл. Дре прекрасно знал её верующую техасскую маму. Он знал, что для Нии эта крошечная деталь значит больше, чем все бриллианты, взятые в аренду у ювелирного дома для этой церемонии. В его жесте не было ни капли снисхождения или насмешки. Только отцовская забота человека, который следит за тем, чтобы его протеже не растеряла свои корни в этом цирке тщеславия. — Твоя мама устроила бы мне взбучку, если бы увидела по телевизору, что Иисус смотрит не в ту сторону, — пробасил Дре, пряча легкую улыбку. Ниа коснулась прохладного металла, переворачивая крестик правильной стороной. Искусственная улыбка на её лице дрогнула, осыпалась, и появилась настоящая — усталая, но теплая. — Спасибо. — Пошли, — он подставил ей локоть. — Наше место в первом ряду. Нужно отсидеть эту скуку с достоинством.

***

На следующий день контраст пространств ударил по нервам с новой силой. Ниа впервые переступила порог главной студии Shady Records. До этого она работала только в крыле Aftermath, в своей крошечной, душной комнатушке. То, что она увидела здесь, было не просто рабочим кабинетом. Это была пульсирующая, дорогая империя. Огромные потолки. Приглушенный, продуманный свет. Вдоль стен стояли черные кожаные диваны, на которых могла бы с комфортом выспаться футбольная команда. В центре зоны отдыха гордо возвышался массивный бильярдный стол с зеленым сукном, а на стенах мерцали огромные плазменные панели. И везде — платиновые диски в тяжелых рамах. Здесь пахло терпким табаком, дорогой автомобильной кожей и еле уловимым запахом пережженного кофе. Маршалл сидел к ней спиной. Он утопал в гигантском крутящемся кресле перед микшерным пультом SSL, который размерами и количеством кнопок напоминал приборную панель космического шаттла. Он был в своих вечных мешковатых джинсах и белой майке, открывающей татуированные плечи. Услышав стук каблуков по идеальному студийному паркету, он крутнулся на кресле, отталкиваясь кроссовком от пола. Ниа остановилась посреди комнаты. Она скрестила руки на груди, оглядывая пространство, и возмущенно выдохнула: — Какого черта, Маршалл? Он вопросительно вскинул светлые брови, останавливая кресло. — Что не так, Брукс? Кофемашина сломалась? — Какого черта ты вечно торчишь в моей душной кладовке, если у тебя здесь целая гребаная Нарния?! — она экспрессивно обвела руками комнату. — Тут акустика такая, что можно симфонический оркестр писать! У тебя тут бильярд, диваны размером с мой дом! А мы толкаемся локтями на одном квадратном метре, дышим пылью и пьем теплую колу! Маршалл усмехнулся. Эта вспышка её возмущения явно его позабавила. Он потянулся к помятой пачке сигарет на краешке пульта, вытащил одну, но прикуривать не стал, просто зажав фильтр между зубами. — В этом и проблема, Брукс, — он лениво откинулся на спинку кресла. Его гнусавый, тягучий детройтский выговор звучал на удивление спокойно, без привычной колючей агрессии. — Тут акустика для оркестра. И место для оркестра. Знаешь, что происходит, когда я сижу здесь? Ниа отрицательно покачала головой, подходя ближе к пульту. — Если я сижу здесь дольше десяти минут, дверь открывается, — он указал сигаретой в сторону входа. — Заходит Пол с кипой контрактов. Потом заваливается Пруф, потому что ему скучно. Потом заходят какие-то парни, чьи имена я даже не помню, они садятся на эти диваны, пьют мое пиво и ждут, что я выдам очередную сумасшедшую хрень. Ждут, что я буду прыгать до потолка, шутить про задницы поп-звезд и вести себя как Слим Шейди. Вокруг вечно толпа прихлебателей, которым от меня что-то нужно. Он перекатил незажженную сигарету из одного угла рта в другой. Взгляд его голубых глаз исподлобья стал тяжелым и неожиданно уязвимым. — А твоя каморка... там нет никого. И меня там никто не ищет. Там тесно, воняет старым ковролином, но там можно просто заткнуться. Сидеть на полу и писать текст. И никто не лезет с гребаными советами о том, как мне делать мою музыку. Ниа медленно опустила руки. Вся её показная возмущенность испарилась в ту же секунду. В его словах прозвучала такая отчаянная, человеческая усталость, что весь выстроенный им образ неуязвимого, платинового скандалиста осыпался прямо у неё на глазах. Перед ней сидел загнанный в угол, уставший от собственного величия музыкант, которому просто нужна была тишина. Она кивнула, принимая его правду. В огромной студии повисла комфортная, не натянутая тишина, нарушаемая лишь тихим гудением серверов. Ниа обошла пульт и присела на край широкого стола, болтая ногами. Маршалл вынул сигарету изо рта и указал её кончиком на шею Нии, где поверх простой серой футболки лежал серебряный крестик. — Твоя мать, наверное, молится за твою душу по три раза на дню, раз ты носишь распятие даже поверх одежды. Надеешься отпугнуть грехи? Или отгоняешь вампиров из звукозаписывающих компаний? — Моя мама говорит, что вера — это единственный щит в городе, построенном на грехе, — легко парировала Ниа, машинально касаясь прохладного металла. Она посмотрела на его левое предплечье. Из-под выреза майки выглядывала крупная, мрачная татуировка — замысловатый гриб с черепом и паутиной. — А это что за художество? Выглядит так, будто ты набил это в подвале, будучи сильно нетрезвым. Маршалл опустил взгляд на свое плечо. Любой другой человек в студии получил бы порцию отборного мата за такой вопрос, но Маршалл лишь криво, как-то болезненно усмехнулся. Он провел большим пальцем по выцветшему черному контуру чернил. — Это для дяди Ронни, — его голос стал на тон тише, утратив всю уличную жесткость. Он не смотрел на Нию, он смотрел сквозь татуировку в прошлое. — Он... он был мне как старший брат. Показал мне хип-хоп. Притащил кассету Айс-Ти, когда я был совсем мелким пиздюком и ничего не понимал. А потом, через несколько лет, он пустил себе пулю в голову. Так что да... это память. И ты права, я действительно был в дрова, когда это били. Ниа замерла. Она ожидала сарказма, грубой отговорки, едкой шутки — чего угодно, но только не этой простой, обнаженной честности. Между ними не было искр страсти, не было флирта или напряжения. Было просто два бесконечно одиноких человека, прячущихся от индустрии в одной комнате. И впервые за долгие месяцы Ниа чувствовала, что ей не нужно притворяться. Ни идеальной, послушной девушкой Трэвиса, ни глянцевой поп-звездой лейбла. Здесь, под гул техники, можно было просто выдохнуть.

***

Глубокая ночь. Цифры на электронных часах у кровати мерцали ядовито-зеленым светом в абсолютной темноте: 03:42. Ниа лежала на спине, уставившись в белый, гладкий потолок. Утренняя иллюзия с панкейками, техасскими воспоминаниями и пионами растворилась без следа, оставив после себя лишь липкую, сдавливающую грудную клетку тревогу. Трэвис спал рядом. Его дыхание было тяжелым, мерным, почти свистящим в тишине спальни. Его огромная, горячая рука привычно лежала поперек её живота, жестко прижимая к матрасу. Эта рука весила тонну. Она была не проявлением нежности, она была физической констатацией факта: ты принадлежишь мне. Внезапно на прикроватной тумбочке раздался тихий, дребезжащий звук. Беззвучная вибрация мобильного телефона неприятно била по дереву. Ниа замерла, перестав дышать. Сердце подскочило к горлу. Трэвис недовольно заворочался во сне, что-то промычав, но глаз не открыл. Она медленно, контролируя каждый миллиметр своего движения, выскользнула из-под его тяжелой руки. Аккуратно, двумя пальцами стянула телефон с тумбочки. На ярком дисплее светился неизвестный номер. Она на цыпочках, стараясь не наступать на скрипучие половицы, вышла из спальни и прокралась в ванную. Осторожно прикрыла дверь и повернула щеколду до тихого металлического щелчка. Свет включать не стала. Босиком опустилась на ледяной кафельный пол, обхватила колени одной рукой, а второй нажала кнопку принятия вызова, поднося трубку к уху. — Алло? — её шепот прозвучал жалко, хрипло и испуганно. На том конце провода раздался характерный, звонкий металлический щелчок откидной крышки зажигалки. Затем долгий, глубокий вдох. Сквозь динамик пробивался ровный, мощный гул студийной вентиляции и обрывки какого-то бита на заднем фоне. — Ты не спишь. Голос Маршалла был низким, вязким и расфокусированным. Он проглатывал окончания слов больше обычного, интонации были неестественно растянутыми. Таблетки. Ниа уже знала этот звук. Он закинулся викодином и теперь торчал один в своей гигантской студии, не в силах выключить мозг и уснуть. — Маршалл? Без пятнадцати четыре. Откуда у тебя вообще этот номер? — Ниа поежилась. Холод от плитки пробирался под тонкую пижаму, замораживая кожу, но она не смела подняться. — Взял у Пола. Сказал, что мне нужно срочно обсудить с тобой музыку, — лениво отозвался он. На фоне громко зашуршала плотная бумага. — Я тут сижу, кручу дорожки. По плазме на стене крутят повтор вашей вчерашней ярмарки тщеславия. American Music Awards. Ниа напряглась. Пальцы побелели, сжимая пластиковый корпус телефона. — И что? Ты поднял меня посреди ночи, чтобы обсудить мое платье? — Я позвонил, чтобы сказать, что ты дерьмовая актриса, Техас. Его тон был абсолютно ровным. Никакой агрессии, никакого вызова. Почти скучающая констатация факта. Но слова били наотмашь, пробивая защиту. Ниа затаила дыхание. — Я смотрел твое интервью на дорожке, — продолжал он, и Ниа услышала, как он медленно выдыхает дым прямо в трубку. — Ты несла какую-то абсолютно картонную, пластиковую чушь про вдохновение, про своего мужика и поддержку. Улыбалась во все тридцать два зуба этому идиоту с микрофоном. Ты выглядела как чертова идеальная кукла Барби, которую только что достали из коробки и завели ключом. — Это моя работа, Маршалл. Я даю интервью. Это правила игры, что тебе... — Почему твои глаза выглядели так, будто ты уже сдохла? Ниа поперхнулась заготовленным ответом. Воздух с силой выбило из легких, словно от удара под дых. Она зажмурилась до цветных кругов, впиваясь ногтями свободной руки в собственные голые колени. В трубке повисло тяжелое, пропитанное наркотиками и бессонницей молчание. Маршалл не спрашивал про синяки на её руках. Он не спрашивал, как именно Трэвис издевается над ней дома. Он не пытался её спасать. Он просто ударил в самую суть. Он увидел то, чего не заметили ни профессиональные репортеры, ни преданные фанаты, ни даже опекающий её Дре. Сквозь объективы десятков телекамер, сквозь километры проводов и плазменные экраны, сидя один в своей империи, он разглядел её абсолютную, тотальную черную пустоту. — Иди спать, Маршалл, — прошептала она. Голос сорвался, и она почувствовала, как по щеке катится обжигающе горячая слеза, падая на ткань пижамы. — Ты под кайфом. Ты не понимаешь, о чем говоришь. Она не стала дожидаться его ответа, потому что боялась услышать собственное признание. Большой палец судорожно нажал на сброс вызова. Светящийся экран погас, погрузив ванную комнату в абсолютную темноту. Ниа сидела на ледяном полу, мелко дрожа и прижимаясь лбом к коленям. В соседней комнате, на расстоянии нескольких метров, спал крупный, сильный мужчина, который полностью владел её телом, расписав его скрытыми под одеждой синяками. Но прямо сейчас, в тишине ночи, её пробирал животный ужас от осознания совершенно другого факта. Маршалл Мэтерс только что без стука вошел в её разум. Он увидел её насквозь. И в отличие от Трэвиса, его уже невозможно было выгнать оттуда идеальным завтраком или послушной улыбкой. Он пустил корни в её голове.