Behind the Platinum

Тяжелая дверь из массива красного дерева отсекала любые звуки студийного коридора. Кабинет Доктора Дре на лейбле Aftermath был похож на музей звукозаписывающей индустрии. В воздухе стоял стойкий, дорогой аромат сигарного дыма, полированной кожи и хорошего бурбона. Ниа сидела на краю глубокого кожаного кресла. Она не смотрела на Дре, который что-то обсуждал вполголоса с её музыкальным менеджером Брюсом. Её взгляд блуждал по стенам. От пола до потолка они были увешаны платиновыми и мультиплатиновыми дисками в тяжелых рамах, наградами MTV и золотыми граммофонами Grammy. Каждый этот кусок металла был доказательством абсолютной, неоспоримой власти человека, сидящего за огромным дубовым столом. Два коротких, глухих стука костяшками пальцев по столешнице вырвали её из оцепенения. Дре усмехнулся, глядя на неё поверх сцепленных в замок огромных ладоней. — Насмотрелась? Оставь место на стене. Твои скоро тоже там будут. Ниа перевела взгляд на босса и чуть нервно поправила край своей джинсовой куртки. — Так что решили? Брюс, сидевший в соседнем кресле, поправил галстук. Это был типичный лос-анджелесский функционер — прагматичный, осторожный и помешанный на цифрах. — Мы прослушали твои демки, Ниа. Трижды. Отдел маркетинга был категорически против. Они говорят, что аудитория не поймет, почему R&B-певица вдруг заиграла на акустической гитаре и наложила поверх этого уличный бит. Внутри у Нии всё упало. Она приготовилась защищать свои треки, набрала в грудь воздуха, но Дре поднял руку, останавливая её. — Брюс и отдел маркетинга ссут кипятком от любых рисков, Вирджиния. Это их работа. Но альбом продюсирую я, — голос Дре был ровным и тяжелым, как гранитная плита. — Твои техасские треки — это грязно, странно и ни на что не похоже. И именно поэтому мы берем их в релиз. Ниа шумно выдохнула, чувствуя, как плечи мгновенно расслабляются. На лицо сама собой наползла широкая улыбка. — Спасибо, Дре. Я клянусь, это сработает, я знаю, что... — Притормози, — Дре откинулся на спинку кресла. Его лицо стало абсолютно непроницаемым. — Лейбл идет на коммерческий риск, вставляя неформат во второй альбом главной поп-звезды года. За всё нужно платить. У нас есть условие. Одно. И оно не обсуждается. Ниа напряглась. — Какое? Дре переглянулся с Брюсом и снова посмотрел на неё. — Через месяц выходит твой альбом. Ты едешь в свой собственный промо-тур. Телешоу, радиостанции, автограф-сессии. Стандартная схема, — Дре сделал паузу, барабаня пальцами по столу. — А через неделю после того, как ты закончишь промо... ты пакуешь чемоданы и едешь в Anger Management Tour. Ниа моргнула. — Тур Маршалла и D12? — Да. И 50 Cent там тоже будет. Европа и Северная Америка, — подтвердил Дре. — Мы ставим тебя на разогрев. Полноценный сет перед выходом Эминема на стадионах по несколько тысяч человек. Ниа замерла, быстро переваривая информацию. Быть на разогреве у главного и самого скандального рэпера планеты — это не просто строчка в резюме. Это испытание на выживание. Его толпа могла сожрать поп-певицу живьем, забросав бутылками. — Дре, но у меня... у меня другая аудитория. И я уже собрала собственные залы на Восточном побережье. Зачем мне разогрев? — Чтобы продать твой неформат, — отрезал Дре. — Кантри и хип-хоп не поймут девочки из пригородов. Но это поймут те отморозки, которые приходят на Слим Шейди. Если ты выживешь перед толпой Маршалла, если ты заставишь их качать головой под твой бит — твой альбом станет мультиплатиновым за год. Хочешь играть по своим правилам и петь то, что хочешь? Докажи, что у тебя хватит яиц выстоять перед его стадионами. Брюс кашлянул. — Ниа, ты должна понимать график. Два месяца твоего промо-тура. И сразу, почти без перерыва, три месяца тура Anger Management. Это пять месяцев без единого выходного. Перелеты каждый день, сон в автобусах, саундчеки. Никаких поездок домой. Ты выпадешь из жизни на полгода. Она слушала менеджера, но её мысли уже неслись вперед. Пять месяцев. Пять месяцев легального отсутствия в квартире, где жил Трэвис. Пять месяцев музыки. Пять месяцев рядом с человеком, который видел её насквозь и не просил быть идеальной. — Я согласна, — выпалила она быстрее, чем успела подумать. Дре чуть прищурился. В его глазах мелькнуло подозрение — она согласилась слишком быстро для человека, у которого дома ждет жених. — Подумай хорошо, малая. Ты сорвешь голос, ты сотрешь ноги. Это мясорубка. — Я сказала, что я согласна, Дре. Я хочу делать свою музыку, а не быть говорящей головой для радиостанций. Я вытяну. Дре смотрел на неё несколько секунд. Затем уголок его губ дрогнул в гордой усмешке. Он хлопнул ладонью по столу. — Вот это по-нашему. Брюс, готовь контракты. Техас едет в Европу.

***

Металлический звон молнии на тяжелом чемодане прозвучал в тишине спальни слишком громко. Ниа методично укладывала вещи. Косметички, концертные бра, удобные спортивные костюмы для перелетов, сценические туфли в пыльниках. Она действовала на автомате, сверяясь со списком, составленным её ассистенткой. Трэвис стоял, прислонившись плечом к дверному косяку. На нем были только серые спортивные штаны. Он скрестил мощные руки на груди и наблюдал за тем, как она складывает вещи. Его присутствие ощущалось как тяжелое, грозовое облако, зависшее прямо под потолком. У них всё еще длился «хороший период», но воздух уже начинал искрить. — Три недели на Восточном побережье, — медленно, с легкой издевкой протянул он. — Нью-Йорк, Бостон, Филадельфия. Потом неделя дома и снова улетаешь? Ниа не подняла глаз. Она аккуратно расправила шелковую блузку поверх джинсов. — Это промо-тур, Трэвис. Альбом выходит через несколько дней. Лейбл вложил миллионы в рекламу, я должна отработать каждый цент. Трэвис оттолкнулся от косяка и медленно подошел к кровати. — Не слишком ли много ты на себя берешь, Вирджиния? Я почти забыл, как ты выглядишь по утрам без этого слоя штукатурки от твоих визажистов. Мы живем в одной квартире, а общаемся через сообщения. Она глубоко выдохнула, застегивая вторую молнию на чемодане. Натянула на лицо мягкую, понимающую улыбку, повернулась к нему и положила руки ему на грудь. — Милый, это временно. Ты же знаешь. Это второй альбом. Если он выстрелит, это обеспечит нас. Это закроет ипотеку мамы в Техасе, оплатит учебу Хлои. Это обеспечит наше с тобой будущее, и тогда я смогу выдохнуть и брать меньше работы. Слово «нас» было её главным щитом. Она знала, что уязвляет его мужское эго тем фактом, что оплачивает эту квартиру в Лос-Анджелесе, все счета и ужины. Его зарплаты школьного тренера и персонального инструктора не хватило бы даже на содержание её внедорожника. Ей приходилось постоянно, ювелирно сглаживать эти углы, преподнося свой изнурительный труд как жертву ради «их общего блага». Трэвис посмотрел на неё сверху вниз. Желваки на его скулах дрогнули, но он проглотил свою гордость. — Три недели, значит. — Всего двадцать один день, — она погладила пальцем его ключицу. В её горле застрял ком размером с теннисный мяч. Она лгала. Прямо сейчас, глядя ему в глаза. Она лгала ему в лицо, не говоря ни слова о том, что после этих трех недель дома она пробудет от силы десять дней, а затем уедет в тур с Эминемом на три гребаных месяца. Страх сковал её желудок. Если она скажет ему сейчас, здесь, в закрытой квартире — будет взрыв. Трэвис ненавидел рэперов с её лейбла, а Маршалла он ненавидел с какой-то особой, животной злостью после того случая в коридоре MTV. Она знала, что он не пустит её. Или пустит, но перед этим оставит такие следы, которые не скроет ни один тональный крем. «Я скажу ему по телефону. Из Нью-Йорка. Там он меня не достанет,» — пронеслась в её голове трусливая, но спасительная мысль. — Ладно, — Трэвис выдохнул через нос и обнял её, прижимая к себе. — Но сегодня вечером ты принадлежишь только мне. Никаких телефонов, никаких менеджеров. Идеальная картинка вернулась на место. Они поужинали пастой, которую он заказал из дорогого ресторана. Они смеялись, вспоминая Техас, пили пиво. Ночью, в смятых простынях, Трэвис был страстным, собственническим, но нежным. Он брал то, что считал своим по праву, а Ниа послушно, профессионально играла роль идеальной женщины, глядя в потолок поверх его плеча и считая часы до отъезда. Утром солнце только начало пробиваться сквозь жалюзи. Ниа уже была одета в удобный кашемировый спортивный костюм. Чемоданы стояли у входной двери. Трэвис спал, раскинув руки, его грудь мерно вздымалась. Она тихо подошла к краю кровати, наклонилась и невесомо поцеловала его в колючую щеку. — Пока, — прошептала она в пустоту комнаты. Он не проснулся. Ниа бесшумно вышла в коридор, подхватила ручную кладь и закрыла за собой тяжелую входную дверь. Замок сухо щелкнул. Только оказавшись на заднем сиденье тонированного черного Chevrolet Suburban, который ждал её у подъезда, она смогла сделать первый нормальный, глубокий вдох за последние сутки. Двигатель заурчал, машина плавно отъехала от тротуара, направляясь в аэропорт LAX. Ниа откинула голову на прохладный кожаный подголовник и закрыла глаза. С каждым километром, отдалявшим её от этой квартиры, дышать становилось всё легче.

***

Оглушительный, пронзительный визг сотен подростков, казалось, заставлял вибрировать толстые панорамные окна студии на Таймс-сквер. Нью-Йорк гудел далеко внизу, но здесь, на легендарном шоу Total Request Live на MTV, был свой собственный эпицентр землетрясения. За стеклом, на улице, толпа фанатов держала самодельные плакаты с именем Нии, нарисованным блестящими маркерами. Ниа сидела на высоком барном стуле напротив Карсона Дэйли. На ней были идеально сидящие светлые джинсы-клеш, розовый укороченный топ, открывающий плоский живот, и массивные серебряные серьги-кольца — безупречная униформа поп-иконы 2003 года. Студийные софиты слепили глаза, но она держала осанку, излучая фирменную, теплую южную энергию, за которую её обожала Америка. — ...и мы видим, как твой сингл просто разрывает наш чарт вторую неделю подряд! — Карсон Дэйли улыбнулся своей фирменной телевизионной улыбкой, поворачиваясь к камерам, а затем к Нии. — Твой второй альбом выходит уже через месяц. Чего нам ждать? Больше клубных бэнгеров? Ниа наклонилась к микрофону, профессионально сияя глянцевыми губами. — О, мы приготовили много сюрпризов, Карсон. Мы с Дре провели в студии сотни часов. Там будет классический R&B, будут тяжелые хип-хоп биты, но... я уговорила биг-босса добавить немного Техаса. — Техаса? — Карсон удивленно вскинул брови под одобрительный гул аудитории в студии. — Да. Пара треков с акустической гитарой, кантри-мотивами и очень жесткой подачей. Мои корни. Это то, чем я действительно горжусь. — Доктор Дре продюсирует кантри? Господи, я должен это услышать! — рассмеялся ведущий. — Кстати, о корнях. Вся индустрия сходит с ума от твоего имиджа. Ты поешь с лучшими рэперами планеты, но при этом остаешься хорошей девочкой из баптистской семьи. И у тебя есть тот самый парень из старшей школы. Как Трэвис вообще справляется со всем этим голливудским безумием? Ниа не моргнула. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Рефлекс, отработанный годами страха и дрессировки, сработал безупречно. Она тепло, искренне улыбнулась, глядя прямо в объектив камеры с красным огоньком. — Трэвис — моя скала, Карсон. Эта индустрия может свести с ума, если у тебя нет якоря. А он всегда рядом. Он напоминает мне, кто я такая, и держит меня на земле. Мне очень повезло. Зал взорвался умиленным «Аааа», несколько девчонок в первом ряду захлопали в ладоши. Карсон прижал руку к сердцу. — Это так мило! Настоящая американская история любви. Что ж, мы ждем альбом, а прямо сейчас — премьера клипа... Эти слова на вкус были как пепел. Ниа продолжала улыбаться до тех пор, пока режиссер не крикнул «Снято!», и только тогда её плечи тяжело опустились. Спустя час она сидела на заднем сиденье тонированного Lincoln Navigator, который медленно пробивался сквозь плотный вечерний трафик Манхэттена в сторону её отеля. Она успела смыть тяжелый телевизионный макияж в гримерке и переодеться в огромную серую толстовку и свободные штаны. Гул Таймс-сквер остался позади, в салоне внедорожника было темно, прохладно и тихо, лишь по кожаным сиденьям скользили цветные блики неоновых вывесок. Ниа откинула голову на подголовник, чувствуя себя абсолютно выжатой. В её бездонной сумке на соседнем сиденье раздалась приглушенная вибрация. Ниа тяжело вздохнула. Она знала, что Трэвис смотрел эфир. Она ждала его звонка, чтобы выслушать очередную порцию паранойи: почему ты так посмотрела на ведущего? Почему твой топ был слишком коротким? Она не глядя сунула руку в сумку, выудила серебристый телефон-раскладушку и нажала кнопку ответа, поднося трубку к уху. — Да, Трэв, я уже еду в... — Кто-то из нас ошибся номером, Техас, и я очень надеюсь, что это не я, — раздался в динамике низкий, ленивый, слегка гнусавый голос с характерным детройтским акцентом. Ниа резко выпрямилась. Сонливость как рукой сняло. — Маршалл? — она недоверчиво посмотрела на погасший экран телефона, потом снова прижала его к уху. — Откуда ты звонишь? На фоне раздался знакомый, ритмичный щелчок металлической зажигалки. Затем глубокий вдох. Сквозь динамик пробивался ровный, монотонный гул вентиляции, который Ниа узнала бы из тысячи. — Из твоей каморки, откуда же еще, — спокойно отозвался Эминем. — Слушай, твоя ванильная свеча, которую ты оставила на столе, воняет как дешевый освежитель воздуха. Я чуть не задохнулся. Я её выкинул. Ниа непроизвольно улыбнулась. Напряжение, сковывавшее её шею весь день, начало медленно отпускать. — Какого черта ты делаешь в моей студии? — усмехнулась она, глядя в окно на огни Бродвея. — Скрываюсь от Пола. У меня в кабинете сидит толпа юристов, они обсуждают какие-то бумажки по моему туру. Я сказал, что иду отлить, и сбежал сюда. Здесь тихо. И диван удобный, если убрать твои дурацкие подушки с блестками. — Эй, не трогай мои подушки! И вообще, это вторжение на частную территорию. Я скажу охране, чтобы сменили замок. — Я вышибу дверь, Брукс, — лениво парировал он. — Как Нью-Йорк? Слышал, ты сегодня торговала лицом на MTV. — Торговала, — Ниа подтянула колени к груди, устраиваясь поудобнее на сиденье. Разговаривать с ним из другого конца страны было на удивление легко. В этом не было ни студийного давления, ни взглядов коллег. — Карсон Дэйли всё пытался выведать у меня сплетни. Нью-Йорк громкий. Слишком много людей. Я скучаю по тишине. Маршалл хмыкнул. — Это только начало. Привыкай спать в машинах и есть холодную еду. Через пару месяцев ты забудешь, как выглядит твоя собственная кровать. Он знал о её согласии поехать с ним в Anger Management Tour. И он ни разу не упомянул об этом напрямую, но сейчас в его голосе слышалось какое-то странное, темное удовлетворение от того факта, что она согласилась шагнуть в эту мясорубку вместе с ним. Внезапно в трубке раздался двойной электронный писк. Вторая линия. Ниа рефлекторно отняла телефон от уха и посмотрела на внешний дисплей раскладушки. На маленьком экране мигала надпись: ТРЭВИС. Её сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Желудок скрутило привычным, липким страхом. Не ответить Трэвису, когда он звонит — значило спровоцировать скандал. Это означало многочасовые допросы по возвращении, обвинения, холодную ярость. Невидимый ошейник привычно сдавил горло. — У тебя вторая линия пищит, — констатировал Маршалл в трубке. Его голос стал чуть жестче, подозрительнее. Он всё понял без слов. — Тебе нужно ответить? Ниа смотрела на мигающее имя на экране. Она сидела на заднем сиденье автомобиля в центре Нью-Йорка. Она была одной из самых востребованных певиц в стране. Всего час назад она в прямом эфире на всю Америку назвала Трэвиса своей скалой и идеальным мужчиной. Это была идеальная, глянцевая ложь, которую она сама же и построила. А в трубке дышал человек, который только что бесцеремонно оккупировал её диван, который знал, что она врет, и которому было плевать на её идеальный имидж. И рядом с ним, даже по телефону, она чувствовала себя свободнее, чем в объятиях собственного парня. Мигание экрана стало быстрее. Звонок вот-вот должен был сорваться. Ниа зажмурилась, чувствуя, как по венам разливается холодный, незнакомый ей адреналин бунта. Она находилась за три тысячи миль от Лос-Анджелеса. Трэвис не мог достать её здесь. Большой палец лег на красную кнопку. Сброс. Экран погас. Ниа медленно поднесла телефон обратно к уху. Рука чуть заметно дрожала. — Нет, — её голос прозвучал на удивление твердо и спокойно. — Это никто важный. Наверное, менеджер. В трубке на секунду повисла тишина. Маршалл не был идиотом. Он знал, чьи звонки сбрасывают с такой заминкой и с таким тоном. Раздался еще один щелчок зажигалки. — Никто важный, значит, — повторил он, и в его гнусавом голосе скользнула сытая, кривая ухмылка. — Окей. Так на чем мы остановились? Ах да. Расскажи мне, почему в твоем мини-холодильнике нет ничего, кроме чертовой зеленой воды со вкусом огурца. Ниа рассмеялась, откидывая голову назад. За окном мелькали небоскребы Нью-Йорка, а она, игнорируя десятки пропущенных от Трэвиса, которые наверняка последуют дальше, сидела и обсуждала с самым опасным рэпером Америки содержимое своего холодильника, чувствуя себя абсолютно, преступно счастливой.

***

Мерный, убаюкивающий гул турбин «Боинга» заполнял салон первого класса. Свет был приглушен, большинство пассажиров спали, откинув широкие кожаные кресла. Ниа сидела у иллюминатора, глядя на бескрайнее, усыпанное звездами небо. Рядом на деревянном подлокотнике остывал зеленый чай в фарфоровой чашке. Она чувствовала ту специфическую, тягучую усталость, которая приходит после недель непрерывной работы, когда тело еще функционирует на остатках адреналина, но мозг уже требует отключения. Она потянулась к стойке с прессой, вмонтированной в спинку впереди стоящего кресла, чтобы найти что-нибудь бессмысленное для чтения перед сном. Её пальцы наткнулись на свежий, глянцевый выпуск Rolling Stone. Она вытянула журнал и замерла. С обложки, прямо на неё, смотрел Маршалл. Фотография была черно-белой, контрастной. Он был в простой белой майке, капюшон толстовки откинут назад. Его лицо выглядело изможденным, тени под глазами казались почти черными, а взгляд... взгляд был тем самым — тяжелым, агрессивным, загнанным в угол. Заголовок гласил кричащим красным шрифтом: «СЛИМ ШЕЙДИ НА ГРАНИ: Суды, зависимость и битва за дочь». Ниа включила индивидуальную лампу для чтения. Желтый луч света выхватил страницы из полумрака. Она открыла журнал на заглавном развороте. Статья была безжалостной. Это был не музыкальный обзор, это было вскрытие личной жизни. Журналист смаковал каждую деталь того ада, в котором сейчас жил Маршалл Мэтерс. В тексте описывались бесконечные, грязные судебные тяжбы с Кимберли Скотт за опекунство над их дочерью Хейли. Упоминались недавние аресты Ким за хранение кокаина, описывалась паранойя Маршалла, его проблемы с законом, испытательный срок и тот факт, что он практически не выходит из своей студии или особняка, забаррикадировавшись от прессы, которая буквально ночует на его газоне. Отдельно, жирным шрифтом, были выделены спекуляции таблоидов о его растущей зависимости от рецептурных обезболивающих и снотворных, без которых он больше не мог функционировать. Ниа медленно вела пальцем по строчкам, вчитываясь в сухие абзацы, выстроенные из чужой боли. Она смотрела на фотографии папарацци, где Маршалл, закрывая лицо рукой, пробирается сквозь толпу репортеров у здания суда. И внезапно её накрыло очень четким, отрезвляющим пониманием. В их странной студийной связи был колоссальный перекос. Маршалл знал о её демонах всё. Он видел её насквозь. Он читал её страх перед Трэвисом, он замечал её синяки, он вскрывал её комплексы идеальной девочки за пару едких фраз. Он пробирался ей в голову без стука. А она... она не знала о нем почти ничего настоящего. Он никогда не говорил с ней о Ким. Ни разу не упомянул дочь. Не жаловался на суды или прессу. Он приходил в её душную каморку, падал на облезлый диван, ел китайскую лапшу, смеялся над её техасским акцентом и вел себя так, будто за пределами этой комнаты у него нет никакой жизни. Она вдруг поняла, почему он так отчаянно цеплялся за её общество. В её каморке он прятался от реальности, в которой его потрошили на глазах у всего мира. Его жизнь была разрушена публично. Его клетка была прозрачной. А её клетка была мягкой, невидимой, запертой изнутри Трэвисом. Они оба были в ловушке. Ниа закрыла журнал, отложила его на соседнее пустующее кресло и выключила лампу. Остаток полета она смотрела в иллюминатор, и перед глазами стоял его бледный профиль в свете монитора.

***

Жаркий, влажный техасский воздух ударил в лицо, как только Ниа шагнула из кондиционированного рукава в терминал аэропорта. Даллас встретил её духотой и гулом. Но настоящий хаос ждал её в зоне прилета. Техас любил своих. Для этого консервативного, гордого штата Вирджиния Брукс была не просто поп-звездой, она была «нашей девочкой», которая покорила Голливуд. Как только раздвижные стеклянные двери открылись, на Нию обрушилась стена звука. Сотни людей стояли за ограждениями. Визг фанатов смешался с щелканьем десятков камер местных папарацци и репортеров. Воздух взорвался вспышками. Вверх взмыли плакаты: «С возвращением домой, Ниа!», «Техас любит тебя!». Двое массивных телохранителей, летевших с ней, мгновенно взяли её в «коробочку», прокладывая путь сквозь бурлящую толпу к выходу, где их уже ждали черные тонированные машины. Ниа натянула на лицо профессиональную улыбку. Она махала рукой, стараясь не останавливаться, выкрикивая дежурные слова благодарности. Свет вспышек слепил глаза, гул закладывал уши. Она почти дошла до выхода, когда её взгляд, профессионально сканирующий толпу, вдруг зацепился за знакомые лица у самой стеклянной стены, в стороне от основного фанатского безумия. Её мама стояла там в строгом, аккуратном темно-синем платье, прижимая к груди сумочку так крепко, словно её вот-вот могли украсть. На её лице читалась смесь гордости и явного неодобрения всего этого шума. Рядом с ней, подпрыгивая на месте от нетерпения и размахивая руками, стояла Хлоя в широких джинсах и яркой майке. Ниа резко остановилась. Телохранитель, шедший позади, едва не врезался в неё. — Маркус, стой, — она схватила начальника охраны за рукав пиджака и указала пальцем в сторону колонны. — Вон там. Женщина в синем и девушка рядом с ней. Это моя семья. Проведите их к машине, пожалуйста. Маркус кивнул, что-то рявкнул в микрофон на запястье, и второй охранник, словно ледокол, двинулся сквозь толпу, раздвигая людей мощными плечами. Через пару минут Ниа уже сидела на заднем сиденье прохладного Suburban, когда тяжелая дверь распахнулась, и внутрь, задыхаясь от смеха и восторга, влетела Хлоя, а за ней, степенно и с достоинством, забралась мама. Дверь с глухим стуком закрылась, отсекая крики фанатов и шум аэропорта. В салоне повисла оглушительная, интимная тишина. — Господи, Ниа! — Хлоя бросилась ей на шею, сжимая в удушающих объятиях. От сестры пахло фруктовым блеском для губ и цветочным парфюмом. — Ты видела сколько там людей?! Ты как гребаный президент! — Хлоя, следи за языком, — тут же одернула её мать, хотя её голос дрогнул. Ниа обняла сестру, зарываясь носом в её волосы, а затем потянулась к матери. Элеонор Брукс обняла старшую дочь крепко, по-настоящему. В её объятиях пахло домом, чистотой и мазью от радикулита. Когда они отстранились, Элеонор внимательно, сканирующим взглядом, оглядела лицо Нии. Её глаза сузились. — Ты бледная, как смерть, Вирджиния. И худая. Под этими твоими джинсами одни кости. Эти калифорнийские продюсеры тебя вообще не кормят? Ниа рассмеялась, откидываясь на спинку сиденья. Это было именно то, чего ей так не хватало. Никакого пиетета перед звездой. — Мам, это предтурная диета. Камера прибавляет пять килограммов, ты же знаешь. — Камера прибавляет, а ветер унесет, — безапелляционно заявила мать, поправляя воротник своего платья. — Я наготовила запеканки и нажарила курицы. И только попробуй сказать мне про диету в моем доме. Твой отец бы с ума сошел, увидев, во что ты превратилась. Упоминание отца кольнуло где-то под ребрами, но это была светлая грусть. Машина плавно выехала на шоссе, набирая скорость. Хлоя без умолку трещала про своих подружек, про парней в колледже, про то, как все в её кампусе ждут выход альбома. Элеонор время от времени вставляла строгие комментарии, расспрашивая о том, ходит ли Ниа в церковь в Лос-Анджелесе. Ниа слушала их, улыбаясь, глядя на проносящиеся за тонированным окном пыльные техасские пейзажи, знакомые с самого детства. Здесь она не была ни глянцевой R&B-принцессой, ни жертвой тирана-жениха, ни тайной подругой самого известного рэпера страны. Здесь она снова была Вирджинией Брукс. Девочкой, которая вернулась домой. И этот дом был единственным местом на земле, где ей не нужно было носить броню. Впереди было несколько дней тишины, и она собиралась впитать их в себя до последней капли, прежде чем вернуться в мясорубку. Утро в Далласе началось не с пронзительного звонка будильника и не с вибрации пейджера от менеджера, а с запаха, который мгновенно, как машина времени, отбросил Нию на десять лет назад. Снизу, из кухни, поднимался густой, плотный, абсолютно запрещенный в Лос-Анджелесе аромат жирного жареного бекона, горячих домашних бисквитов, сливочного масла и сладкой кукурузной каши. Ниа открыла глаза. Она лежала в своей старой детской спальне. Знакомые обои в мелкий цветочек, выцветшие постеры R&B-групп девяностых на дверце шкафа, стопка старых школьных учебников на полке. Здесь не было ни платиновых дисков, ни камер, ни стилистов. Здесь было безопасно. Она потянулась под легким одеялом, чувствуя, как мышцы, измученные танцами и перелетами, наконец-то расслабляются. Натянув безразмерную старую футболку с логотипом местной футбольной команды, она босиком спустилась по деревянной лестнице, которая скрипела ровно на тех же ступеньках, что и в её детстве. В кухне вовсю кипела жизнь. Элеонор Брукс, повязав поверх домашнего платья цветастый фартук, ловко переворачивала лопаткой шипящий бекон на чугунной сковородке. Хлоя сидела за круглым деревянным столом, поджав под себя одну ногу, и запивала тост огромным стаканом апельсинового сока, листая какой-то глянцевый журнал. — Доброе утро, спящая красавица, — пробормотала Хлоя с набитым ртом, перевернув страницу. — Я думала, ты проспишь до обеда. — Доброе, — Ниа сладко зевнула, плюхнувшись на стул рядом с сестрой. Мама тут же развернулась от плиты. В её руках была огромная, подозрительно тяжелая тарелка. С глухим стуком она опустилась прямо перед Нией. На ней возвышалась гора углеводов и жиров: три куска блестящего бекона, яичница из трех яиц, два пухлых домашних бисквита, щедро политых густой мясной подливкой. — Мам... — Ниа в ужасе округлила глаза. — Я же говорила тебе про диету. Мой стилист меня убьет. Я не влезу ни в один сценический костюм. — Пусть твой стилист приедет в Техас, и я скажу ему всё, что думаю о его диетах, — безапелляционно заявила Элеонор, наливая дочери большую кружку черного кофе. — Ешь, Вирджиния. У тебя ключицы торчат так, что ими можно бумагу резать. Пока ты под моей крышей, ты будешь нормально питаться. Ниа посмотрела на сестру, ища поддержки, но Хлоя лишь пожала плечами и усмехнулась. Ниа вздохнула, взяла вилку и отломила кусок бисквита с подливкой. Вкус был настолько потрясающим, домашним и насыщенным, что она невольно замычала от удовольствия. К черту стилистов. К черту калифорнийский шпинат. За завтраком они болтали обо всем на свете. О том, как протекает крыша над гаражом, о новом парне Хлои, который учится на автомеханика, о соседке миссис Гейбл, которая снова выиграла конкурс на лучший вишневый пирог на городской ярмарке. Голливуд с его миллионными контрактами и скандалами казался выдумкой, параллельной вселенной, которая не имела к этой залитой солнцем кухне никакого отношения. После завтрака Ниа решила прогуляться. Одной. Без телохранителей, без темных очков в пол-лица и без оглядки на папарацци. Она шла по тихим, залитым солнцем улицам своего родного района. Воздух пах свежескошенной травой, влажной землей после работы спринклеров и разогретым асфальтом. Огромные раскидистые дубы бросали на тротуары спасительную тень. На подъездных дорожках стояли старые, надежные пикапы. Никто не бросался к ней с криками, никто не совал в лицо камеры. — Эй, Вирджиния! — раздался хриплый голос. Ниа обернулась. Пожилой мистер Хендерсон, сосед, у которого она в детстве воровала с деревьев персики, стоял на своей лужайке, опираясь на газонокосилку. На нем была выцветшая бейсболка и клетчатая рубашка. — Привет, мистер Хендерсон! — она искренне замахала рукой. — Видел тебя на той неделе по телевизору! Гордимся тобой, девочка! Задай там всем жару! — крикнул он, поднимая вверх мозолистую руку. — Обязательно! Передавайте привет миссис Хендерсон! Она шла дальше, и её грудь расширялась от глубоких, спокойных вдохов. Здесь она не была звездой. Она была «девочкой Брукс с соседней улицы, которая хорошо поет». И это невероятно заземляло. Её конечной целью был небольшой, аккуратный дом с широкой крытой верандой, выкрашенной в белый цвет. На веранде, в плетеном кресле-качалке, сидела её бабушка, Глория. Это была женщина, высеченная из техасского кремня. Несмотря на свои шестьдесят с хвостиком, Глория носила ярко-красную помаду, её седые волосы были безупречно уложены в высокую прическу, а на шее блестели крупные бусы. В одной руке она держала высокий запотевший стакан со сладким чаем (и, Ниа была уверена, с изрядной долей бурбона), а в другой дымилась тонкая сигарета. — Ну надо же, посмотрите, кто соизволил спуститься к нам с голливудских небес, — скрипучим, но полным скрытой теплоты голосом протянула бабушка, выпуская струйку сизого дыма. — Сама MTV-принцесса. — Бабуля! — Ниа взлетела по ступенькам и крепко обняла её, не обращая внимания на дым. От Глории пахло цветочным парфюмом, табаком и лаком для волос. — Осторожнее, не помни мне блузку, я её только отгладила, — проворчала она, но обняла внучку в ответ с невероятной силой. — Садись. Выглядишь так, будто тебя прогнали через стиральную машину на максимальных оборотах. Ниа со смехом опустилась в соседнее плетеное кресло. — Мама сказала то же самое. — Элеонор всегда драматизирует, но в кои-то веки она права, — Глория затянулась сигаретой и прищурилась, разглядывая Нию. — И что это за рваные штаны? В Калифорнии закончились нормальные нитки? Выглядишь как оборванка. Твои миллионы тебе фальшивыми купюрами выдают? — Бабушка, это мода такая. За них заплатили бешеные деньги, — рассмеялась Ниа. Спорить с Глорией о моде было бесполезно. — Бешеные деньги за дырки на коленях. Мир окончательно сошел с ума, — констатировала пожилая женщина, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. — Ну, рассказывай. Что там твои гангстеры? Я видела тебя в журнале с этим... как его... Доктор Дре? Он вообще настоящий врач? Если я покажу ему свою спину, он выпишет мне рецепт на нормальные обезболивающие или только рэп мне почитает? Ниа откинула голову назад и расхохоталась так громко, что с соседнего куста взлетела стайка воробьев. — Нет, бабуля, он не настоящий врач. Он продюсер. И он очень хороший человек. Он заботится обо мне. — Ну-ну. Посмотрю я на его заботу, когда он заставляет тебя скакать по сцене в нижнем белье, — фыркнула Глория, отпивая свой чай. — А где твой шкаф? Ниа непонимающе моргнула. — Какой шкаф? — Я про Трэвиса. Твоего ручного футболиста. Почему он не приехал с тобой? Не влез в багажный отсек самолета? Улыбка Нии на секунду дрогнула, но она быстро взяла себя в руки. — У него работа, бабуль. У него свои клиенты в спортзале, он не может бросить всё и полететь со мной по первому зову. — Работа, — скептически протянула Глория, и её проницательные, выцветшие от времени глаза на секунду стали очень цепкими и острыми. — Знаешь, Вирджиния... я наблюдала за вами, когда вы приезжали на Рождество. Он хороший парень. Плечи широкие, улыбается красиво, маме твоей дверь открывает. Она сделала паузу, медленно затушила сигарету о край пепельницы и посмотрела прямо в глаза внучке. — Но он держится за тебя так, словно ты — спасательный круг, а он тонет. Мужчина, который держит женщину слишком крепко, не защищает её. Он просто боится, что если он ослабит хватку, она поймет, что прекрасно умеет ходить сама, и уйдет. В груди у Нии похолодело. Бабушка сидела в тысячах миль от Лос-Анджелеса, она не видела ни синяков, ни скандалов, ни сцен ревности. Но своим острым, жизненным чутьем она вскрыла самую суть Трэвиса одним точным, болезненным ударом. Ниа нервно сглотнула и натянула на лицо беспечную улыбку, отмахиваясь. — Бабуль, ты придумываешь. Он просто заботится обо мне. Индустрия сложная, он переживает... — Ага. Переживает, — Глория не стала давить. Она знала, когда нужно отступить. Она потянулась за стаканом. — Ну, раз так, пусть переживает дальше в своей Калифорнии. А мы с тобой сейчас пойдем на кухню. Я испекла персиковый коблер, и если ты мне скажешь хоть слово про диету, я отшлепаю тебя кухонным полотенцем, как в детстве. Ниа с облегчением выдохнула. — Коблер? Ради этого я готова пожертвовать карьерой. Они обедали на маленькой кухне, обсуждая городские новости, ругая правительство и смеясь над старыми семейными историями. Техасское солнце мягко светило сквозь занавески. Ниа ела сладкий, горячий персиковый пирог и чувствовала, как её душа, истерзанная калифорнийскими софитами и паранойей Трэвиса, медленно, по кусочкам, собирается обратно в единое целое. Она была дома. И ей было так хорошо, что мысль о возвращении в Лос-Анджелес отзывалась почти физической болью. Но впереди был вечер. И ей еще предстоял самый важный, самый личный разговор в этом городе. Разговор с тем, кого уже не было рядом.

***

Тяжелая, изматывающая техасская жара начала спадать только к вечеру, уступая место густым, теплым сумеркам. Небо над Далласом окрасилось в глубокие оттенки фиолетового и жженого оранжевого, а в высокой сухой траве затянули свою непрерывную, звенящую песню цикады. Воздух пах остывающей пылью и скошенной зеленью. Тихое, старое кладбище на окраине города утопало в тенях раскидистых дубов. Гравий мягко шуршал под ногами. Ниа, Элеонор и Хлоя стояли перед скромной, но ухоженной плитой из темного гранита. Золотистые буквы, глубоко выбитые в камне, складывались в имя: Уильям Брукс. Ниже — даты жизни и простая эпитафия: «Любящий муж, отец и человек слова». Хлоя опустилась на корточки и бережно положила у основания памятника небольшой букет желтых роз — любимых цветов отца. Она поправила стебли и выпрямилась, шмыгнув носом. Элеонор стояла прямо, сцепив руки в замок перед собой. Она смотрела на плиту с тихой, нерушимой достоинством любовью, которую умеют нести в себе только женщины Юга. — Ну вот, Билли, — негромко произнесла Элеонор, и в вечерней тишине её голос прозвучал особенно отчетливо. — Мы пришли. И мы в порядке. Девочки выросли красавицами. Хлоя сдала все экзамены почти на отлично, представляешь? А наша Вирджиния... — Элеонор перевела взгляд на старшую дочь, и в её глазах блеснули слезы. — Она всё сделала, как ты учил. Твоя дочь — звезда. Она оплатила дом, она бережет нас. Ты бы лопнул от гордости, если бы увидел её по телевизору. — Он бы точно попытался позвонить на радиостанцию и заказать твою песню, даже если бы не дозвонился, — попыталась пошутить Хлоя, смахивая слезу со щеки. Ниа стояла между ними, засунув руки в карманы джинсов. Она слабо улыбнулась, глядя на выбитое имя. Горло сдавило таким плотным, болезненным комом, что дышать стало тяжело. Элеонор всё поняла без слов. Материнское чутье подсказало ей, что прямо сейчас Ние не нужна ни гордость семьи, ни присутствие свидетелей. Она мягко взяла Хлою за локоть. — Пойдем, милая. Подождем твою сестру в машине. Пусть они поговорят. Они развернулись и неспешно пошли по гравийной дорожке. Ниа слушала, как удаляются их шаги, пока не хлопнула тяжелая дверца внедорожника где-то за воротами кладбища. Она осталась абсолютно одна. Только сейчас, когда никто не смотрел, идеальная осанка Нии сломалась. Её плечи опустились, словно с них сняли невидимый корсет. Она не стала заботиться о чистоте светлых джинсов — просто медленно опустилась на колени прямо на теплую землю перед плитой. Она протянула руку и провела подушечками пальцев по шершавому, остывающему граниту, обводя контуры букв в имени отца. Камень был твердым и безжизненным, но для неё он был единственным настоящим якорем. — Привет, пап, — её голос сорвался на шепот, прозвучав жалко и хрипло. Она прочистила горло и начала говорить вслух, зная, что кроме дубов и цикад её никто не услышит. — Мама права. Я сделала это. Мой второй альбом выходит через пару недель. И знаешь что? Я заставила их включить туда треки с акустической гитарой, под которую мы с тобой возились в гараже. Ты бы умер со смеху, если бы увидел, как эти калифорнийские продюсеры в дорогих костюмах пытаются понять, как сводить ритм Джонни Кэша и Тупака в один бит. Она грустно усмехнулась, продолжая гладить холодный камень. — Я сдержала слово, пап. Я забочусь о них. Хлоя учится в лучшем университете штата, у мамы почти закрыта ипотека, и ей больше не нужно брать дополнительные смены. Они в безопасности. Никто к ним не притронется. Я всё держу под контролем. Её рука замерла на граните. Улыбка медленно сползла с лица, обнажая ту самую черную, парализующую пустоту, которую недавно разглядел Маршалл. — Но боже мой... как же мне страшно, пап, — выдохнула Ниа, и из её глаз сорвалась первая горячая слеза, оставив мокрую дорожку на щеке. Она больше не сдерживала себя. Она придвинулась ближе к плите, обхватив плечи руками, словно пытаясь защититься от холода, которого не было. — Мне так страшно, — повторила она, и её голос задрожал. — Я устала быть сильной. Я устала быть идеальной для всех вокруг. Ты учил меня выбирать надежных мужчин. Тех, за кем как за каменной стеной. Я выбрала Трэвиса. Вы же все его любили, правда, еще когда мы бегали по двору? Он идеальный на бумаге. Гордость школы. Но эта стена... она сужается. Она давит меня так, что я не могу дышать. Я пытаюсь быть хорошей женщиной, но я боюсь возвращаться домой. Я прячусь от него на студии, я выдумываю дела, лишь бы не оставаться с ним один на один, потому что я не знаю, что разозлит его в следующий раз. Она зажмурилась, и слезы покатились по лицу быстрее. — А самое паршивое, пап... Самое страшное — это то, что единственный человек, с которым я чувствую себя живой, это абсолютный, разрушительный хаос. Он наркоман. Он безумец, у которого столько проблем с законом, что я даже не хочу об этом думать. Он полная противоположность всему, чему ты меня учил. Он — тьма. Но когда я рядом с ним, я не задыхаюсь. Он видит меня. И он не просит меня улыбаться, когда мне хочется кричать. Я согласилась поехать с ним в тур на три месяца, просто чтобы сбежать из своей идеальной жизни. Какая же я жалкая. Ниа опустила голову, прижавшись влажным, горячим лбом прямо к прохладному граниту плиты. — Ты сказал мне быть сильной. Ты сказал мне защищать семью, — прошептала она в камень. — Но кто защитит меня? Я разваливаюсь на куски, пап. Я так боюсь, что однажды я просто не смогу встать и собрать себя обратно. Тишина кладбища не дала ей ответа. Лишь ветер зашуршал в кронах старых деревьев, мягко коснувшись её растрепанных волос, словно невидимая рука. Она просидела так еще несколько минут, позволяя себе эту слабость. Позволяя слезам вымыть хотя бы часть напряжения, накопившегося за эти долгие, душные месяцы в Лос-Анджелесе. Она плакала тихо, без всхлипов, просто отдавая свою боль единственному человеку, который мог принять её без осуждения. Наконец, когда небо окончательно потемнело, Ниа сделала глубокий, судорожный вдох. Она медленно отстранилась от плиты. Вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладони, размазав остатки туши. Она поднялась на ноги и отряхнула колени джинсов от сухой земли. — Я справлюсь, — твердо сказала она камню, и в её голосе снова зазвучал тот самый стальной, выкованный из техасского железа стержень. — Ты сказал мне стрелять, и я буду стрелять. Я выберусь из этого. Я всё решу. Я обещаю тебе. Она в последний раз коснулась пальцами имени на граните. Затем надела на лицо огромные солнцезащитные очки, скрывая опухшие, покрасневшие глаза даже в сумерках. Маска идеальной, неуязвимой Нии Брукс вернулась на свое место, защелкнувшись на все замки. Она развернулась и зашагала по гравийной дорожке в сторону ворот, где её ждала машина. Ей предстояло вернуться в Голливуд, в свою золотую клетку, даже не подозревая о том, какой капкан уже приготовил для неё Трэвис в их пустой, идеальной квартире.

***

Перелет из Далласа в Лос-Анджелес вымотал Нию окончательно. Когда самолет коснулся посадочной полосы аэропорта LAX, за окном уже сгустилась ночь. Город ангелов встретил её привычной духотой, запахом авиационного топлива и бесконечным морем огней. В зоне прилета было на удивление спокойно. Трэвис ждал её у выхода из терминала. Он стоял у своего массивного черного пикапа, одетый в простую белую футболку, выгодно подчеркивающую рельеф грудных мышц, и темные джинсы. Увидев Нию, он расплылся в широкой, по-настоящему теплой улыбке. В этой улыбке не было ни капли той пассивной агрессии, с которой он провожал её несколько дней назад. — Иди сюда, путешественница, — он шагнул навстречу, мягко забрал из её рук тяжелую дорожную сумку и притянул к себе, целуя в макушку. — Я скучал. Квартира без тебя кажется пустой. Ниа уткнулась носом в его плечо. От него пахло знакомым лосьоном после бритья и чистым хлопком. — Я тоже скучала, Трэв. Я так устала. Хочу просто принять душ и проспать сутки. Он заботливо открыл перед ней пассажирскую дверь. — Твое желание — закон. Поехали домой. Всю дорогу до их квартиры Ниа боролась со сном, откинув голову на подголовник. Трэвис вел машину на удивление плавно, не ругаясь на подрезающих его водителей, как он это делал обычно. Он включил тихий джаз на магнитоле и время от времени поглаживал её колено своей большой теплой ладонью. Ниа смотрела на мелькающие за окном пальмы и чувствовала, как в животе затягивается тугой, липкий узел тревоги. Трэвис был слишком идеальным. Слишком спокойным. Она знала, что ей предстоит разговор о трехмесячном туре с Маршаллом. И этот идеальный фасад мог рухнуть в любую секунду, погребя её под обломками. «Только не сегодня, — молилась она про себя. — Пожалуйста, пусть сегодня будет просто тихий вечер». Пикап въехал на подземную парковку их комплекса. Они поднялись на лифте на свой этаж. В коридоре было тихо и прохладно. Трэвис вставил ключ в замок, повернул его, но дверь открывать не стал. Он вдруг шагнул к Ние и мягко, но настойчиво закрыл её глаза своей широкой ладонью. — Милый? Ты чего? — она нервно рассмеялась, инстинктивно вскинув руки. Темнота всегда её пугала, особенно рядом с ним. — Тс-с. Доверься мне. У меня для тебя сюрприз в честь возвращения домой. И в честь выхода альбома. Шагай вперед, я тебя держу. Замок щелкнул. Трэвис подтолкнул её в спину, направляя внутрь квартиры. Ниа сделала несколько неуверенных шагов по паркету прихожей. Воздух в их гостиной изменился. Он был густым, тяжелым, перенасыщенным. Пахло не привычным кондиционированным озоном, а чем-то удушливо-сладким. Запах был настолько плотным, что слегка кружилась голова. Сотни, тысячи роз. — Открывай, — мягко скомандовал Трэвис, убирая ладонь с её лица. Ниа распахнула глаза. Сумка выскользнула из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол. Верхний свет в их минималистичной гостиной с широкими окнами был выключен. Пространство освещалось лишь дрожащим, теплым золотистым светом. Повсюду — на журнальных столиках, на подоконниках, на полках — горели десятки толстых восковых свечей. А пол... Идеальный, светлый паркет, который Трэвис всегда был натерт до блеска, сейчас не было видно. От самой прихожей и до центра гостиной вела широкая, густая дорожка из темно-бордовых лепестков роз. Они устилали пол плотным ковром, в полумраке напоминая застывшие капли крови. В углах комнаты стояли гигантские, неподъемные корзины с сотнями таких же бордовых бутонов. Всё это выглядело как ожившая сцена из самой романтичной голливудской мелодрамы. Любая девушка на месте Нии сейчас завизжала бы от восторга, закрыв рот руками. Но Ниа замерла, не в силах сделать ни единого вдоха. Этот запах роз, этот дрожащий свет свечей, эта идеальная, отрепетированная картинка — всё это давило на неё многотонным прессом. Кислород в комнате будто выгорел. Трэвис обошел её, встав прямо в центре лепесткового ковра. На его лице играла та самая улыбка победителя, с которой он когда-то забивал решающие тачдауны. Улыбка человека, который берет свое. Он смотрел на неё немигающим, темным, горящим взглядом. В этом взгляде была любовь, да. Но это была больная, собственническая любовь. Любовь к красивой вещи, которую нужно было срочно заклеймить, пока до неё не добрались чужие руки. После того случая с фанатками в кафе, он понял, что его техасская девочка скоро станет мировой иконой. И он решил сыграть на опережение. Трэвис медленно, не разрывая зрительного контакта, опустился на одно колено прямо в море бордовых лепестков. Сердце Нии остановилось. Мир вокруг начал стремительно терять четкость. Звук машин за панорамными окнами исчез, заменившись глухим, нарастающим белым шумом в ушах. Ей казалось, что она погружается под воду. Глубоко, на самое дно. Трэвис засунул руку в карман джинс и достал квадратную бархатную коробочку глубокого синего цвета. Крышка щелкнула, открываясь. В свете свечей ослепительно, почти агрессивно сверкнул бриллиант идеальной огранки. Губы Трэвиса шевелились. Он говорил самые правильные, заученные слова. Ниа видела, как двигается его челюсть, но звук долетал до неё кусками, пробиваясь сквозь водяную толщу паники. «...с того самого дня в девятом классе...» «...моя крепость, моя путеводная звезда...» «...никто и никогда не будет любить тебя так, как я, и не будет защищать тебя так, как я...» «...сделай меня самым счастливым мужчиной...» Он смотрел на неё снизу вверх, ожидая ответа. Ниа стояла неподвижно. В её голове, словно на быстрой перемотке, проносились обрывки мыслей. Если она скажет «нет»... Если она скажет «мне нужно подумать»... Прямо здесь, среди этих свечей и роз, на которые он потратил целое состояние, уязвив свое гигантское эго. Взрыв будет апокалиптическим. Свечи полетят в стены. Он разорвет эту квартиру на части. Он разорвет её на части. Это будет не просто синяк на бедре. Это будет бойня. Но если она скажет «да»... Она смотрела на сверкающий камень в бархатной коробочке, и видела не кольцо. Она видела тяжелый, отлитый из стали амбарный замок. Она видела, как захлопывается дверь её золотой клетки. Навсегда. С этого момента не будет никаких «просто ссор». Будет официальный статус. Собственность Трэвиса Миллера. И она никогда не сможет объяснить прессе, Дре или маме, почему ушла от человека, который сделал ей такое сказочное предложение. Ловушка захлопнулась. Идеальный капкан, выстланный розами. — Вирджиния? — голос Трэвиса прорвался сквозь белый шум. В его тоне появились первые, едва уловимые нотки нетерпения и металла. Улыбка слегка напряглась. — Ты выйдешь за меня? Рефлекс идеальной жертвы сработал быстрее, чем разум. Мышцы лица, привыкшие носить маски, натянулись в ослепительную, дрожащую улыбку. По щекам покатились слезы — и Трэвис, конечно же, принял их за слезы безмерного женского счастья. — Да, — прошептала она пересохшими губами. Голос сорвался. — Да, Трэвис. Боже мой, конечно да. Лицо Трэвиса озарилось абсолютным, хищным триумфом. Он резко поднялся с колен, взял её левую руку в свою огромную горячую ладонь. Его пальцы были твердыми, не терпящими возражений. Он вынул кольцо из бархатной щели и медленно, с легким нажимом, надвинул холодный платиновый ободок на её безымянный палец. Металл скользнул по коже, и в ту секунду, когда кольцо село на место, Ниа физически почувствовала тяжесть настоящих наручников. Трэвис рывком притянул её к себе, отрывая от земли. Он закружил её по комнате, сминая кроссовками лепестки роз, и впился в её губы поцелуем — жестким, властным, не оставляющим ей права на собственное дыхание. Ниа обняла его за шею, вцепившись пальцами в его футболку. Она открыла глаза, глядя поверх его плеча на окно, за которым мерцали миллионы огней Лос-Анджелеса. Город, который должен был стать её мечтой, сейчас казался декорацией к её личной тюрьме. Крупная, неконтролируемая дрожь била её тело. Трэвис гладил её по спине, шепча в волосы о том, как сильно он её любит, уверенный, что его невеста дрожит от избытка чувств. Но Ниа дрожала от чистого, ледяного, первобытного ужаса. Она стояла в центре усыпанной цветами гостиной, с бриллиантом на пальце, и понимала, что прямо сейчас, ответив «да», она собственными руками заколотила последний гвоздь в крышку своего гроба. И самое страшное — ей всё равно придется сказать ему про тур с Маршаллом. И теперь, в статусе жениха, его права на неё стали абсолютными.