Behind the Platinum

Воздух в огромном съемочном павильоне на окраине Бербанка был тяжелым, липким и насквозь пропитанным запахами изнанки шоу-бизнеса. Пахло жженой пылью, осевшей на раскаленных вольфрамовых лампах, крепким черным кофе, который литрами варили ассистенты, и химической сладостью лака для волос экстрасильной фиксации. Шел тридцать восьмой час съемок с короткими, дергаными перерывами на перестановку света и смену декораций. Ниа спала на заднем сиденье своего черного внедорожника, припаркованного у задних ворот ангара, вдали от суеты площадки. Она свернулась в нелепую позу, подтянув колени к груди и натянув на голову безразмерную серую кофту, которую кто-то из осветителей сердобольно бросил ей на плечи пару часов назад. Её икры сводило от мышечного спазма. Ноги, стертые жесткими ремешками дизайнерских босоножек, пульсировали тупой болью, а бактерицидные пластыри на пятках уже давно пропитались кровью. В полумраке салона резко, словно выстрел, загорелся синий экран мобильного телефона. Аппарат коротко, настойчиво завибрировал на кожаном сиденье, прямо возле её уха. Ниа с трудом разлепила тяжелые веки. Профессиональный макияж, закрепленный несколькими слоями фиксатора, стягивал кожу. Она нащупала телефон и откинула крышку. Щурясь от резкого света, сфокусировала взгляд на дисплее. Три новых сообщения. Все от Трэвиса. «Спишь, детка?» «Смотрел твои вчерашние выступления, повтор по телику. Ты выглядишь просто невероятно. Горжусь тобой.» «Жду дома. Приготовил стейки, купил то вино, которое ты любишь. Возвращайся скорее.» Она перечитала короткие строчки дважды. В груди разлилось мягкое, успокаивающее тепло, вытесняя ноющую усталость из тела. У них снова наступил этот тихий, идеальный период, ради которого она всё терпела. Трэвис был заботливым, внимательным, он не повышал голос уже больше недели, спрашивал о её самочувствии и вел себя именно так, как должен вести себя любящий мужчина, ждущий свою женщину с работы. Глядя на эти пиксельные буквы, Ниа верила — абсолютно искренне, до боли в ребрах верила, — что всё плохое осталось позади. Что синяки были случайностью, срывом, стрессом от ее работы, который больше никогда не повторится. Она быстро набрала ответ дрожащими от холода пальцами: «Люблю тебя. Осталась последняя сцена. Скоро буду.» Дверь машины с шумом распахнулась, впуская внутрь гул павильона и запах озона. Ассистентка режиссера, худая девушка с рацией на поясе, виновато заглянула в салон. — Ниа? Прости, милая, я знаю, что ты без ног. Водяные пушки настроили. Пятнадцать минут до мотора, тебя ждут на гриме. — Иду, Сара, — Ниа захлопнула телефон, засунула его в сумку и глубоко выдохнула. Мышцы отозвались глухим протестом, когда она спустила ноги на асфальт, но она просто заставила себя встать. Через пятнадцать минут она стояла в центре огромной бетонной площадки, стилизованной под грязную индустриальную зону. На ней были широкие штаны карго цвета хаки с экстремально низкой посадкой, обнажающие плоский живот, и крошечный топ на тонких бретелях. Визажист в последний раз прошелся спонжем по её плечам, нанося масло, чтобы кожа глянцево блестела под софитами. Вокруг, разминаясь, выстроилась команда из шести танцоров. — Приготовились! — заорал в рупор режиссер, перекрывая гул турбин. — Воду! Дайте мне ливень! С потолочных конструкций с оглушительным шипением ударил ледяной искусственный дождь. Вода мгновенно пропитала тонкую ткань топа, ледяные капли обожгли разгоряченную кожу. Ниа судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы. — Камера! Мотор! Плейбек пошел! Из массивных студийных колонок ударил качающий хип-хоп бит, усиленный духовыми инструментами. Как только звук прошил её грудную клетку, холод перестал существовать. Усталость просто стерло. Она шагнула вперед, прямо на объектив наезжающей камеры. В этот момент она больше не была зажатой жертвой чужих ожиданий, не была правильной техасской девочкой, не была чьей-то собственностью. Она была абсолютной, стопроцентной владелицей этой площадки. Тело двигалось на вбитой тренировками мышечной памяти, идеально, до миллиметра вписываясь в рваный ритм.

Step in the room, got the temperature rising,

Read my lips, ain't no compromising...

Она сделала резкий выпад бедрами, танцоры за её спиной синхронно, как единый организм, повторили движение. Кроссовки скользили по мокрому бетону, вода брызгами разлеталась из-под ног, смешиваясь с потом.

Got 'em lookin' when I walk by,

Keep 'em guessing with a side eye...

Ниа выхватила взглядом камеру, вскинула подбородок и посмотрела в объектив с такой уверенной, хищной, взрослой дерзостью, что режиссер за плейбеком восхищенно выругался. Она контролировала каждое движение своих плеч, каждый поворот головы.

Yeah, you want it but the price is high...

Watch me take it to the top, make it drop!

Она откинула насквозь промокшие тяжелые волосы назад, выгнулась и выдала сложнейшую танцевальную связку, уходя в глубокий присед под раскат барабанов. Она кайфовала. Эта мокрая бетонная площадка была её личной территорией, её королевством, где никто не мог ей указывать. Здесь не было Трэвиса с его паранойей, не было Дре с его наставлениями, не было даже Маршалла с его странным взглядами. Здесь она была свободна.

You think you play the game, I run the show,

I set the pace, now watch me go!

— Снято! — сорвал голос режиссер. — Это было охренительно! Стоп мотор! У нас есть мастер-кадр, мы это сделали! Ниа тяжело дышала, убирая прилипшие мокрые пряди с лица. Грудь быстро вздымалась, с подбородка капала вода. Она счастливо, открыто смеялась, обнимаясь с танцорами, пока ассистенты бежали к ним с огромными сухими махровыми полотенцами.

***

В Студии Shady Records стоял густой, почти осязаемый туман от сигаретного дыма и травки. На огромной плазменной панели шла ожесточенная битва в Tekken на PlayStation 2. ДеШон яростно давил на кнопки пластикового джойстика, кроя матом Бизарра, который меланхолично жевал кусок холодной пиццы пепперони, умудряясь при этом выигрывать раунд за раундом, нажимая кнопки одной рукой. Повсюду валялись пустые бутылки из-под пива, скомканные листы бумаги с черновиками текстов и картонные упаковки от фастфуда. Маршалл сидел в глубоком кожаном кресле чуть поодаль от экрана. Он не участвовал в игре. Он вообще, казалось, находился не в этой комнате. Он механически, с пугающим упорством отгрызал куски от пластикового ободка пустого стаканчика из-под кофе, невидящим взглядом уставившись в ковролин. Желваки на его бледном лице ритмично перекатывались. Дверь распахнулась с такой силой, что ручка ударилась о стену. Парни даже не успели потянуться за пушками — в комнату, сияя как начищенный пятак, влетела Ниа. В руках она держала толстый серебристый ноутбук. — Парни, вырубайте свои игрушки! — звонко скомандовала она, плюхаясь на диван прямо между Пруфом и Свифти, бесцеремонно расталкивая их локтями. — Режиссер только что прислал черновой монтаж первых двух сцен с цветокоррекцией. Вы обязаны это увидеть. — Эй, Техас, я почти добил этого толстого ублюдка! — возмутился Пруф, но Бизарр уже поставил игру на паузу, довольно вытирая жирные пальцы прямо о свои джинсы. — Показывай, что там у тебя, — прогудел Бизарр. — Если там нет полуголых девиц, я снимаю с паузы. Ниа рассмеялась, открыла крышку ноутбука, развернула его к парням, прибавила громкость на максимум и нажала на пробел. Из маленьких динамиков ударил бит. На экране появилась Ниа — под искусственным ливнем, в насквозь промокшей одежде, с дерзким взглядом, читающая свои строчки прямо в душу зрителю. В окружении профессиональных танцоров она смотрелась невероятно дорого, сексуально и мощно. Это был продукт высшего качества. Комната взорвалась криками. — Оу, черт возьми! — заорал Пруф, вскакивая с дивана и хватаясь за голову. — Брукс, да ты просто подожжешь MTV этим дерьмом! Они закрутят это до дыр! — Бьюсь об заклад, половина старшеклассников сотрет этот клип на дисках, перематывая именно эту секунду, — хохотнул Свифти, тыча пальцем в экран. — Бит просто жир. Кто сводил? Ниа смеялась, купаясь в этом грубом, но абсолютно искреннем признании коллег. Она отвечала на вопросы, спорила о цвете в кадре, объясняла, как тяжело было танцевать на мокром бетоне, и чувствовала себя частью этой сумасшедшей семьи. Пруф стоял за её спиной, одобрительно кивая, но в какой-то момент его взгляд оторвался от экрана и скользнул в сторону кресла, где сидел Маршалл. Эминем не кричал. Не свистел и не отпускал комментариев про мокрые майки, как остальные парни. Он подался вперед, опершись локтями о колени, и неотрывно смотрел на экран ноутбука. Но в его потемневших глазах не было дружеского восхищения или радости за коллегу по лейблу. Это был тяжелый, сканирующий, почти собственнический взгляд человека, который смотрит на что-то, что считает исключительно своим, и ему не нравится, что это видят другие. Затем Маршалл перевел взгляд с экрана на саму Нию, которая в этот момент смеялась над шуткой Бизарра. Его челюсть сжалась еще плотнее. Он выглядел так, будто готов был убить любого, кто к ней прикоснется. ДеШон нахмурился. Улыбка медленно сползла с его лица. Он слишком хорошо знал этот больной, зацикленный взгляд. — Ладно, мальчики, — Ниа с громким хлопком закрыла ноутбук, поднимаясь с дивана. Экран погас. — Я рада, что вам зашло. Мне пора бежать. Увидимся на неделе. — Куда торопишься? Закажем еще пиццы, оставайся, — махнул рукой Свифти. — Не могу. Трэвис ждет дома с ужином, обещал приготовить бургеры. Я и так не видела его двое суток из-за съемок. При упоминании этого имени температура в комнате словно упала на десять градусов. Парни из D12 прекрасно чувствовали отношение Эминема к этому техасцу, хоть Маршалл никогда ничего и не говорил вслух. В повисшей тишине раздался хруст. Маршалл смял пластиковый стаканчик в кулаке, превратив его в плоский кусок пластика, и небрежно бросил его на пол. Он не поднял глаз и не сказал ни слова на прощание. Ниа, почувствовав резкую смену настроения, неловко улыбнулась Пруфу и быстро вышла в коридор, прикрыв за собой дверь. Как только щелкнул замок, Пруф выключил приставку. — Бизарр, Свифт. Свалите на хрен в коридор покурить. Нам надо поговорить. Парни переглянулись, почувствовав напряжение, но спорить не стали. Они молча вышли из комнаты. Когда дверь за ними закрылась, Пруф подошел к креслу Маршалла и сел прямо напротив него, на низкий стеклянный столик, перекрывая ему обзор на дверь. — Чего тебе, ДеШон? — Маршалл недовольно посмотрел на него исподлобья. Его голос был хриплым и злым. — Я не в настроении слушать твои лекции. Слезь со стола. — Придется послушать, Маршалл. Потому что ты путаешь берега. И ты втягиваешь её за собой. Пруф достал сигарету из мятой пачки, но прикуривать не стал, просто зажав её между пальцами. — Я видел, как ты на неё смотришь. И я видел, что с тобой происходит, когда она говорит про своего ублюдка. — Я никак на неё не смотрю, — Маршалл огрызнулся, пытаясь отвернуться, но Пруф жестко, предупреждающе ткнул его пальцем в колено. — Не пизди мне, Эм. Я с тобой с тех времен, когда мы жрали одни холодные макароны на двоих в трейлере. Я знаю каждый твой сдвиг. Ты втягиваешь её в свое дерьмо. Ты заставляешь её крутиться вокруг тебя. Маршалл дернул плечом, скидывая его руку. — Я просто помогаю ей со треками. Она талантливая. Её пиджаки с лейбла гробят её звук, я просто показываю ей, как надо... — Да плевать мне на её звук! — Пруф резко повысил голос, наклоняясь ближе. — Посмотри на себя, чувак! У тебя сейчас дома ебаный цирк! Пруф ударил по самому больному месту. И он знал это. — Пресса буквально ночует у тебя на газоне! Журналисты копаются в твоем мусоре. Суды за опеку над Хейли высасывают из тебя все соки. Ким сходит с ума, таскает тебя по адвокатам, устраивает истерики, от которых половина Детройта содрогается. А ты... ты жрешь этот свой гребаный викодин горстями, просто чтобы заснуть на пару часов и не слышать свои мысли! Ты сейчас — радиоактивный отход, Маршалл. К тебе нельзя подходить без костюма химзащиты. Эминем побледнел. Его ноздри расширились, кулаки сжались на подлокотниках кресла. Он готов был взорваться, но Пруф не дал ему сказать ни слова, продолжая давить. — Ниа — не Ким, Маршалл. Услышь меня, мать твою. Она не уличная девчонка, которая привыкла к дракам, судам, скандалам и твоим заскокам. Она нормальная, хорошая девчонка, которая пашет как проклятая, спит в машинах, чтобы вытащить себя наверх. У неё и так огромные проблемы с этим её техасским мудаком, который оставляет на ней синяки. Ей не нужен еще один надзиратель. Пруф тяжело выдохнул, глядя прямо в стеклянные, бешеные, полные отрицания глаза друга. — Не ломай ей жизнь, Эм. Оставь её в покое. Пусть записывает свои поп-хиты. Ты для неё сейчас — просто яд. И ты отравишь её быстрее, чем её собственные заебы. В комнате повисла звенящая, невыносимо тяжелая тишина. Маршалл смотрел на Пруфа. Его грудь тяжело вздымалась. Он хотел наорать, послать его к черту, сказать, что он контролирует ситуацию, что он ничего ей не сделает. Но где-то глубоко внутри, под слоем химической анестезии и раздутого эго, он знал, что ДеШон прав на сто процентов. Маршалл молча поднялся. Резким, дерганым движением натянул капюшон толстовки глубоко на глаза, пряча лицо. — Иди к черту, ДеШон, — глухо бросил он. Он обошел столик и вышел из комнаты, с силой захлопнув за собой дверь. Пруф остался сидеть на столе. Он медленно щелкнул зажигалкой, прикурил сигарету, глядя на дрожащую в петлях закрытую дверь, и пробормотал в пустоту: — Ты всё равно это сделаешь. Придурок. Ты просто не сможешь остановиться.

***

Ослепительное, почти белое калифорнийское солнце заливало Родео-Драйв, отражаясь от витрин дорогих бутиков и полированных кузовов медленно проезжающих мимо кабриолетов. Выходной день в Лос-Анджелесе пах разогретым асфальтом, океанским бризом и дорогим парфюмом прохожих. Ниа шла по залитому светом тротуару, спрятав глаза за огромными солнцезащитными очками от Dior. На ней были светлые, идеально сидящие джинсы с низкой посадкой и простой шелковый топ на тонких бретелях. Она чувствовала себя легкой. Впервые за долгое время у нее выдался абсолютно свободный день, без студий, хореографов и примерок. Рядом, уверенно вышагивал Трэвис. В светло-голубом поло, подчеркивающем его широкие плечи, и дорогих часах, которые Ниа подарила ему на Рождество, он выглядел как ожившая реклама успешного американского парня. В одной руке он легко, словно они ничего не весили, нес несколько бумажных пакетов из бутиков, а другой — крепко и по-хозяйски держал Нию за талию. Они смеялись над какой-то глупой шуткой про официанта из ресторана, где они вчера ужинали. В такие моменты, залитые солнцем и беззаботностью, Ниа искренне, всем сердцем любила ту версию Трэвиса, которая сейчас шла рядом с ней. Того самого уверенного, сильного парня из техасской старшей школы, за спиной которого она когда-то чувствовала себя как за каменной стеной. Они свернули к открытой веранде дорогого итальянского кафе и заняли угловой столик под белоснежным зонтом. Трэвис галантно отодвинул для неё плетеный стул, сгрузил пакеты на соседнее кресло и сел напротив. Официант тут же принес им два высоких стакана с айс-латте, по стенкам которых стекали крупные капли конденсата. Трэвис отпил кофе, откинулся на спинку стула и, прищурившись от солнца, посмотрел на Нию. Его взгляд был теплым, расслабленным. — Знаешь, — начал он, поигрывая соломинкой, — звонила моя мама. Спрашивала, как мы тут поживаем. — И что ты ответил? — Ниа сняла очки, положив их на стол, и улыбнулась. — Сказал, что мы отлично поживаем. Но она снова завела свою старую пластинку. Спрашивала, когда мы наконец перестанем, цитирую: «жить во грехе как голливудские язычники» и сделаем всё официально. Ниа тихо, искренне рассмеялась, помешивая лед в своем стакане. Звон кубиков о стекло смешался с уличным шумом. — Твоя мама никогда не сдается. Техасская закалка. — Серьезно, Ниа, — Трэвис подался вперед, накрывая её ладонь своей большой, загорелой рукой. Его голос стал чуть тише, бархатнее. — Мы вместе столько лет. Мы уже давно переросли эти подростковые свидания. Пора подумать о свадьбе. Давай устроим всё красиво. Можем арендовать ранчо или даже пожениться здесь, на побережье. Ниа смотрела на его пальцы, поглаживающие её костяшки. В её груди разлилось приятное, щемящее чувство безопасности. Но она была карьеристкой, и её рабочий календарь был расписан на год вперед. — Трэвис, это звучит прекрасно, но ты же знаешь мой график, — она мягко улыбнулась, не убирая руку. — Через три недели мы снимаем клип. Потом начинается промо-тур по стране в поддержку сингла, интервью, радиостанции. Я буду спать в автобусах и самолетах. Давай дождемся конца тура. К тому же... Она игриво вскинула бровь и вытянула левую руку, растопырив пальцы перед его лицом. — Где мое кольцо, ковбой? Ты сидишь тут, планируешь ранчо и побережье, но я что-то не припомню, чтобы ты вставал на одно колено и делал мне официальное предложение. Трэвис самодовольно ухмыльнулся, поймав её руку в воздухе и поднеся к своим губам. Он поцеловал её открытую ладонь, глядя ей в глаза. — Не дразни меня, Вирджиния. Я могу пойти в тот ювелирный через дорогу прямо сейчас и купить тебе самый большой камень на витрине. Ты даже моргнуть не успеешь, как станешь миссис Миллер. Ниа рассмеялась, отбирая свою руку. Идиллия была абсолютной. Никакого страха, никакого контроля. Просто пара влюбленных молодых людей солнечным днем. Резкий, высокий визг разорвал спокойную атмосферу веранды. — О боже мой! О боже, это она! Ниа инстинктивно вздрогнула и повернула голову. К их столику, чуть ли не сбивая стулья и других посетителей, неслись три девочки-подростка. На них были джинсы-клеш, короткие топики и яркие заколки-бабочки в волосах. Их лица светились от дикого, неконтролируемого фанатского восторга. Они подлетели к столику так резко, что одна из девочек довольно ощутимо ударила Трэвиса бедром в плечо, даже не заметив этого. — Ниа! Мы твои самые огромные фанатки! — завизжала та, что стояла ближе всех, задыхаясь от эмоций. — Твоя новая песня — это просто всё! Мы слушаем её на повторе каждый день! Можно автограф?! Пожалуйста! Профессиональный рефлекс Нии сработал быстрее, чем она успела подумать. Улыбка мгновенно трансформировалась из расслабленной, домашней — в ослепительную, звездную. Она выпрямила спину, подалась к девочкам и приветливо рассмеялась. — Привет, девчонки! Спасибо огромное, мне безумно приятно это слышать. Конечно, давайте распишусь. Как вас зовут? Девочки начали наперебой выкрикивать имена, суя Нии какие-то блокноты и ручки. Она быстро и красиво выводила свою подпись, перекидываясь с ними заученными, но теплыми фразами. Трэвис сидел на своем месте. Улыбка всё еще держалась на его лице, но её края начали медленно, незаметно каменеть. — А можно фотографию? Мы умрем, если не сфоткаемся! — взмолилась вторая девочка, суетливо доставая из сумочки серебристую цифровую мыльницу Sony. — Без проблем, идите сюда, — Ниа с готовностью придвинулась на край стула, приглашая их в кадр. Девочка с фотоаппаратом оглянулась в поисках того, кто мог бы сделать снимок. Её взгляд упал на Трэвиса. В её глазах не было ни капли узнавания или интереса к нему. Для неё он был просто куском мебели, случайно оказавшимся за одним столом с её кумиром. Она без церемоний сунула маленькую серебристую камеру прямо ему в грудь. — Извините, мистер. Вы не могли бы нас сфоткать? Только нажмите вот на эту кнопку, пожалуйста. Мистер. Не «парень Нии». Не «Трэвис Миллер». Просто какой-то мистер, обслуживающий персонал. Трэвис медленно моргнул. Желваки на его лице напряглись, но он натянул дежурную, пластиковую улыбку и взял камеру. — Конечно. Встаньте поближе. Он поднял цифровой фотоаппарат на уровень глаз и посмотрел в маленький, пиксельный ЖК-экранчик. Мир вокруг сузился до размеров этого квадрата. В центре кадра сидела Ниа. Она обнимала визжащих подростков за плечи. От неё буквально исходило свечение. Она была звездой, центром притяжения, магнитом, вокруг которого вращалась вся эта улица, этот город, эта индустрия. А он... Трэвис смотрел на этот экран и физически чувствовал, как его огромное, взрощенное на школьных победах техасское эго с треском крошится в пыль. Здесь, в Лос-Анджелесе, он был никем. Он был пустым местом. Фоном для Нии Брукс. Мужиком, который таскает бумажные пакеты из бутиков и нажимает на кнопку фотоаппарата по просьбе сопливых малолеток. В груди, там, где еще пять минут назад было тепло от мыслей о ранчо и свадьбе, стремительно начала подниматься черная, ядовитая, удушающая желчь. Острое, парализующее чувство собственной неполноценности смешивалось с яростью. — Улыбочку, — сквозь сжатые до боли зубы процедил Трэвис. Щелк. Вспышка камеры на секунду ослепила его. Он опустил руки и молча отдал фотоаппарат девочке. Они заверещали слова благодарности, еще раз помахали Нии и умчались прочь по тротуару, рассматривая снимок. Ниа счастливо выдохнула, откидывая волосы с плеч, и повернулась к Трэвису. Её глаза блестели от адреналина фанатской любви. — Извини за это. Издержки профессии, — она улыбнулась, потянувшись к своему стакану с кофе. Трэвис смотрел на неё. Лицо его было абсолютно спокойным, маска южного джентльмена вернулась на место, но в глазах застыл глухой, темный холод. — Ничего страшного, Вирджиния, — ровным, безжизненным тоном ответил он, отодвигая свой недопитый латте. — Работа есть работа. Пей кофе, пока лед не растаял. Ниа кивнула, не замечая перемены, делая глоток через соломинку. Она не знала, что прямо сейчас, сидя напротив неё за залитым солнцем столиком, Трэвис мысленно уже выписывал ей счет за свое унижение. И этот счет он обязательно заставит её оплатить сполна, как только они окажутся за закрытыми дверями своей квартиры, где не будет ни фанатов, ни камер, ни её громкого имени.

***

Кафетерий студии Encore в середине рабочего дня напоминал перевалочный пункт. Под гудение люминесцентных ламп здесь смешивались запахи разогретой в микроволновке вчерашней пиццы, пережаренных кофейных зерен и энергетиков. Ниа сидела за самым дальним пластиковым столиком у окна, выходящего на кирпичную стену соседнего здания. Перед ней стоял прозрачный пластиковый контейнер. Внутри лежало то, что её диетолог называл «идеальным топливом для съемок»: кусок сухой, приготовленной на пару белой рыбы, бледные соцветия брокколи и ни капли соуса. Рядом потела бутылка негазированной воды. Она без всякого энтузиазма ковыряла рыбу белой пластиковой вилкой, разделяя волокна, но в рот ничего не клала. Еда казалась на вкус как картон. Тяжелые, размеренные шаги заставили её поднять голову. Двери кафетерия распахнулись, и внутрь зашел Доктор Дре. Он только что вернулся с небольшого промо-тура по Восточному побережью. На нем была черная кожаная куртка, а вместе с ним в стерильный запах кафетерия ворвался густой, дорогой аромат гаванской сигары, авиационного топлива и той особой, тяжелой усталости человека, который провел последние трое суток в перелетах и на встречах. — Снова жуешь этот кроличий корм, малая? — его раскатистый баритон заполнил помещение. Несколько звукорежиссеров за соседними столиками уважительно закивали боссу. Дре подошел к столику Нии, выдвинул пластиковый стул, который жалобно скрипнул под его весом, и грузно опустился напротив. — Привет, Дре, — Ниа искренне, тепло улыбнулась, откладывая вилку. — С возвращением. Как прошел тур? Слышала, в Нью-Йорке на радиостанции была настоящая давка. — Обычная суета. Половина журналистов задает одни и те же тупые вопросы, вторая половина пытается подсунуть мне демо-кассеты своих племянников, — Дре устало потер лицо огромной ладонью. — Клип отсняли? — Вчера ночью закончили мастер-кадры. Режиссер обещал прислать первый монтаж к концу недели, но то, что я видела на плейбеке — это бомба. Дре кивнул, но его взгляд оставался тяжелым, сканирующим. Он посмотрел на её нетронутую еду, потом на глубокие, несмотря на консилер, тени под глазами, и кивнул в сторону пожарного выхода. — Пошли проветримся. Здесь воняет старым маслом. Они вышли на металлическую площадку пожарной лестницы. В лицо сразу ударил горячий, пыльный лос-анджелесский воздух, пропитанный выхлопными газами с ближайшего шоссе. Шум города обрушился на уши, заставляя говорить чуть громче. Дре облокотился о ржавые металлические перила. Вопреки своему обыкновению курить сигары исключительно в кабинете, он достал из кармана куртки мятую пачку обычных сигарет, выудил одну и чиркнул зажигалкой. Запах дешевого табака смешался со смогом. Это был знак. Дре курил сигареты только тогда, когда нервничал или собирался вести неформальный, сложный разговор. Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым в сторону дороги и, не глядя на Нию, произнес: — Какое сегодня число, Вирджиния? Ниа напряглась. Использование её полного имени из уст Дре всегда означало, что разговор выходит за рамки контрактов и чартов. — Двадцать шестое, Дре. Вторник. — Верно. Двадцать шестое, — он стряхнул пепел вниз. — Почему ты здесь, в Лос-Анджелесе, ковыряешь вареную брокколи из пластиковой коробки, а не в Техасе со своей семьей? Пальцы Нии инстинктивно впились в металлические перила. Она отвернулась, уставившись на поток машин внизу. Заученная, дежурная улыбка исчезла с её лица, оставив только острую, оголенную усталость. Дре всё знал. Он знал историю её семьи. И он прекрасно помнил, что именно в этот день, десять лет назад, не стало её отца. — У меня работа, Дре, — её голос прозвучал глухо, сухо. — Через три дня сдача материала по двум трекам. Завтра примерка для промо-тура. У меня расписан каждый час. — График составляю я и Брюс, — жестко отрезал Дре. — Если бы ты сказала, что тебе нужен один день, чтобы слетать к матери на кладбище, мы бы подвинули всё. Даже выход альбома. — Мама всё понимает, — Ниа упрямо сжала челюсти, продолжая смотреть вниз. — Мы созванивались утром. Она знает, на что мы идем ради этого релиза. Отец бы тоже понял. Он не терпел, когда люди бросали работу на полпути ради сантиментов. Дре повернулся к ней всем корпусом. Его огромная фигура загораживала солнце. — Ты загоняешь себя в могилу, Ниа. Она резко вскинула голову, готовясь спорить, но он не дал ей перебить. — Я в этом бизнесе достаточно долго, чтобы видеть, как ломаются люди. Лейбл — это мясорубка. Она возьмет каждую каплю пота, каждую каплю крови, которую ты готова ей отдать, а потом попросит еще. И если ты не научишься говорить «стоп», если ты не будешь выдыхать и возвращаться к своим корням, индустрия сожрет тебя живьем. Ты поймаешь такое выгорание, после которого не возвращаются на сцену. Они уезжают в рехабы или, что еще хуже, заканчивают с пулей в голове. Я не хочу, чтобы моя главная звезда стала очередным некрологом. В его словах было столько тяжелой, отцовской заботы, что у Нии предательски защипало в носу. Она сглотнула жесткий ком в горле, заставив себя смотреть прямо в темные глаза босса. — Музыка — это не работа, Дре. Это не мясорубка для меня. Это единственное место, где я могу нормально дышать. Если я остановлюсь, если я поеду домой и сяду в тишине... вот тогда я сломаюсь. Студия держит меня на ногах. Она сделала глубокий вдох, понимая, что сейчас — самый подходящий момент. Нападение вместо защиты. — Раз уж мы заговорили о моих корнях... Я хочу кое-что тебе показать. Дре вопросительно поднял густую бровь, делая последнюю затяжку. — Смотря что. — Это не поп-музыка, Дре. И не классический R&B, который мы писали последние месяцы. Это вообще не то, чего ждут менеджеры, — Ниа заговорила быстрее, её глаза загорелись азартом. Вся её усталость испарилась. — У меня есть три демки. Я хочу вставить их в альбом. Дре раздавил окурок о металл перил и бросил его в урну. — Описывай. — Это кантри, Дре. Акустическая гитара, тяжелые, сырые удары в пол вместо электронного баса. Настоящий техасский звук. Песни о жестких женщинах, о предательстве, об оружии. А на одном из куплетов — агрессивный, грязный рэп прямо поверх перебора струн. Дре молчал несколько долгих секунд. Идея смешать стерильный поп-R&B с сырым кантри и хип-хопом в 2003 году звучала как коммерческое самоубийство. Это был колоссальный риск для дебютантки. Но он смотрел на Нию и видел не покорную девочку-марионетку, какой её хотел видеть Брюс или пиар-отдел. Он видел перед собой музыканта со стальным стержнем, который готов драться за свой звук. И именно за это он её уважал. Он медленно кивнул, пряча зажигалку обратно в карман кожаной куртки. — Кантри и хип-хоп. Безумие. Пиджаки из отдела продаж сожрут меня с потрохами, если это провалится. — Не провалится. Дай мне шанс показать тебе материал. Губы Дре тронула легкая, одобряющая усмешка. — Жду тебя завтра в Студии А в полдень. Приноси свои демки. Посмотрим, как звучит твой Техас, Вирджиния. Но если это дерьмо — я вышвырну эти треки из альбома, и мы вернемся к R&B. Договорились? — Договорились, — улыбнулась Ниа, чувствуя, как внутри расправляется туго сжатая пружина. Музыка снова стала её щитом. И на этот раз она была готова защищать её до последнего аккорда.

***

В крошечной каморке студии царила атмосфера, абсолютно нетипичная для фабрики хип-хопа и глянцевого R&B. Из студийных мониторов Yamaha не качали глубокие синтезаторы и не звенели клубные хай-хэты. Звук, заполнявший тесное пространство, был сырым, пыльным и тяжелым. Это был жесткий, ритмичный перебор струн акустической гитары, на который сверху, словно удары кувалды, ложились глухие хлопки и плотный, агрессивный хип-хоп бит. Ниа сидела перед экраном с открытым проектом, закинув ноги в кроссовках на край стола. Она ритмично кивала головой в такт хлопкам. В её руке был зажат карандаш, которым она отбивала ритм по колену. На ней была простая белая майка и старые джинсы. Из колонок зазвучал её собственный голос — черновая дорожка, записанная без всякого автотюна, с непривычным, почти первобытным надрывом.

He said to keep my head up, keep my guard high,

Don't let a man see the tears in your eye...

Тяжелая дверь приоткрылась с тихим щелчком. Маршалл зашел внутрь абсолютно бесшумно, как имел привычку делать только он, не утруждая себя стуком. Он закрыл за собой дверь и прислонился спиной к косяку, скрестив руки на груди. На нем была черная толстовка с натянутым на голову капюшоном. Он не стал её прерывать. Он просто стоял и слушал этот странный, ломающий все шаблоны лейбла гибрид, глядя на её профиль в свете монитора.

Told me that he loved me more than his life,

My daddy said shoot...

Резкий удар бита. Ниа нажала на пробел, останавливая воспроизведение, и крутнулась в кресле, только сейчас заметив Маршалла у двери. — Решила вспомнить фермерские корни, Техас? — лениво протянул он. Его голос звучал хрипло, но без привычной наркотической вязкости. Он был собран и внимателен. — Что это за кантри-клуб? Брюс Стейнер получит инфаркт, если услышит акустическую гитару в твоем треке-листе. Ниа не смутилась. Она бросила карандаш на стол и улыбнулась, потянувшись в кресле так, что хрустнули позвонки. — Пусть пьет валерьянку. Я завтра несу эти демки Дре. Хочу вставить их в альбом. Маршалл вскинул светлые брови, отлепился от стены и подошел ближе, усаживаясь на подлокотник своего любимого облезлого дивана. — Дре не пропустит кантри. Это самоубийство для твоей целевой аудитории. Тебя слушают белые девочки из пригородов и парни в клубах. — Это не просто кантри, — Ниа скрестила руки на груди, её глаза загорелись упрямым азартом. — Это мои корни. Вся музыка, которую я понимаю нутром, пришла от моего отца. Маршалл чуть прищурился. Он вытащил из кармана зажигалку, но крутить не стал, просто зажал её в кулаке. — Твой отец? Тот, который водил тебя в методистскую церковь по воскресеньям? — В баптистскую, — поправила его Ниа. Лицо её стало спокойнее, голос потерял звонкость, сменившись на мягкий, низкий тон. — Он был сложным человеком. У нас дома в гостиной висели кресты, а в гараже, где он чинил свою старую машину, играл Джонни Кэш и Вилли Нельсон. На полной громкости. А когда мне исполнилось двенадцать, он принес домой кассету Тупака. Маршалл замер. Он чуть подался вперед, явно не ожидая такого поворота. — Твой старик-южанин слушал Пака? — Он уважал правду в музыке, — Ниа пожала плечами. — Он говорил, что неважно, гитара это или драм-машина. Если человек читает о том, как выживает на улице, это настоящая музыка. Он научил меня слышать бит под любым аккордом. В каморке повисла тишина, разбавляемая только тихим гудением системного блока. Мозг Маршалла, привыкший препарировать людей на рифмы и психологические портреты, мгновенно начал складывать разрозненные детали пазла в единую картину. Левый уголок его губ пополз вверх. — Подожди-ка, — он указал на неё зажигалкой. — То есть, твоя праведная мама пыталась вылепить из тебя святую девственницу в розовом платье с рюшами... а твой отец в гараже растил пацанку с гитарой, заставляя слушать Тупака и Кэша? Ниа не выдержала и громко, искренне рассмеялась, откидывая голову назад. — Да! Именно так. Он учил меня постоять за себя. Учил, что никто не принесет мне ничего на блюдечке. Её смех постепенно стих. Она опустила глаза на клавиатуру, бездумно проводя пальцем по пробелу. — Он умер, когда мне было тринадцать. Маршалл перестал крутить зажигалку. Он не сказал дежурного «мне жаль». В его мире эти слова не имели веса. Он просто продолжал смотреть на неё, ожидая продолжения. — У него было слабое сердце, — тихо произнесла Ниа, не поднимая глаз. — Он знал, что долго не протянет. Врачи предупреждали. И за пару месяцев до того, как у него случился обширный приступ... он посадил меня перед собой в гараже. Она сглотнула, словно заново переживая тот пыльный день в Техасе. — Он сказал, что скоро уйдет. И взял с меня слово. Сказал: «Ты старшая, Вирджиния. Когда меня не станет, ты будешь за главную. Ты должна отвечать за семью. За маму. За Хлою. Следи, чтобы они ни в чем не нуждались, и не позволяй никому их сломать». Ниа подняла глаза, ожидая увидеть в лице Маршалла понимание или молчаливое сочувствие. Но вместо этого она увидела, как его лицо стремительно каменеет. Эминем, человек, чьей главной и единственной святыней в жизни была его маленькая дочь Хейли, нахмурился так сильно, что между бровей залегла глубокая складка. Глаза потемнели, челюсть сжалась. Когда он заговорил, его голос был лишен сарказма. Он звучал низко, жестко и пугающе серьезно. — Это дерьмово, Брукс. Ниа опешила. — Что? — Я сказал, это дерьмово, — Маршалл встал с подлокотника и сделал шаг к её столу. Он смотрел на неё сверху вниз не как рэпер или коллега, а как взрослый мужик, отец. — Это абсолютно, мать его, несправедливо. Мужчина не имеет права перекладывать ответственность взрослого мужика на плечи тринадцатилетнего ребенка. Он просто повесил на тебя свое чувство вины перед смертью. Ниа почувствовала, как внутри вспыхивает глухое возмущение. Она резко выпрямилась в кресле. — Не смей так говорить о нем, Маршалл. Он доверял мне. — Он лишил тебя права быть ребенком! — жестко парировал он, упираясь ладонями в край её стола. — Поэтому ты теперь вечно терпишь. Поэтому ты пытаешься спасать всех вокруг. Поэтому ты позволяешь своему ублюдку вытирать об тебя ноги, потому что привыкла тащить всё на себе и быть идеальной для всех! Слова ударили наотмашь, попав в самую пульсирующую болевую точку. Воздух в каморке мгновенно накалился. Но вместо того чтобы расплакаться, сорваться на крик или убежать, Ниа посмотрела прямо в его разъяренные светлые глаза. Её взгляд стал холодным, жестким и невероятно взрослым. В этот момент в ней не было ни капли поп-принцессы. — Нет, Маршалл, — её голос не дрогнул. Он звучал ровно, как сталь, разрезающая стекло. — Он не лишал меня детства. Он подарил мне стержень. Инстинкт выживания. Она подалась вперед, не отстраняясь от его нависающей фигуры. — Если бы он не сказал мне тех слов в гараже, я бы сломалась еще в первый год после его смерти. Если бы не он, я бы не сидела сейчас на этом лейбле, выбивая бюджеты из продюсеров. Я бы не писала эти биты. Если бы музыка не выстрелила, я бы пахала на трех работах или выбила стипендию в лучшем университете штата. Потому что он научил меня выживать. Он дал мне в руки оружие и сказал, в какую сторону стрелять. И я буду стрелять, пока моя семья не будет в абсолютной безопасности. Маршалл замер. Его пальцы, впившиеся в край стола, медленно расслабились. Он смотрел в её карие глаза и видел то, чего не замечал все эти месяцы. За фасадом глянцевой худенькой певицы, за маской «хорошей девочки», за покорностью и даже за синяками пряталась не жертва. Там прятался настоящий, выкованный из техасского железа боец. Девчонка, которая взяла на себя вес всего мира и отказывалась падать. Его гнев, вызванный проекцией собственных отцовских страхов, медленно испарился. На его место пришло совершенно новое, оглушительное чувство. Абсолютное, безоговорочное уважение. Маршалл медленно выпрямился. Он не отвел взгляда. Кривая, едкая усмешка навсегда покинула его губы, когда он смотрел на неё сейчас. Ниа, не разрывая зрительного контакта, протянула руку к клавиатуре и одним нажатием на пробел снова запустила трек. Аккорд акустической гитары заполнил тишину каморки, смешиваясь с тяжелым битом.

My daddy said shoot...

Эминем молча кивнул в такт биту, признавая её правду. В этот вечер он окончательно понял: Ниа Брукс была кем угодно, но только не слабой.