Behind the Platinum

Монотонный, утробный гул мощного дизельного двигателя вибрировал прямо под полом тесной каюты, отдаваясь дрожью в ребрах. Это была уже третья поездка подряд, которую Ниа проводила не в шумном, пропахшем травкой и пиццей флагманском автобусе Anger Management, а здесь — в тихом трейлере для технического персонала и бэк-вокалистов. Она заперлась в крошечной спальне, размером чуть больше обувной коробки, отмахнувшись от недоуменных взглядов парней из D12 дежурной, фальшиво-бодрой фразой: «Мальчики, я вас обожаю, но на меня накатило сумасшедшее вдохновение. Мне нужна тишина, чтобы дописать пару текстов, иначе Дре снимет с меня скальп!». Они поверили. Индустрия приучила их к тому, что творческие закидоны — это нормально. Никто из них не догадывался, что блокнот Нии, валяющийся сейчас на узкой койке, девственно чист, а сама она прячется здесь, потому что её психика просто перестала справляться. Она физически не могла заставить себя зайти в тот автобус и посмотреть в глаза Маршаллу после той ночи в Детройте. После того, как он познакомил её со своей дочерью, а через час сорвался по первому звонку к бывшей жене, оставив Нию захлебываться от ревности и чувства собственной ничтожности. Ниа сидела на краю койки перед микроскопическим, мутным зеркалом, вмонтированным в дверцу шкафчика. Тусклая желтая лампа безжалостно подсвечивала её лицо. Она выглядела как тень самой себя. Кожа приобрела сероватый оттенок, скулы заострились так, что о них, казалось, можно было порезаться. Но хуже всего были глаза. Под ними залегли глубокие, фиолетовые тени, а белки были испещрены красными капиллярами от хронического недосыпа и круглосуточных, беззвучных рыданий. Она запрокинула голову и дрожащими пальцами выдавила в каждый глаз по две капли от красноты. Жидкость обожгла слизистую, Ниа тихо, сдавленно зашипела сквозь стиснутые зубы и быстро заморгала. Затем она открыла баночку с самым плотным, сценическим консилером от MAC и начала методично, слой за слоем, вбивать его подушечками пальцев в кожу под глазами. Ей приходилось наносить этот тяжелый грим не для выхода на сцену или под вспышки папарацци. Ей приходилось делать это просто для того, чтобы выйти в коридор автобуса налить себе воды и не напугать техников своим видом. Вся её жизнь превратилась в один непрерывный, изматывающий спектакль. Она отложила консилер, опустила голову на сложенные на коленях руки и закрыла глаза. Вчера вечером, когда они только выехали из Детройта, ей позвонила мама. Этот разговор до сих пор пульсировал в её голове, как открытая рана. — Вирджиния? Милая, у тебя такой хриплый голос, — голос Элеонор Брукс в трубке звучал обеспокоенно, с теплой, техасской интонацией, от которой у Нии мгновенно защипало в носу. — Всё хорошо, мам. Просто... просто связки устали. У нас каждый день концерты, кондиционеры в автобусах сушат воздух, — Ниа лгала, глотая слезы, сидя в этой самой темной каюте, обхватив колени свободной рукой. — Ты пьешь тот чай с медом и лимоном, рецепт которого я тебе давала? Только не говори мне, что ты снова сидишь на своей калифорнийской траве вместо нормальной еды! — Пью, мам. Обещаю. У меня всё отлично. Тур просто невероятный. Как вы там? Как Хлоя? И мама начала рассказывать. Она говорила о простых, земных, настоящих вещах. О том, что крышу над гаражом наконец-то починили. И о Хлое. Младшая сестра Нии продолжала встречаться с Томми — тем самым парнем, который учился на автомеханика. — Ох, Ниа, видела бы ты их, — мама тихо, по-доброму рассмеялась в трубку. — Он заехал за ней вчера после смены. Руки по локоть в машинном масле, на щеке мазут, но улыбается так, что слепит! Привез ей букет каких-то полевых ромашек, купленных на заправке. А Хлоя... она светится, Вирджиния. Они сидели на крыльце, ели дешевое мороженое из супермаркета и смеялись так громко, что миссис Гейбл из дома напротив выглядывала в окно. В этом мальчике нет ни цента за душой, но он смотрит на твою сестру так, словно она королева Англии. Я так за неё спокойна. Ниа слушала это, вцепившись пальцами в край матраса. Она смотрела на свою левую руку. На безупречный бриллиант, который стоил больше, чем вся автомастерская, где работал Томми. Она думала о Трэвисе, который дарил ей розы тысячами, покупал ей бриллианты, а затем готов был разнести квартиру и уничтожить её морально за «неправильный» взгляд в сторону другого мужчины. Она думала о Маршалле. О его тяжелом взгляде, о его дочери с ромашковым шампунем, о его поцелуях, от которых земля уходила из-под ног... и о том, что прямо сейчас он, скорее всего, кричит на свою бывшую жену в такой же каюте автобуса, потому что их связывает та самая больная, разрушительная пуповина, которую никто не в силах перерезать. Её сестра сидела на крыльце с чумазым механиком и была абсолютно, кристально счастлива. А Ниа, суперзвезда, чье лицо смотрело с обложек Rolling Stone, сидела в темной кладовке автобуса, богатая, знаменитая и мертвая внутри. — Давай помолимся перед сном, милая, — предложила мама, не подозревая, какая буря бушует в душе её старшей дочери. И Ниа послушно склонила голову. Она слушала, как мама произносит знакомые с детства слова: — Господи, благослови нашу Вирджинию. Защити её от лукавого, дай ей сил на её пути. Пусть её сердце остается чистым, а помыслы — светлыми. Храни её жениха Трэвиса, дай им мудрости построить крепкую, праведную семью... Каждое слово молитвы было как удар хлыстом. Лицемерие. Какая же она лицемерка. Мама молится за чистоту её помыслов, а она только что отдала бы всё на свете, чтобы оказаться в постели с наркозависимым рэпером. Мама молится за Трэвиса, а Ниа до дрожи боится того дня, когда ей придется вернуться к нему в Лос-Анджелес. Когда звонок завершился, Ниа не выдержала. Плотина рухнула. Сейчас, вспоминая этот звонок, она снова почувствовала, как горло сжимает спазм. Ниа с силой зажала рот обеими ладонями, чтобы не издать ни звука, и уткнулась лицом в жесткую, казенную подушку. Её трясло. Слезы текли непрерывным потоком, смывая тот самый плотный консилер, который она только что так тщательно наносила. — Господи, как же я устала, — прошептала она в скомканную ткань наволочки, задыхаясь от собственных рыданий. — Пожалуйста... кто-нибудь, вытащите меня отсюда. Она достигла абсолютного дна. Иллюзия того, что она всё контролирует, разлетелась вдребезги. Она больше не была сильной техасской девочкой, которая может вынести всё ради семьи. Она была жалкой, запутавшейся лгуньей, которая оказалась заперта в клетке собственного успеха и чужих ожиданий. Трэвис сломал её волю, Маршалл сломал её сердце, а индустрия просто продолжала выкачивать из неё ресурсы, требуя улыбаться и брать высокие ноты. Ниа лежала на узкой койке, свернувшись в позу эмбриона, под монотонный гул мчащегося во тьме автобуса, и понимала, что если этот тур продлится еще хотя бы месяц, от Вирджинии Брукс не останется ничего, кроме красивой, пустой оболочки, блестящей в свете софитов. Впереди была Европа, и бежать ей было некуда.

***

Частный, зафрахтованный лейблом Boeing 757 плавно, почти бесшумно разрезал густые, свинцовые облака над Атлантическим океаном. В салоне царил приглушенный полумрак. Большинство парней из D12, измотанные безумным американским этапом тура, отсыпались в глубоких креслах, разложив их в полноценные кровати. Прятаться больше было невозможно. Начиналась европейская ветка тура, и логистика запирала их всех в одном замкнутом пространстве металлической трубы на высоте десяти тысяч метров. Ниа сидела у иллюминатора, поджав под себя ноги и накрывшись пледом. Маленькая лампа индивидуального освещения выхватывала из полутьмы откидной столик, на котором лежал её верный, истрепанный блокнот. Всего два часа назад, стоя в терминале аэропорта Нью-Йорка, она щебетала в трубку Трэвису. Её голос звучал высоко, сладко и фальшиво, как патока. Она рассказывала ему, как сильно скучает, как ждет возвращения домой, и уверяла, что в Европе будет вести себя тише воды, ниже травы, надевая самые закрытые куртки. Она играла роль идеальной, послушной невесты так виртуозно, что Трэвис остался абсолютно доволен, милостиво отпустив её на рейс. Но теперь, когда связь оборвалась, патока превратилась в кислоту. Ниа сжимала ручку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Она писала текст, который никогда не покажет ни Дре, ни менеджерам. Текст, который был криком её разорванного подсознания. Строчки выплескивались на бумагу злые, тяжелые, пропитанные женским истощением от необходимости нести на себе всю тяжесть чужого, токсичного эго.

I do the labor, I carry the weight,

I polish your armor, I swallow the hate.

You build me an altar from all of my bones,

A queen of a castle made entirely of stones...

Она вычеркивала слова и писала новые. Она писала о том, как изматывает быть вечным психотерапевтом, миротворцем и эмоциональной обслугой для мужчины, который питается её страхом. О том, как тяжело постоянно гасить его ярость своей покорностью, извиняться за несуществующие грехи и улыбаться, когда внутри всё кровоточит. Это был её личный, невысказанный манифест.

Just smile and nod, be a good little wife,

Trade all of your fire for a quiet, dead life...

Тяжелый вздох прямо над её ухом заставил Нию вздрогнуть и рефлекторно захлопнуть блокнот. — Матерь божья, Техас, ты так яростно скрипишь ручкой, что я уже начал бояться, не пишешь ли ты новый Завет, чтобы изгнать из нас демонов, — раздался низкий, хрипловатый от сна голос Пруфа. ДеШон, одетый в безразмерный серый спортивный костюм, бесцеремонно плюхнулся в широкое кресло рядом с ней, закинув ногу на ногу. Он потер заспанное лицо огромными ладонями и уставился на Нию. Ниа судорожно сглотнула, пытаясь натянуть на лицо привычную маску, но Пруф был слишком близко. В свете лампы он прекрасно видел и её бледность, и слишком плотный, неестественный слой консилера под глазами, который она нанесла перед вылетом. Она ждала вопросов. Ждала, что он начнет допытываться, почему она избегала их последнюю неделю, почему выглядит так, словно не спала месяц, или, что еще хуже, спросит про Маршалла. Но Пруф был мудрее. Он обладал тем самым редким, феноменальным уличным тактом, который позволял ему быть старшим братом для всех в этой сумасшедшей банде. Он видел, что она на грани. И вместо того чтобы ковырять рану, он решил просто стать для неё безопасным якорем. — Прячешься от нас, Брукс? — Пруф усмехнулся, потянувшись к её стакану с водой и делая глоток, словно это было в порядке вещей. — Бизарр уже начал думать, что мы тебя чем-то обидели. Я ему сказал, что ты просто не выносишь его запах после концертов. Ниа тихо, искренне рассмеялась, чувствуя, как сжимающий горло спазм медленно отпускает. — Запах Бизарра можно использовать как химическое оружие, ДеШон. Вы должны доплачивать мне за моральный ущерб. — О, поверь, мы просили Пола внести это в райдер! — Пруф откинулся на спинку кресла, подложив руки под голову. — Что строчишь? Новый хит? Слышал, вы там разнесли студию в прошлый раз. — Нет, просто... наброски, — Ниа смущенно прижала блокнот к груди. — Мысли вслух. Ничего серьезного. Пытаюсь структурировать голову перед Европой. При слове «Европа» в её потухших, измученных глазах вдруг мелькнула совершенно искренняя, детская искра. Та самая искра девочки из Далласа, для которой мир когда-то ограничивался границами родного штата. Она повернулась к Пруфу, подтянув колени ближе к подбородку. — Знаешь, ДеШон... я ведь никогда раньше не выезжала за пределы Штатов. Вообще никогда. Пруф удивленно приподнял бровь. — Серьезно? Ты продала миллион пластинок и не была даже в Канкуне? — Нет. В детстве у нас не было на это денег. А когда я подписала контракт, всё время уходило на студии, промо в Лос-Анджелесе и туры по Америке, — Ниа посмотрела в черный иллюминатор. — Я видела Лондон или Париж только в кино. А теперь мы летим туда. Там же замки, ДеШон! Настоящие замки, узкие мощеные улочки, которым по тысяче лет. Это же с ума сойти! Её голос зазвенел от предвкушения. Тень страха и вины на секунду отступила, уступив место чистому, незамутненному восторгу. Пруф расплылся в широченной, по-настоящему теплой улыбке. Ему нравилась эта девочка. В ней не было этой искусственной, пластмассовой голливудской пресыщенности. — Ого, притормози, Техас! — он со смехом поднял руки. — Замки — это, конечно, круто. Но давай я тебе расскажу про суровую европейскую реальность для хип-хоп тура. Во-первых, англичане пьют теплое пиво. Это просто преступление против человечества. Во-вторых, розетки! Тебе придется скупить половину аэропорта, чтобы найти переходник для своих плоек, иначе выйдешь на сцену как одуванчик. Ниа рассмеялась в голос, прикрывая рот рукой. — Я переживу теплое пиво, ДеШон. Я просто хочу походить по этим улицам. Хочу увидеть Биг-Бен, Тауэр... — Если Пол не запрет нас на репетиционной базе, я лично свожу тебя к Биг-Бену, — пообещал Пруф, подмигнув ей. — И мы заставим Свифти сфоткаться с теми охранниками в смешных мохнатых шапках. Я хочу посмотреть, как он попытается их рассмешить. — Договорились! — Ниа протянула ему кулачок, и он ответил легким ударом костяшками. Они проболтали еще около часа. О музыке, о глупых фанатах, о разнице между техасским барбекю и детройтскими хот-догами. Пруф рассказывал ей байки с прошлых гастролей, мастерски балансируя на грани фола, но не переходя её. В какой-то момент Ниа поймала себя на том, что её плечи опустились, а спина больше не напряжена как натянутая струна. Тревога, которая грызла её последние несколько дней, сменилась странным, теплым спокойствием. Пруф не лез в её тайны. Он не спрашивал, почему она вздрагивает от каждого звонка. Он просто сидел рядом, заполняя пространство своим басом и уверенностью, давая ей понять: «Ты не одна. Ты часть этой семьи. И мы тебя не бросим». — Ладно, — Пруф зевнул так широко, что у него хрустнула челюсть, и тяжело поднялся с кресла. — Пойду посплю еще пару часов, пока мы не начали снижаться над этим вашим Лондоном. А ты давай, заканчивай со своими депрессивными стихами и тоже закрой глаза, Брукс. Тебе нужен нормальный сон, а не этот косметический ремонт на лице. Ниа смущенно опустила глаза, дотронувшись до щеки. — Так заметно? — Я же рэпер, детка, а не слепой, — он тепло, по-отечески щелкнул её по носу. — Выдыхай. Здесь тебя никто не тронет. Пруф ушел обратно в свою зону, оставив Нию одну. Она посмотрела на свой блокнот. Тяжелые, мрачные строчки Labour всё еще кричали с бумаги, напоминая о клетке, в которой она жила. Но сейчас, глядя на них, Ниа чувствовала, что у неё появились силы дышать. Трэвис мог владеть её страхом, Маршалл мог ломать её сердце, но пока рядом были такие люди, как Пруф, она не даст себя уничтожить окончательно. Она закрыла блокнот, выключила индивидуальную лампу и, откинув спинку кресла, впервые за несколько дней провалилась в глубокий, спокойный сон без сновидений. Самолет нес её навстречу Старому Свету, где всё должно было измениться.

***

Лондон встретил их плотной, непроницаемой стеной серого дождя. Старинный отель в районе Мейфэр дышал историей: высокие потолки с лепниной, тяжелые дубовые двери, темные обои с вензелями. За огромными, в пол, окнами номера Нии монотонно, убаюкивающе шумел ливень, барабаня по стеклам и размывая огни вечерней британской столицы. Ниа только что вышла из душа. Она смыла с себя всю косметику, включая плотный слой консилера, обнажив болезненно бледную кожу и глубокие фиолетовые тени под глазами. Натянув безразмерную серую футболку и пижамные штаны, она с ногами забралась на широкую кровать, завернувшись в тяжелое одеяло. Тело ныло от джетлага и многодневного стресса. Раздался глухой, короткий стук в массивную дубовую дверь. Ниа вздрогнула. Она не заказывала рум-сервис, а Пруф обещал зайти только утром. Она неохотно выпуталась из одеяла, шлепая босыми ногами по мягкому ковру. Приоткрыв дверь, она замерла, вцепившись пальцами в латунную ручку. На пороге стоял Маршалл. С его темно-синей непромокаемой куртки капала вода, светлые волосы потемнели от влаги и прилипли ко лбу. В руках он держал промокший бумажный пакет, от которого одуряюще пахло жареной рыбой, картошкой фри, уксусом и горячим маслом. Классический лондонский фиш-энд-чипс. Они не разговаривали наедине с того самого вечера в Детройте. С той самой минуты, когда закрылась дверь за ним и Хейли. Ниа смотрела на него, и в её груди мгновенно вспыхнула болезненная, колючая смесь обиды, ревности и животного магнетизма, который она не могла контролировать. В голове эхом пронеслись слова Пола: «Он с Ким. Снова крики, снова битая посуда». — Маршалл... — её голос прозвучал сухо и слабо. — Я уже спала. Пожалуйста, не сейчас. Я правда очень устала. Она попыталась закрыть дверь, но он просто выставил вперед носок кроссовка, блокируя створку. Не применяя силы, но и не оставляя ей выбора. — Ты выглядишь так, словно не ела с тех пор, как мы пересекли океан, Техас, — его голос был тихим, ровным, но в нем слышалась глухая, изматывающая усталость, что читалась в её глазах. Он не стал ждать приглашения. Просто отодвинул дверь плечом, прошел мимо неё в номер и положил мокрый пакет на круглый столик у окна. Снял влажную куртку, бросив её на спинку кресла. Ниа закрыла дверь, прислонившись к ней затылком. Она должна была выгнать его. Должна была закричать: «Иди к своей бывшей жене, если тебе так нужны драки, и оставь меня в покое!». Её гордость, её воспитание требовали от неё жесткости. Но у неё просто не было на это сил. Броня истончилась до состояния папиросной бумаги. Она молча подошла к столику и опустилась в кресло. Маршалл сел напротив. Он развернул промасленную бумагу, пододвинув к ней дымящуюся порцию. В номере повисла тяжелая, густая, как лондонский туман, неловкость. Они начали есть в тишине. Ниа жевала машинально, почти не чувствуя вкуса, просто чтобы он отстал. — Этот город давит, — вдруг глухо произнес Маршалл, глядя в окно на потоки воды. — Серое небо, сырость. Как будто кто-то накрыл всё мокрым одеялом. Ниа подняла глаза. — А мне кажется... он волшебный, — тихо ответила она. — Я сегодня смотрела из окна машины на эти улицы. Этим камням сотни лет. Здесь столько всего произошло. Столько королей, войн, историй... А мы просто маленькие песчинки на их фоне. Это... успокаивает. Понимаешь, что твои проблемы — это просто пыль. Маршалл перевел взгляд от окна на неё. В тусклом свете настольной лампы он наконец разглядел её лицо без сценической штукатурки. Он увидел, насколько она измождена. Увидел эти темные провалы под глазами, потухший взгляд, заострившиеся черты лица. Он перестал есть. Отодвинул пакет в сторону. — Что он с тобой делает, Вирджиния? — внезапно спросил он. Его голос упал до хриплого, вибрирующего шепота. Вопрос ударил прямо в солнечное сплетение. Ниа судорожно сглотнула, опустив глаза на свои руки. Платиновое кольцо тускло мерцало на пальце. — Ничего. У нас всё хорошо. Я просто устала от тура. Маршалл медленно поднялся с кресла. Он обошел маленький столик и опустился на корточки прямо перед ней. Его колени коснулись её ног. Ниа вжалась в спинку кресла, чувствуя, как сердце начинает биться о ребра с такой силой, что, казалось, сейчас сломает их. — Не ври мне, — тихо сказал он. — Я знаю, как выглядят люди, которые боятся возвращаться домой. Я вижу это в зеркале каждый гребаный день. Он поднял руку. В голове Нии забилась сирена. «Откажись. Оттолкни. Он предал тебя. Он спал с Ким, пока ты рыдала на полу в Детройте». Она должна была влепить ему пощечину. Но когда его большие, теплые пальцы коснулись её щеки, когда его большой палец мягко, почти невесомо провел по фиолетовой тени под её глазом... всё её сопротивление рассыпалось в прах. Она не смогла. Она просто закрыла глаза, и из-под ресниц вырвалась горячая, предательская слеза, обжигая его кожу. Ниа подалась вперед, словно сломанная кукла, у которой перерезали ниточки, и уткнулась лбом в его плечо. Маршалл глухо выдохнул, обхватив её лицо обеими руками, и приподнял её подбородок. Он поцеловал её. Это было чистое, отчаянное спасение. Жадный глоток кислорода для двух людей, которые тонули каждый в своем собственном болоте. Ниа ответила ему с такой же отчаянной, сдающейся слабостью. Её пальцы вцепились в ткань его толстовки, притягивая его ближе. Она целовала его, чувствуя вкус соли от собственных слез. Она знала, что совершает колоссальную ошибку, что падает в пропасть, из которой не выберется, но тепло его тела было единственным, что сейчас имело смысл. Маршалл целовал её так, словно пытался вытянуть из неё ту боль, которую сам слишком хорошо понимал. Он подхватил её на руки, поднимая с кресла. Ниа уткнулась лицом в его шею, вдыхая запах дождя и сигарет, пока он нес её те несколько шагов до огромной кровати. Он опустил её на матрас и лег рядом. Они не стали раздеваться. Секс подразумевал бы какую-то искру, какую-то энергию, а у них её просто не осталось. У них не было сил ни на страсть, ни на разговоры, ни на выяснение отношений. Была только абсолютная, сокрушительная потребность спрятаться от мира. Ниа свернулась калачиком, прижавшись спиной к его груди. Маршалл обнял её со спины, закинув тяжелую руку на её талию и зарывшись лицом в её волосы. Он прижал её к себе так крепко, словно она была щитом между ним и его собственными демонами. Левая рука Нии, с кольцом, оказалась зажата между их телами, скрытая от глаз, словно её не существовало. Под шум лондонского дождя, в номере роскошного отеля, невеста идеального техассца и самый опасный рэпер Америки провалились в тяжелый, темный, спасительный сон. Громкий, пушечный стук в дверь вырвал Нию из небытия. — Эй, Техас! Подъем! У нас пресс-конференция через два часа, а ты еще даже... Голос Пруфа за дверью внезапно оборвался. Ниа в панике распахнула глаза. В комнату пробивался тусклый утренний свет. Она лежала на краю кровати, а позади неё, всё еще крепко обнимая её за талию, ровно дышал Маршалл. Стук повторился, но уже тише, осторожнее. Замок звякнул — у Пруфа, как и у менеджеров, был универсальный ключ-карта от всех номеров на случай непредвиденных ситуаций. Дверь приоткрылась. Ниа резко села на кровати, судорожно поправляя измятую футболку. Её глаза расширились от ужаса, когда она встретилась взглядом с Пруфом, стоящим на пороге. ДеШон замер. Его рука так и осталась лежать на ручке двери. Он посмотрел на растрепанную, испуганную Нию, затем перевел взгляд на Маршалла, который недовольно поморщился во сне, потеряв тепло её тела, и перевернулся на спину, раскинув руки по подушкам. В коридоре повисла оглушительная тишина. Пруф не сказал ни слова. Лицо его не выразило ни шока, ни отвращения, но челюсть медленно, тяжело сжалась. Он смотрел на эту картину так, словно увидел крушение поезда, которое предвидел, но не смог остановить. Он перевел тяжелый взгляд обратно на Нию, которая сидела ни жива ни мертва, сжавшись в комок. — Тридцать минут, — бросил Пруф глухим, металлическим голосом, от которого по спине пробежал мороз. — Приведи его в чувство и спустите свои задницы в лобби. Чтобы никто этого не увидел. Он закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал в тишине номера как звук взведенного курка. Тайна перестала быть тайной.

***

Гигантская арена в Манчестере ходила ходуном. Вибрация от десятков тысяч прыгающих ног передавалась через бетонные перекрытия прямо в кроссовки. За кулисами было темно, душно и пахло сладковатым дымом тяжелых сценических машин. Ниа была на сцене. Её голос, усиленный мощнейшими порталами, заполнял стадион, переплетаясь с тяжелым битом. Она выдавала свой максимум, выжигая легкие и связки, пытаясь выплеснуть в толпу эмоциональную агонию, в которой проснулась этим утром. А в темном крыле сцены, у мониторов, стояли двое мужчин, и напряжение между ними можно было резать ножом. Пруф стоял, скрестив массивные руки на груди, и неотрывно смотрел на экран, где миниатюрная фигурка Нии контролировала толпу. Маршалл стоял рядом, надвинув капюшон толстовки глубоко на глаза, и нервно грыз ноготь на большом пальце. — Ты вообще понимаешь, что ты творишь, Маршалл? — голос Пруфа прозвучал низко, как рокот приближающейся грозы. Он даже не повернул головы в сторону друга. Маршалл замер. Он медленно опустил руку и процедил сквозь зубы: — О чем ты, ДеШон? — Не включай при мне этого дерьма, Шейди. Я не Пол и не журналисты, — Пруф наконец повернулся к нему. В его глазах не было злости, но была тяжелая, почти свинцовая серьезность. — Я видел вас утром. Я вижу, как ты на неё смотришь. И я спрашиваю: какого хрена ты делаешь? Маршалл напряг челюсть. Его ноздри раздулись. Он ненавидел, когда кто-то лез в его голову, но Пруф был единственным человеком на планете, которому это было позволено. — Ничего я не делаю. Мы просто спали, — огрызнулся Маршалл, отводя взгляд обратно на монитор. — Ага. Просто спали, — горько усмехнулся ДеШон. Он сделал шаг ближе, вторгаясь в личное пространство Эминема. — Слушай меня внимательно, брат. Я знаю тебя с тех пор, как мы делили одни кроссовки на двоих. Я знаю каждую твою темную мысль. И я знаю Ким. Ты — ходячая гребаная катастрофа, Маршалл. Ты ломаешь всё, к чему прикасаешься, потому что не умеешь по-другому. Маршалл вскинул голову, его глаза недобро блеснули во тьме кулис: — Следи за базаром, Пруф. — А то что? Ударишь меня? Давай, — Пруф даже не шелохнулся. — Посмотри на неё, Эм. Посмотри на экран! У неё крест на шее и кольцо размером с Юпитер на пальце. Она хорошая девчонка. Она не из нашей грязи. У неё внутри всё правильно сложено. А ты... ты тащишь её в свой ад. Ты только вчера срывался с концерта, потому что Ким устроила очередную истерику, а сегодня ты спишь в кровати этой техасской принцессы! Что ты ей дашь? Свои суды? Свои таблетки? Свои нервные срывы? Слова Пруфа били точно в цель. Они вскрывали самую больную, гноящуюся правду, которую Маршалл так отчаянно пытался игнорировать. Он знал, что Пруф прав на двести процентов. Он был ядом для Нии. Он это понимал. Но та темная, эгоистичная, собственническая часть его души, которая питалась её светом, отказывалась отпускать. — Она сама меня пустила, — глухо, почти с отчаянием выплюнул Маршалл, сжимая кулаки в карманах. — Ей там хреново, ДеШон. Её этот идеальный ублюдок душит. Я это вижу. — И поэтому ты решил её добить? — парировал Пруф. — Если ты её не любишь — отвали от неё. Дай ей самой разобраться со своей жизнью. А если... если она тебе действительно нравится... тогда разберись со своим дерьмом, Маршалл. Потому что иначе ты сломаешь её так, что она больше никогда не соберется. Музыка на сцене оборвалась. Толпа взорвалась оглушительным, животным ревом. — Ниа Брукс, Манчестер! Спасибо! Я люблю вас! — раздался задыхающийся голос Нии, и через секунду послышался быстрый топот её туфель по металлическим ступеням. Она сбежала за кулисы, тяжело дыша. Её грудь судорожно вздымалась, мокрые от пота волосы прилипли к лицу и шее, золотистый топ блестел в полумраке. В её глазах всё еще горел адреналин выступления. Она остановилась у подножия лестницы, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и только тогда заметила стоящих в тени Пруфа и Маршалла. Её сердце мгновенно ухнуло вниз. Она вспомнила утро. Вспомнила взгляд Пруфа. Чувство вины и животного стыда окатило её с ног до головы, заставив краску густо прилить к щекам. — Д-ДеШон... Маршалл... — Ниа нервно сглотнула, не зная, куда деть глаза. Она машинально прижала левую руку с кольцом к бедру, пытаясь спрятать её в складках ткани. Она ожидала холодного презрения от Пруфа. Ожидала неловкости. Но Маршалл, взвинченный, злой на себя, на Пруфа и на весь мир, действовал на чистом, неконтролируемом инстинкте. Слова друга о том, что он должен «отвалить от неё», сработали как триггер. Его внутренний собственник взбунтовался. Он шагнул к Ние. Быстро. Без единого слова. Ниа даже не успела испуганно пискнуть, когда его руки стальной хваткой легли на её мокрую от пота талию. Он рывком притянул её к себе, почти отрывая от земли, и впился в её губы. Это не было нежно. Это не было похоже на их ночное, измученное спасение в отеле. Это была публичная, наглая, властная метка. Он целовал её прямо на глазах у своего лучшего друга, на глазах у пробегающих мимо техников. Он кусал её губы, заставляя приоткрыть рот, его пальцы жестко впились в её открытую спину. Ниа задохнулась. Её правильное, воспитание закричало от ужаса. «Нас видят! Пруф смотрит! Я невеста другого!». Она попыталась упереться ладонями в его грудь, чтобы оттолкнуть, но её тело предало её. От него пахло знакомым парфюмом и адреналином, и эта греховная, грязная искра мгновенно пробежала по её венам. Она слабо выдохнула ему в губы, её пальцы на секунду бессильно скомкали ткань его толстовки. Маршалл отстранился так же резко, как и напал. Он тяжело дышал. Его глаза горели темным, злым огнем. Он не посмотрел на Нию. Он бросил долгий, вызывающий, почти звериный взгляд прямо на Пруфа. «Она моя. И я её не отдам». — Мой выход, — бросил Маршалл хрипло, развернулся и побежал вверх по ступеням навстречу ревущей толпе, которая уже скандировала его имя. Ниа осталась стоять в полумраке, прижав дрожащие пальцы к припухшим губам. Её лицо горело так, словно к нему приложили раскаленный утюг. Ноги дрожали. Она боялась повернуть голову. Она знала, что Пруф всё еще стоит в паре метров от неё. Стыд был настолько плотным, что его можно было потрогать руками. Она, идеальная девочка Брукс, только что позволила другому мужчине публично целовать себя, пока на её пальце висело кольцо жениха. — ДеШон... — её голос сорвался на жалкий, виноватый шепот. Она медленно повернулась к нему. Глаза блестели от подступающих слез отчаяния. — Я... я не знаю, что сказать. Она не смогла произнести слово «дрянь». Слова Трэвиса встали поперек горла. Но Пруф не дал ей договорить. Огромный, страшный на вид рэпер с улиц Детройта сделал два шага вперед. Он не выглядел ни разочарованным, ни злым. В его глазах была лишь бесконечная, глубокая усталость человека, который повидал в этой жизни слишком много сломанных судеб. Он поднял свою тяжелую руку и ободряюще сжал её голое, дрожащее плечо. — Выдыхай, Техас, — его низкий голос прозвучал удивительно тепло и спокойно, разрушая её панику. — Убери эти слезы. Ниа шмыгнула носом, непонимающе глядя на него. — Ты... ты не презираешь меня? За то, что я творю? Пруф усмехнулся. Горько, но по-доброму. — Брукс, посмотри на меня. Я торчу, я пью, я творю такое дерьмо, от которого твоя бабушка упала бы в обморок. Я — последний человек на этой гребаной планете, который будет судить кого-то за его грехи. Он убрал руку с её плеча и кивнул в сторону сцены, откуда уже доносилась агрессивная читка Маршалла. — Я не сужу тебя, Ниа. Мне вас обоих жаль. Потому что вы затеяли игру, в которой не будет победителей. Иди в гримерку. Переоденься и выпей воды. И... постарайся не краснеть так сильно. Тебе не идет. Пруф подмигнул ей и пошел проверять микрофоны для своего выхода, оставив Нию один на один с бурей в её душе. Секрет был раскрыт. Её не осудили. Но от слов Пруфа стало только страшнее, потому что он озвучил ту самую правду, от которой она пыталась спрятаться: эта игра уничтожит их обоих.

***

Роскошный ресторан старинного отеля в Манчестере совершенно не подходил для этой компании. Изящные хрустальные люстры, белоснежные накрахмаленные скатерти, тихая классическая музыка из скрытых динамиков и чопорные британские официанты во фраках — всё это вступало в дикий, комичный диссонанс с бандой американских рэперов, спустившихся на завтрак. Бизарр, одетый в безразмерную футболку кислотного цвета, сгружал на свою фарфоровую тарелку пятый по счету круассан, щедро поливая гору бекона кленовым сиропом. Свифти и Кунаива громко спорили о вчерашнем матче НБА, расплескивая кофе из изящных маленьких чашечек. Кёртис сидел во главе стола, как всегда собранный и непроницаемый, методично нарезая омлет, а Пруф, откинувшись на спинку стула, травил какую-то байку про лондонских фанаток. Маршалл сидел на самом краю стола, чуть поодаль от эпицентра шума. На нем были темные очки, скрывающие последствия бессонной ночи и вчерашних таблеток. Он пил крепкий черный кофе и молчал, изредка бросая короткие, тяжелые взгляды в сторону Нии. Ниа сидела между Пруфом и Кёртисом. После вчерашнего разговора за кулисами ей было немного неловко смотреть в глаза ДеШону, но тот вел себя так естественно и тепло, что напряжение медленно отступало. Она ковыряла вилкой свою неизменную овсянку с ягодами, улыбаясь шуткам парней. Внезапно идиллию прервал громкий, требовательный звонок её телефона. Ниа достала раскладушку из кармана худи. На экране высветилось имя, которое заставило её мгновенно выпрямить спину. — Оу, тихо всем! — скомандовал Пруф, заметив её лицо. — Большой Босс на линии. Стол мгновенно стих. Даже Бизарр перестал жевать. Ниа сглотнула, нажала кнопку ответа и прижала телефон к уху. — Да, Дре? Доброе утро, — её голос прозвучал профессионально и собранно. — Для кого утро, а у меня в Калифорнии глубокая ночь, Вирджиния, — раздался в динамике знаменитый, раскатистый баритон Доктора Дре. В нем слышалась напряженная, вибрирующая энергия, которая всегда появлялась у него, когда он нащупывал золотую жилу. — Слушай меня внимательно. Мы тут с Брюсом всю ночь не спали. Завтра вы переезжаете в Берлин. Пол уже арендовал там лучшую студию в городе. Твоя задница должна быть там в восемь вечера. Ниа непонимающе нахмурилась. — Студия? Дре, у нас же тур. Альбом только вышел. Зачем студия? Я что-то не так спела на концерте? Дре густо, хрипло рассмеялся в трубку. — Альбом продается так, что бухгалтеры лейбла плачут от счастья. Дело не в альбоме, малая. Дело в твоем имидже. — В моем имидже? А что с ним не так? — Он слишком приторный, Вирджиния, — отрезал Дре. — Ты у нас хорошая баптистская девочка, которая поет о разбитом сердце и верности. Это отлично продается тинейджерам. Но ты растешь. Индустрия меняется. Мне нужна от тебя грязь. Мне нужен секс. Мне нужно, чтобы ты звучала как взрослая, опасная женщина, которая знает, чего хочет, и не боится это взять. Ниа покраснела. Боковым зрением она видела, как внимательно на неё смотрит Маршалл из-под темных очков. — Дре, я... я не уверена. Ты же знаешь, Трэвис... и моя семья... — К черту Трэвиса, — жестко оборвал её продюсер. — Это бизнес. И я нашел идеальный трек, чтобы сломать твой ванильный панцирь. Бит просто гипнотический. Арабские мотивы, тяжелый бас. Ты будешь петь так, чтобы у каждого мужика в клубе вспотели ладони. Ниа затаила дыхание. Когда Дре так говорил о бите, это означало только одно — он создал очередной шедевр. — Хорошо. Я поняла. А... я буду петь одна? — Нет. Я подобрал тебе идеального партнера для контраста, — в голосе Дре зазвучала откровенная, самодовольная ухмылка. — Дядя Снуп уже записал свой куплет. Он ждет только твой вокал, чтобы закрыть трек. Снуп Догг. Ниа перестала дышать. Овсянка комом встала в горле. Снуп Догг. Живая легенда. Икона Западного побережья. Человек, фит с которым автоматически делал тебя неприкасаемым в хип-хоп и R&B индустрии. И он... записал куплет для неё? Для Вирджинии Брукс из Далласа? — Снуп? — пропищала она сдавленным шепотом. — Ты шутишь? — Я никогда не шучу с платиновыми статусами, малая, — спокойно ответил Дре. — Я скину демо и текст Полу на почту, он распечатает тебе. Учи слова. Репетируй. В Берлине мы должны сделать пушку. Удачи. Короткие гудки. Ниа медленно, трясущимися руками опустила телефон на белоснежную скатерть. Её глаза были размером с блюдца. В голове звенело. Это был шок. Чистый, неразбавленный, профессиональный шок. За столом стояла мертвая тишина. Шестеро суровых рэперов неотрывно смотрели на её побледневшее лицо. — Ну? — не выдержал Кёртис, откладывая нож. — Не молчи, Брукс. Дре тебя уволил? Сказал, что ты слишком много жрешь травы? Ниа медленно перевела взгляд на 50 Cent’а. Её губы дрогнули, а затем растянулись в такой сумасшедшей, широкой, неверящей улыбке, что у неё заболели скулы. — Завтра в Берлине арендована студия, — её голос сорвался, она прочистила горло и сказала громче, чтобы слышали все: — Дре написал новый трек. Я записываю фит... со Снуп Доггом. Секунда тишины. Осознание ударило по столу. И ресторан взорвался. Чопорные британские пенсионеры за соседними столиками вздрогнули, уронив вилки, когда Пруф издал дикий, оглушительный первобытный рев. Он вскочил со стула, подлетел к Ние, сгреб её своими огромными ручищами прямо с кресла и поднял в воздух, кружа по ресторану. — Твою мать! Техас! Твою мать! — орал ДеШон на весь зал, не обращая внимания на бледных официантов. — Со Снупом?! Дядя Снуп на твоем треке?! Да ты теперь королева, мать твою! Бизарр колотил кулаками по столу, заставляя хрустальные бокалы звенеть, и скандировал: — Ни-а! Ни-а! Ни-а! Юг забирает всё! Кёртис, который редко показывал бурные эмоции, широко, искренне рассмеялся. Он встал, дождался, пока Пруф наконец поставит ошарашенную, счастливо визжащую Нию на ноги, и крепко, по-мужски обнял её. — Добро пожаловать на Олимп, Брукс, — сказал он ей на ухо. — Фит со Снупом от Дре... Это всё. Твой статус теперь выбит в бетоне. Никто в индустрии больше не посмеет смотреть на тебя сверху вниз. Ты сделала это. Свифти и Кунаива полезли обниматься, ероша её волосы, хлопая по плечам. В этой грубой, шумной радости не было ни капли зависти. Они радовались за неё так, словно она была их младшей сестрой, которая только что получила золотую медаль на Олимпиаде. Сквозь этот хаос из рук, криков и смеха Ниа подняла глаза и посмотрела в конец стола. Маршалл не встал. Он всё так же сидел на своем месте, откинувшись на спинку стула. Но он снял темные очки. Его глаза смотрели прямо на неё. В них больше не было стеклянной, таблеточной мути. В них горел острый, гордый и темный огонь. Он чуть заметно, медленно кивнул ей, и уголок его губ дернулся в той самой сытой, кривой ухмылке, предназначенной только для неё. Впервые за эти долгие, черные дни Ниа почувствовала, как огромная, удушающая плита страха перед Трэвисом треснула. Дре был прав. Ей нужно было выпустить своих демонов наружу. И трек со Снуп Доггом о том, как расстегнуть пуговицы, казался идеальным, греховным оружием против той праведной тюрьмы, в которой её заперли. — Так, банда! — крикнул Пруф, хлопнув в ладоши и прерывая ликование. — Завтра мы едем в студию в Берлине! Никто не смеет пропустить это историческое дерьмо! Мы должны увидеть, как наша правильная девочка будет выдавать грязь для Большого Снупа! Официанты ресторана в ужасе переглянулись, но Ниа смеялась так звонко и счастливо, как не смеялась уже очень давно. Впереди был Берлин, и она собиралась разнести эту студию в щепки.

***

Полумрак элитной берлинской студии звукозаписи разрывался от густого, вибрирующего баса. Бит, присланный Дре, был гипнотическим. Вязкие, почти змеиные арабские мотивы сплетались с тяжелым, грязным хип-хоп ритмом, создавая атмосферу душного, дорогого закрытого клуба, где правила приличия оставляют за порогом. Сквозь толстое звуконепроницаемое стекло Ниа видела только силуэты мужчин в контрольной комнате, но её это не волновало. Она закрыла глаза. На ней были надеты массивные студийные наушники. Волосы растрепались, тяжелая серая толстовка валялась в углу — в будке было жарко, и Ниа осталась только в тонкой черной майке на бретельках и джинсах. Она стояла перед подвесным микрофоном Neumann и не просто пела. Она проживала этот трек. Вся та сдавленная, запертая в клетку женская сексуальность, которую Трэвис методично выжигал в ней своим контролем, сейчас вырывалась наружу, находя легальный, безопасный выход в музыке. Ниа плавно, в такт тягучему биту, покачивала бедрами. Она провела рукой по шее, запрокинув голову, и выдохнула прямо в мембрану микрофона с такой откровенной, хриплой страстью, что у любого по ту сторону стекла должны были пойти мурашки по коже. — Loosen up my buttons, babe... But you keep fronting... Saying what you're gonna do to me... But I ain't seen nothing... Ее голос, обычно кристально чистый и звонкий, сейчас звучал низко, с придыханием, на грани шепота и стона. Она смаковала каждое слово, заигрывая с ритмом, вплетая свой вокал в уже записанную, ленивую и развязную читку Снуп Догга. По ту сторону стекла, в контрольной комнате, царила завороженная тишина. Брюс, специально прилетевший в Берлин этим утром, сидел в кресле звукорежиссера и удовлетворенно кивал головой, не отрывая взгляда от своей подопечной. Кёртис стоял у пульта, скрестив руки на груди, и на его лице играла откровенно восхищенная ухмылка. Он чувствовал потенциал. Это был стопроцентный, сокрушительный хит. А Маршалл сидел на глубоком кожаном диване в самом темном углу комнаты. Он находился под действием таблеток. Привычная для этого изматывающего тура доза викодина мягким, тяжелым одеялом обволакивала его нервную систему, замедляя пульс и смазывая края реальности. В таком состоянии звуки обычно доходили до него как сквозь вату, а эмоции притуплялись. Но только не сейчас. Стеклянный, потяжелевший взгляд Маршалла был намертво прикован к девушке за окном студийной будки. Химия таблеток вступила в дикий, неконтролируемый конфликт с тем, что он видел. Викодин тянул его ко сну, но зрелище того, как Ниа изгибается у микрофона, как её грудь тяжело вздымается под тонкой тканью майки, и то, как она поет этот текст... это разгоняло кровь по венам с болезненной, обжигающей скоростью. Он смотрел на неё, как под гипнозом. В его груди поднималась острая, почти звериная ревность ко всем, кто когда-либо услышит этот трек. Он хотел вырвать микрофон, выгнать всех из студии и разбить это стекло. Маршалл не до конца понимал свои чувства. Он не знал, любовь это, зависимость или простое, грубое собственничество, но сейчас он ненавидел тот факт, что между ними была стена. Музыка плавно затихла, растворившись в последнем аккорде баса. Брюс нажал кнопку громкой связи. — Идеально, Вирджиния! Просто огонь. Это был лучший тейк. Дре облысеет от восторга, когда я ему это скину. Сделай перерыв пятнадцать минут, попей воды. Ниа за стеклом устало, но абсолютно счастливо улыбнулась, стягивая наушники на шею. — Пойдем, Кёртис, покурим, — Брюс похлопал рэпера по плечу и потянулся за пачкой сигарет. — Заодно обсудим, что там у тебя. 50 Cent кивнул, и они вдвоем вышли в коридор, чтобы спуститься на прохладную берлинскую улицу. Маршалл остался в аппаратной один. Тишина давила на уши. Он медленно, преодолевая таблеточную тяжесть в теле, поднялся с кожаного дивана. Шаги по толстому ковролину были бесшумными. Он подошел к тяжелой, массивной двери вокальной будки, взялся за металлическую ручку и потянул её на себя. Акустика мгновенно изменилась. В будке царила мертвая, вакуумная тишина, поглощающая любые звуки. Пахло озоном от микрофона и сладковатым парфюмом Нии. Ниа стояла спиной к двери, откручивая крышку пластиковой бутылки с водой. Щелчок закрывшейся двери заставил её обернуться. Увидев Маршалла, она замерла. Бутылка осталась недооткрытой в её руках. В тесном пространстве, обитом серым звукопоглощающим поролоном, воздух мгновенно наэлектризовался так, что стало тяжело дышать. Глаза Маршалла — темные, с расширенными зрачками — скользнули по её влажной от пота шее, ключицам и задержались на губах. В его взгляде не было ни капли теплоты, которая была между ними в Лондоне. Это был взгляд голодного хищника. Он сделал два шага вперед, стремительно сокращая дистанцию, и Ниа рефлекторно попятилась, пока её спина не впечаталась в мягкую акустическую панель стены. Бутылка выскользнула из её ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол, покатившись в угол. Маршалл не дал ей сказать ни слова. Он уперся обеими руками в стену по обе стороны от её головы, запирая её в ловушку, и наклонился, жадно, властно впиваясь в её губы. Поцелуй был горячим, с привкусом кофе и опасности. Он целовал её так, словно пытался выжечь из неё этот трек, этот текст и всех мужчин, которые смотрели на неё из-за стекла. Ниа тихо охнула ему в губы, её пальцы инстинктивно вцепились в края его толстовки. Она отвечала ему, захлебываясь адреналином, чувствуя, как его колено жестко, но возбуждающе втискивается между её ног. Он медленно оторвался от её губ. Его дыхание было тяжелым, прерывистым. Он уткнулся лбом в её лоб, не разрывая зрительного контакта. — Когда этот чертов тур закончится... — его голос прозвучал как вибрирующий, низкий рык, отдаваясь прямо в её грудной клетке. — Ты наденешь что-нибудь короткое. И будешь танцевать под эту песню. Только для меня. Поняла? Ниа сглотнула. Её сердце колотилось где-то в горле. Кровь стучала в висках. От его властного, хриплого тона по позвоночнику побежали обжигающие мурашки. Но защитный рефлекс, годами тренированный на то, чтобы гасить напряжение, сработал быстрее, чем она успела полностью поддаться моменту. Она нервно, прерывисто рассмеялась, упираясь ладонями в его грудь и слегка, почти играючи, отталкивая его назад. — Ага, конечно, Маршалл. Сразу после того, как мой пастор в Далласе услышит этот трек по радио и лично предаст меня анафеме за распутство, — она попыталась перевести всё в шутку, отворачиваясь, чтобы поднять с пола бутылку, и пряча пылающие щеки. — Если Трэвис увидит клип с хореографией под этот текст... он просто сойдет с ума. У него будет аневризма. Или он устроит крестовый поход на Aftermath. Имя жениха прозвучало в тесной будке, как звук разбитого стекла. Атмосфера мгновенно изменилась. Темный, сексуальный туман, окутывавший их секунду назад, рассеялся, обнажив острые углы реальности. Маршалл напряг челюсть. Зрачки сузились. Таблеточная эйфория отступила, пропуская вперед глухую, привычную злость. — Переживет. Твой идеальный мальчик много чего не знает, — саркастично, зло бросил он, отступая на шаг и пряча руки в карманы джинсов. Ниа выпрямилась, сжимая в руках бутылку. Смех угас. В её глазах отразилась та же самая обреченность. Они могли прятаться за музыкой, за тонированными стеклами автобусов и гостиничными номерами Европы, но время работало против них. Клип на этот трек Брюс планировал снимать сразу после тура. А тур... тур заканчивался ровно через три недели. Через двадцать один день гастрольный автобус высадит их в Лос-Анджелесе. Европа исчезнет. А там, на залитой калифорнийским солнцем подъездной дорожке идеального пентхауса, её будет ждать Трэвис с многомиллионным планом на свадьбу и неконтролируемыми вспышками ярости. Три недели до того момента, как их иллюзорный, украденный у мира пузырь лопнет, и Ние придется сделать выбор, который уничтожит одну из её жизней. Или обе сразу.