Behind the Platinum

Десять дней. Цифры в голове Нии мигали с неумолимой, пугающей четкостью. Ровно десять дней до конца европейской ветки тура. В номере мюнхенского отеля царил плотный, прохладный полумрак. Тяжелые шторы блэкаут надежно отсекали утренний свет и шум просыпающегося немецкого города. На полу, образуя живописный хаос, валялись разбросанные вчера вечером вещи: её джинсы вперемешку с его серой толстовкой, один кроссовок под креслом, второй — у самой двери ванной. С того самого вечера в гримерке их отношения превратились в сплошной, адреналиновый квест. Они зажимались в темных углах за кулисами, воровали друг друга взглядами на общих ужинах и каждую ночь, дождавшись, пока коридоры отелей опустеют, неизменно оказывались в одной кровати. На часах на прикроватной тумбочке светилось 08:14. Ниа лежала на самом краю матраса, стараясь дышать как можно тише. Поперек её живота, прижимая к кровати свинцовой тяжестью, лежала рука Маршалла. Он спал на животе, уткнувшись лицом в её шею, и его теплое, ровное дыхание щекотало кожу под ухом. Она осторожно, миллиметр за миллиметром, попыталась приподнять его тяжелую, татуированную руку, чтобы выскользнуть из-под неё. У неё была запланирована тренировка на первом этаже отеля, и ей нужно было успеть прогнать танцевальную связку до завтрака. Её пальцы почти сняли «капкан», когда Маршалл издал низкий, вибрирующий где-то в груди протестующий рык. Он не открыл глаза, но его рука мгновенно вернулась на место, собственнически сгребая её за талию и рывком втягивая обратно на середину кровати, прямо под себя. — Брукс… — его голос прозвучал так хрипло и сипло, словно он всю ночь пил битое стекло. — Какого черта ты делаешь? — Пытаюсь встать, — Ниа тихонько рассмеялась, упираясь ладонями в его обнаженную, горячую грудь. — Пусти. Мне нужно в душ и на тренировку. Маршалл приоткрыл один глаз. В полутьме он казался почти черным, затуманенным сном и искренним, глубоким недоумением. — Восемь утра, Вирджиния. Мы уснули в три. Скажи мне, ты можешь хотя бы одно гребаное утро не разрушать своим энтузиазмом, а просто поспать, как нормальный человек? — Я нормальный человек, которому нужно отработать хореографию, — она попыталась вывернуться, но он навалился на неё половиной своего веса, надежно фиксируя на матрасе. — Маршалл, ну серьезно. Отпусти. У меня мышцы задеревенеют, если я не разомнусь. Он тяжело вздохнул, перекатываясь на бок, но руку с её талии не убрал, притянув Нию вплотную к себе так, что их ноги сплелись. Вся сонливость с его лица начала медленно сползать, уступая место острой, трезвой наблюдательности, которую она так боялась. — У тебя проблемы, Техас, — буднично, без капли сарказма констатировал он, глядя прямо ей в глаза. — У меня нет никаких проблем, кроме того, что один наглый рэпер не дает мне встать, — Ниа попыталась отшутиться, потянувшись к резинке для волос на тумбочке. Но Маршалл перехватил её запястье. — Я серьезно, Брукс. Я наблюдаю за тобой последние недели. Ты засыпаешь от силы часа в три ночи. А в семь или восемь ты уже пялишься в потолок, как заведенная кукла, и подрываешься куда-то бежать. Ты спишь по четыре-пять часов. У тебя под глазами залегли такие тени, что их скоро можно будет использовать вместо сценического грима. Ты боишься спать? Внутри Нии всё заледенело. Её сердце пропустило удар. Эта его способность читать её между строк пугала до чертиков. Она действительно не могла спать. Стоило ей закрыть глаза, как мозг начинал подкидывать сценарии возвращения в Лос-Анджелес, звонки Трэвиса, грядущий скандал, разрыв помолвки… Её нервная система была натянута до предела, и сон превратился в роскошь. Но она не могла ему в этом признаться. Только не сейчас. Она натянула на лицо свою лучшую, безупречную маску уверенной в себе артистки. — Маршалл, не выдумывай, — Ниа снисходительно фыркнула, высвобождая руку и поправляя сбившейся рукав пижамы. — У меня нет проблем со сном. Просто я привыкла отдаваться работе на сто процентов. Пока другие отсыпаются, я пашу. Это называется профессиональная этика. Тебе ли не знать? Маршалл смотрел на неё несколько долгих секунд. Его взгляд скользил по её бледному лицу, по напряженной линии губ, по слегка дрожащим ресницам. Он видел эту ложь насквозь. Он знал, как выглядит человек, которого пожирают собственные мысли, потому что сам жил в таком состоянии годами. Но он не стал давить. Вместо того чтобы сорвать с неё эту защитную маску и заставить говорить правду, он выбрал другой путь. Маршалл саркастично, глухо хмыкнул: — Угу. Профессиональная этика. Конечно. А затем он сделал резкое движение. Его рука скользнула ей под спину, и он одним рывком прижал её к себе так крепко, что из Нии выбило весь воздух. Он зарылся лицом в её растрепанные волосы, обдав шею горячим дыханием. — Докажи, — его голос зазвучал хрипло, ультимативно и неожиданно нежно. — Раз у тебя нет проблем, значит, ты сможешь проспать еще два часа. — Маршалл… — Ниа слабо запротестовала, упираясь носом в его ключицу. — Заткнись и закрой глаза, Вирджиния. Она почувствовала, как он натянул на них обоих тяжелое одеяло. От него пахло знакомым парфюмом, сном и абсолютной, непробиваемой безопасностью. — У нас есть ровно два часа до того момента, как Пруф придет выбивать эту дверь, чтобы мы не спалились перед другими, — пробормотал Маршалл куда-то ей в макушку, его дыхание уже снова становилось ровным и глубоким. — Так что используй их. Твои танцульки никуда не денутся. Ниа лежала в его руках, чувствуя, как бешеный стук её сердца постепенно замедляется, подстраиваясь под его ровный ритм. Её напряженные мышцы, готовые к бегству в зал, начали медленно расслабляться, плавясь в этом тепле. Она закрыла глаза. Ирония ситуации была горькой, но неоспоримой: единственный человек на планете, рядом с которым её измученная паранойей психика действительно могла успокоиться и уснуть, был тем самым человеком, который разрушал её идеальную жизнь до основания. И, уткнувшись лицом в его грудь, Ниа впервые за много дней действительно провалилась в глубокий, спокойный сон, стараясь не думать о том, что через десять дней это укрытие навсегда исчезнет.

***

Огромная, пустая чаша стадиона отзывалась гулким, многократным эхом на каждый звук. Саундчек, который должен был стать серьезной технической репетицией перед многотысячным концертом, ожидаемо превратился в балаган. С техников и звукорежиссеров у пульта сходил седьмой пот — они пытались выстроить частоты, но парни из D12 откровенно издевались над процессом. — Йоу, проверь микрофон! Раз, два! — орал Пруф в стойку, специально растягивая гласные. Он прислушался к раскатистому эху, отбившемуся от дальних трибун, и довольно заржал. — Охренеть, мой голос звучит так, будто я сам Господь Бог! Бизарр, кайся в грехах! Бизарр в ответ швырнул в него мокрым полотенцем, которое Пруф ловко отбил. Свифти тем временем отобрал у диджея вертушки и пытался скретчить, издавая звуки умирающей чайки. Но главным источником головной боли для звукачей был Маршалл. Он стоял у края сцены в надвинутом капюшоне и, с абсолютно серьезным, каменным лицом, читал свой жесткий куплет невероятно гнусавым, писклявым голосом, еще и специально непопадая в бит. Кунаива рядом с ним сгибался пополам от смеха. Ниа стояла в глубокой тени нижнего яруса трибун, спрятав руки в карманы объемной куртки. Она находилась далеко от снующего туда-сюда технического персонала и менеджеров, скрытая полумраком пустых зрительских рядов. Она смотрела на сцену, на дурачащегося Маршалла, и легкая улыбка касалась её губ, но внутри всё было стянуто ледяным узлом. Тихие шаги за спиной заставили её вздрогнуть. — Не помешаю? — раздался вкрадчивый голос Рэйчел. Ассистентка вынырнула из темноты коридора, держа в руках свой неизменный рабочий ноутбук. Она встала рядом с Нией, тоже обратив взгляд на сцену, чтобы со стороны их разговор казался обычным обсуждением репетиции. — Рэйч… — Ниа повернулась к ней, машинально понизив голос до шепота, хотя музыка на сцене надежно глушила любые звуки. — У тебя получилось? Рэйчел не стала тянуть. Она медленно кивнула, не отрывая взгляда от сцены. — Всё готово. Квартира в Западном Голливуде, в закрытом комплексе. Охрана на въезде, подземный паркинг, камеры. Договор аренды подписан на меня, счета оплачены на полгода вперед. Владелец уверен, что сдал жилье обычной девушке. Два комплекта ключей ждут нас в Лос-Анджелесе. Ниа закрыла глаза. Глубокий, дрожащий выдох вырвался из её груди, словно она долгое время находилась под водой и наконец-то вынырнула на поверхность. Огромная, многотонная плита страха остаться на улице, если она сбежит, рухнула. — Рэйчел… я даже не знаю, как тебя благодарить. Ты просто спасла меня, — прошептала Ниа, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы облегчения. — Не стоит благодарности. Это моя работа — решать твои проблемы, — ассистентка улыбнулась, но затем её тон стал более прагматичным и собранным. — Но что дальше, Ниа? Квартира пустая. У тебя там нет ни зубной щетки, ни одежды. Как мы будем действовать по возвращении в Штаты? Ниа открыла глаза. — Ты знаешь расписание Трэвиса на следующий месяц? — Да, конечно. Он прислал свой график. У него начинаются интенсивные индивидуальные тренировки. Плюс утренние тренировки с командой в школе. Он будет уезжать из квартиры каждый день в семь утра и возвращаться не раньше четырех дня. — Идеально, — Ниа сглотнула, выстраивая логистику побега в голове. — Как только мы вернемся в Лос-Анджелес, мне нужно, чтобы ты начала перевозить мои вещи. По чуть-чуть. По паре коробок в день, чтобы он ничего не заметил. Начни с гостевой спальни — я использую её как гардеробную для туровых и сценических вещей. Трэвис туда вообще никогда не заходит, ему это не интересно. Забирай всё, пока его нет дома. Рэйчел внимательно слушала, делая мысленные пометки. План был рискованным, но рабочим. Однако профессиональная выдержка дала трещину. Как женщина, которая была старше и мудрее, она не могла просто игнорировать тот ужас, который сквозил в каждом слове её молодой начальницы. Рэйчел опустила планшет. Она посмотрела на Нию с нескрываемым, искренним беспокойством. — Я всё сделаю в лучшем виде, Ниа. Ни одна живая душа не узнает. Но… могу я спросить? — она замялась, подбирая слова. — Что происходит? Почему ты бежишь, как… как заложница? Трэвис… он причинил тебе вред? Вопрос повис в прохладном воздухе арены. Ниа инстинктивно вжалась в свою куртку. Её левая рука рефлекторно накрыла правую, пряча кольцо. Если бы она сказала правду — о криках, о разбитой мебели, о психологическом насилии и о том, что она спит с Эминемом — пути назад бы уже не было. Это стало бы реальностью, высказанной вслух. Она выбрала ложь. Безопасную, понятную для глянцевых журналов полуправду. — Нет, Рэйч. Он… он меня не бьет, — голос Нии прозвучал ровно, но в нем не было жизни. — Просто… мне двадцать три. Я слишком юна для брака. Всё это закрутилось так быстро. Помолвка, пресса, давление. Я задыхаюсь. Нам с Трэвисом просто нужен перерыв. Мне нужно пожить одной, чтобы разобраться в себе. Вот и всё. Рэйчел смотрела на неё долгим, проницательным взглядом. Она слышала слова о «перерыве», но видела перед собой измученную бессонницей девушку, которая тайком снимает жилье через ассистентку и высчитывает часы, когда жениха не будет дома, чтобы украсть собственные вещи. Девушки, которым просто «нужна пауза», не готовят пути отхода с такой параноидальной секретностью. Рэйчел открыла рот, желая спросить: «У вас правда все хорошо, как ты говоришь?». Ей хотелось обнять эту девочку и сказать, что она может доверить ей правду. Но она вовремя прикусила язык. Взгляд Нии был умоляющим: «не копай глубже, я не выдержу». — Я поняла, Ниа, — Рэйчел тактично отступила, делая вид, что поверила. Она кивнула. — Перерыв — это нормально. Я всё организую. Тебе не о чем беспокоиться. — Спасибо, — Ниа с облегчением выдохнула, отворачиваясь обратно к сцене. Там, в свете прожекторов, Маршалл как раз с разбегу прыгнул на спину Бизарру, повалив огромного рэпера на сцену под взрыв хохота остальных парней из D12. Это было так глупо, так беспечно и так по-мальчишески живо. Ниа смотрела на то, как Маршалл смеется, лежа на сцене, и чувствовала, как в карманах куртки её собственные руки начинают неконтролируемо, мелко дрожать. Она не могла унять эту дрожь. Процесс был запущен. Квартира была снята. Пути назад больше не существовало. Теперь её возвращение в Лос-Анджелес означало не просто продолжение притворства — оно означало начало опасной, полномасштабной войны за собственную свободу, в которой она могла потерять абсолютно всё.

***

Три дня. Лондонское небо за огромными панорамными окнами было затянуто привычной, плотной серой пеленой, моросил мелкий дождь. Но внутри роскошного гостиничного номера царило абсолютно одуряющее, горячее лето. Воздух в спальне был густым, пропитанным запахом остывающего пота, смятого хлопка, терпкого мужского парфюма и тягучей, сладкой усталости после ленивого утреннего секса. Ниа лежала на животе, утонув в белоснежных подушках. Маршалл полусидел рядом, привалившись спиной к изголовью кровати, и кончиками пальцев лениво, почти гипнотически вычерчивал невидимые узоры на её обнаженной, влажной спине, скользя от лопаток к пояснице и обратно. Это было самое хрупкое, звенящее утро, когда весь остальной мир перестает существовать. — …И я серьезно тебе говорю, — голос Маршалла звучал низко, с хрипотцой, вибрируя в тишине комнаты, — если ты еще раз назовешь этот стейк «куском подошвы», я лично депортирую тебя. У вас в Техасе вообще есть вкусовые рецепторы, или вы всё заливаете барбекю-соусом, чтобы не чувствовать вкуса картона? Ниа возмущенно фыркнула в подушку, поворачивая к нему голову. Её волосы растрепались, щеки пылали румянцем. — Детройтская кулинарная критика? Серьезно? — она приподнялась на локтях, сверкнув глазами. — Маршалл, вы, парни, едите пиццу из микроволновки и закусываете её «Скиттлс». Ты не имеешь права оскорблять техасское мясо! — Я имею право оскорблять всё, что жуется как старый сапог, — самодовольно ухмыльнулся он. — Ах так?! Ниа резко, по-кошачьи перевернулась на спину, схватила свободную подушку и с размаху, со смехом обрушила её прямо на голову Маршалла. — Эй! — он увернулся, перехватывая подушку на лету, и его глаза азартно блеснули. — Ты сама напросилась, Брукс. Он отбросил подушку в сторону и в одно мгновение навалился на неё сверху. Ниа взвизгнула, пытаясь вывернуться, но Маршалл намертво прижал её запястья к матрасу и начал безжалостно щекотать её под ребрами. — Сдавайся! Признай, что Детройские стейки — вкусные! — требовал он сквозь смех. — Никогда! — Ниа хохотала так звонко и заливисто, что у неё на глазах выступили слезы. Она извивалась под ним, задыхаясь от смеха. — Маршалл, пусти! Пожалуйста, я сейчас умру! Он остановился, всё еще нависая над ней и удерживая её руки над головой. Они оба тяжело дышали. Грудь Нии вздымалась, её глаза сияли абсолютным, незамутненным счастьем. Маршалл смотрел на неё сверху вниз, и на его лице цвела редкая, искренняя, мальчишеская улыбка, стирающая с лица все тени его тяжелой жизни. В эту секунду они выглядели как самая обычная, безумно влюбленная пара. Идеальная картинка. Но именно в эту секунду, глядя друг другу в глаза, они оба с размаху врезались в невидимую бетонную стену. Слон в комнате. Ниа смотрела в его светлые глаза, чувствуя тяжесть его тела на себе, и внутри неё разверзалась черная, ледяная пропасть. Три дня. Послезавтра они сядут в самолет. И там, на другом конце океана, эта сказка превратится в тыкву. Ей так хотелось сказать: «Что мы будем делать? Что между нами?». Но она физически не могла произнести ни слова. Её горло сковал первобытный страх. Вся её психика сейчас была направлена на выживание. Она готовилась к войне с Трэвисом, к тайному переезду в пустую съемную квартиру. У неё просто не было морального ресурса, чтобы вытянуть еще и болезненный разговор о статусе их взаимоотношений. Маршалл, глядя на её смеющиеся, но вдруг замершие губы, думал о том же самом. Его внутренний собственник кричал, бился в истерике, требуя, чтобы он приказал ей остаться. Требовал заявить на неё права, забрать кольцо Миллера и выкинуть его в Темзу. Но потом перед его мысленным взором всплыла реальность. Горсти викодина и валиума в карманах. Судебные иски. Скандалы с Ким, которые выжигали его дотла, заставляя бросаться на стены. Он посмотрел на эту чистую, правильную, невероятно сильную девочку, которая только-только начала находить себя. «Что я ей дам?» — с горечью подумал Маршалл. «Я затащу её в свой ад. Я сломаю её так же, как сломал всё остальное в своей жизни. Пруф прав.». Он не знал, что между ними. Он не хотел вешать ярлыки, потому что ярлыки обязывали к ответственности, а он не мог гарантировать ей даже собственную трезвость на следующей неделе. Для него эта связь была самым прекрасным, спасительным, но всё же гастрольным бонусом. Сладким обезболивающим, срок действия которого подходил к концу. Ни один из них не произнес этого вслух. Ни один не разрушил хрупкую утреннюю иллюзию. Маршалл медленно ослабил хватку на её запястьях. Он наклонился и мягко, целомудренно поцеловал её в кончик носа, стирая секундное напряжение. — Ладно, живи, техасщина, — он скатился с неё на свою половину кровати и легко поднялся на ноги, потягиваясь, демонстрируя рельеф мышц. — Но если ты сейчас же не оторвешь свою задницу от кровати, ДеШон и Бизарр сожрут весь бекон на шведском столе. А я голодный как черт. Ниа выдохнула. Пружина внутри немного расслабилась. Иллюзия была спасена. — Иду, — она тоже села на кровати, потянувшись за разбросанной одеждой. — Только дай мне пять минут на душ. Пока они собирались, разбредаясь по огромному номеру, они продолжали перебрасываться легкими шутками. Ниа смеялась над тем, как он пытается пригладить непослушные волосы, Маршалл подкалывал её за то, что она красит ресницы с приоткрытым ртом. Они смеялись, чистили зубы у одной раковины, плечом к плечу, и выглядели потрясающе счастливыми. Но резонанс между их беспечным смехом и оглушительно кричащими мыслями был настолько мощным, что воздух в комнате казался стеклянным. Они оба добровольно зажмурились, танцуя на краю пропасти и делая вид, что гравитации не существует.

***

Уэмбли. Десятки тысяч человек. Рев гигантского стадиона сливался в один сплошной, оглушающий, первобытный гул, от которого вибрировал не только металлический каркас сцены, но и сами кости. Холодный воздух лондонской ночи разрезали десятки ослепительных лазерных лучей, а жар от пиротехнических установок обжигал кожу даже на расстоянии. Ниа стояла у микрофонной стойки в самом эпицентре этой пульсирующей воронки. Это был конец. Последний аккорд, последняя песня европейской ветки Anger Management Tour. Она пела так, словно завтра просто не существовало. Словно пыталась выкричать, выжечь из себя через связки весь тот животный ужас перед возвращением в Лос-Анджелес, всю боль предстоящей встречи с Трэвисом и всю горечь расставания с тем коротким, украденным счастьем, которое она нашла здесь. Её голос срывался на надрывных, высоких нотах, наполняясь такой сырой, обнаженной болью, что многотысячная толпа замирала, а затем взрывалась новыми, безумными овациями. Ниа отдавала им всё, до последней капли, оставляя на этой сцене свою душу. Музыка смолкла. Стадион взорвался. Начался финальный выход. Грандиозное прощание. Из-за кулис на сцену высыпали все: Пруф, размахивающий снятой футболкой, Бизарр, тяжело прыгающий в такт биту, Свифти, Кунаива, Кёртис, сдержанно салютующий толпе. И, наконец, под оглушительный, перекрывающий все мыслимые децибелы рев фанатов, вышел Маршалл. В ту же секунду с оглушительным хлопком сработали дымовые пушки, и в ночное небо над стадионом выстрелили тонны блестящего серебряного конфетти, падая на сцену медленным, сверкающим дождем. В этом абсолютном хаосе звука, света и движения, броуновское движение артистов на сцене свело Нию и Маршалла вместе. Они оказались рядом. Плечом к плечу на самом краю авансцены. Вокруг них бушевал Уэмбли. Ревели тысячи голосов. Сверкали вспышки камер. Пруф что-то кричал в микрофон, прощаясь с Европой. А Ниа и Маршалл просто медленно повернули головы друг к другу. Для них двоих на эту долгую, бесконечную секунду звук выключился. Наступил звенящий, вакуумный абсолют. Ниа смотрела в его светлые глаза из-под натянутого козырька кепки. В этом взгляде не было ни следа горячей, пьянящей дерзости, с которой они смотрели друг на друга в амстердамском клубе. Не было искр. Не было того хищного, голодного электричества, которое бросало их в объятия друг друга в тесных гримерках. В их глазах стояла только тяжелая, свинцовая, удушающая обреченность. Таймер, отсчитывающий дни в голове Нии, наконец-то щелкнул, высветив безжалостные нули. Взгляд Маршалла был темным и погасшим. Он смотрел на её лицо, усыпанное блестками и прилипшим конфетти, и понимал: это всё. Воздух закончился. В этом зрительном контакте посреди ликующего стадиона не было слов, но они кричали о самом страшном. Сказка, в которой они прятались от своих разрушенных жизней, официально закончилась. Иллюзия растаяла под светом прожекторов. Карета превратилась в тыкву. Они стояли на вершине мира, окруженные обожанием десятков тысяч людей, но внутри каждого из них в эту секунду с оглушительным грохотом рушился их собственный, тайный, хрупкий мир, погребая под обломками всё то тепло, которое они успели дать друг другу.

***

Просторная, гримерка Уэмбли, больше похожая на зал ожидания бизнес-класса, гудела как растревоженный улей. Воздух был сизым от сигарного дыма и запаха пролитого на ковролин шампанского, смешанного с ароматом горячей пиццы и адреналинового пота. Техники с грохотом закрывали массивные кофры с оборудованием, менеджеры бегали с рациями, координируя колонну машин до аэропорта, а артисты праздновали завершение грандиозного тура. Это были настоящие поминки по свободе. Ниа стояла в самом центре этого хаоса, сжимая в онемевших пальцах пластиковый стаканчик с нетронутым шампанским. На её лице была приклеена самая идеальная, ослепительная улыбка, которую она тренировала годами, но внутри неё стремительно, с каждой секундой разрастался ледяной, парализующий ужас. — Эй, банда! А ну заткнулись все! — бас Пруфа, перекрывая гул голосов, заставил комнату затихнуть. ДеШон стоял на кожаном диване, возвышаясь над тусовкой, и держал в поднятой руке бутылку «Кристалла». Его лицо блестело от пота, но глаза светились искренней, братской теплотой. Он нашел взглядом Нию. — Я хочу поднять этот тост за человека, в которого половина нашего лейбла поначалу не верила, — громко начал Пруф, и парни из D12 одобрительно загудели. — Будем честны, когда Пол сказал, что с нами поедет эта правильная, поп-R&B девочка с крестиком на шее, мы думали, она сломается через неделю. Мы думали, наша мясорубка сожрет её и выплюнет. Пруф спрыгнул с дивана, подошел к Ние и тяжело, с любовью приобнял её за плечи одной рукой. — Но эта техасская сестренка оказалась крепче, чем половина рэперов, которых я знаю! — рявкнул он, поднимая бутылку. — Она выжила в нашем дурдоме, она не жаловалась, она выходила на сцену и рвала залы каждый гребаный вечер! За Нию Брукс! Нашу кровь! — За Нию! — взревела гримерка. Бизарр застучал кулаками по столу, Кунаива поднял свой стакан, техники засвистели. Ниа рассмеялась, искренне тронутая до слез, и обняла Пруфа в ответ, уткнувшись носом в его плечо. В этой грубой, мужской стае она нашла больше искренности и защиты, чем за всю свою жизнь в Лос-Анджелесе. Когда толпа немного рассосалась, к ней подошел Кёртис. 50 Cent, как всегда сдержанный и непроницаемый, легко чокнулся своим стаканом с её пластиковым стаканчиком. — Ты отлично справилась, Брукс. Дре не ошибся в тебе, — спокойно сказал он. — Отдохни пару дней. Скоро увидимся в Лос-Анджелесе. Нас ждем фит. — Спасибо, Кёртис, — Ниа улыбнулась ему, кивнув. Но стоило Кёртису отойти, как улыбка на лице Нии треснула. Имя её города прозвучало как выстрел. Лос-Анджелес. Часы тикали. До выезда в аэропорт оставалось меньше пары часов. Каждая минута, каждый глоток воздуха приближали её к трапу самолета. К Трэвису. К тайной съемной квартире. К разрушению её жизни. Её сердце билось так часто, что, казалось, вот-вот сломает ребра. Холодная, липкая паника сковала легкие. Не в силах больше выносить этот шум, она оглядела гримерку. Её взгляд инстинктивно метнулся в самый дальний, самый темный угол комнаты, подальше от ярких ламп и празднования. Там сидел Маршалл. Он был один. Натянув глубокий капюшон толстовки на самую голову и спрятав глаза за темными очками, он отгородился от всего мира. Его фигура излучала глухую, тяжелую, токсичную ауру, к которой никто не рисковал приближаться. Ниа смотрела на него сквозь толпу веселящихся людей. Она видела, как его правая рука скользнула в карман. Он достал знакомый оранжевый пузырек без этикетки. Высыпал на ладонь две — нет, три — белые таблетки викодина и, не жуя, закинул их в рот, тут же залив огромным, неразбавленным глотком янтарного виски из стакана. Это было возвращение к заводским настройкам. Эминем, задыхающийся от собственных демонов, снова брал верх. Он опустил стакан и, даже сквозь черные линзы очков, Ниа почувствовала, что его взгляд прикован к ней. Маршалл сидел в полумраке, и химия уже начала разносить по его венам тяжелое, равнодушное оцепенение, притупляя боль. Он физически чувствовал, как нити, связывающие их последние несколько недель, с треском рвутся. Он смотрел на её тонкую фигуру, зажатую между его парнями, и понимал, что не пойдет за ней. Не остановит. Не спасет. Потому что человек, который глотает горстями наркотики в темном углу гримерки, не может спасти никого. Он просто утянет её на дно. Пропасть между ними снова открылась, жадно поглощая все те нежные, смешливые лондонские утра и дикую страсть. Они стояли на разных краях этого разлома. И Ниа, сжимая в руках свой стаканчик, с ужасом осознавала: теперь ей придется встретиться со своими монстрами абсолютно одной.

***

Ослепительное, безжалостное калифорнийское солнце ударило по глазам сразу, как только стеклянные автоматические двери терминала прилета LAX разъехались в стороны. После дождливого Лондона и уютного полумрака европейских отелей этот свет казался агрессивным, почти физически болезненным. Воздух Лос-Анджелеса был горячим, сухим и насквозь пропитанным запахом плавящегося асфальта и выхлопных газов. Но хуже всего был звук. — Ниа! Ниа, сюда! — Трэвис, поцелуй невесту! — Как прошел тур?! Оглушительная какофония из криков репортеров и пулеметного треска десятков фотокамер обрушилась на неё плотной стеной. Зона прилета была оцеплена охраной, но папарацци всё равно висели на ограждениях, жадно ловя каждый кадр. Ниа шла сквозь этот коридор из вспышек, чувствуя себя так, словно идет на эшафот. На ней был объемный, закрытый под самое горло бежевый кашемировый свитер и широкие льняные брюки. Никаких страз. Никаких голых плеч. Никакой дерзости. Идеальная, скромная, правильная Вирджиния Брукс вернулась домой. На её безымянном пальце снова свинцовой гирей мерцал бриллиант, который она надела за полчаса до посадки. И он уже ждал её. Трэвис стоял у открытой двери черного глянцевого внедорожника, окруженный ее охраной. Он выглядел так, словно только что сошел с обложки журнала GQ: безупречная укладка, ослепительная, белоснежная голливудская улыбка, идеально сидящее поло, подчеркивающее рельефные мышцы спортсмена, и дорогие часы на запястье. Воплощение американской мечты. Увидев Нию, он театрально, так, чтобы камеры поймали каждый жест, раскинул руки в стороны. — Вот она! Моя девочка вернулась! — крикнул он своим бархатным, уверенным баритоном, играя на публику. Ниа заставила свои губы растянуться в улыбке. Это был рефлекс, вбитый годами дрессировки. Она сделала последние несколько шагов, и Трэвис властно, по-хозяйски сгреб её в охапку. Он поднял её над землей на глазах у десятков репортеров. Его большие, сильные руки жестко стиснули её талию — так крепко, что это больше походило на демонстрацию права собственности, чем на объятие. Ниа инстинктивно вжалась в его плечо, когда он с широкой улыбкой повернулся к камерам, а затем впился в её губы поцелуем. Папарацци сошли с ума от умиления. Вспышки слились в один непрерывный, слепящий стробоскоп. Идеальная пара воссоединилась. От Трэвиса пахло дорогим одеколоном и мятной жвачкой. Этот запах, когда-то казавшийся ей символом стабильности, сейчас вызывал лишь приступ удушающей, животной паники. Ниа задыхалась в его руках. Когда Трэвис наконец оторвался от её губ, продолжая сжимать её в своих объятиях и позируя репортерам, Ниа открыла глаза и посмотрела поверх его широкого плеча. Автоматические двери терминала снова разъехались. Из прохлады здания аэропорта на залитую солнцем парковку вышла другая группа. Парни из D12, угрюмые охранники Aftermath и Пол, громко ругающийся по телефону. А в самом центре этой суровой, одетой в темное толпы шел Маршалл. Глубокий капюшон серой толстовки был натянут на голову. Черные, непроницаемые очки скрывали глаза. Руки глубоко засунуты в карманы джинсов. Он двигался своей фирменной, тяжелой, пружинистой походкой, отгородившись от всего мира непробиваемой броней Слим Шейди. Но он не был слепым. Даже сквозь черные линзы Маршалл безошибочно нашел взглядом суету у черного внедорожника. Он увидел идеального, лощеного жениха. И он увидел руки Трэвиса, которые сжимали талию Нии. Ту самую талию, на которой еще вчера ночью оставались следы от его собственных пальцев. Челюсть Маршалла напряглась так сильно, что желваки буграми выступили на скулах. Ниа, зажатая в тисках Трэвиса, смотрела прямо на него. В её глазах, обрамленных идеальным макияжем, плескался чистый, немой крик. Она смотрела на проходящего мимо Маршалла с таким отчаянием, словно он был последним спасательным кругом в океане, который стремительно отдалялся от неё. Их миры столкнулись на одну короткую, растянувшуюся в вечность секунду. Взгляд её испуганных глаз врезался в черные стекла его очков. Но Маршалл не остановился. Он не сбавил шаг. Он просто отвернулся, окруженный своими громилами, и направился к другому автомобилю, ожидающему его в конце парковки. Дверь захлопнулась, скрывая его из вида. — Поехали домой, будущая миссис Миллер, — довольно проворковал Трэвис ей на ухо, ставя её на землю и подталкивая к открытой двери внедорожника. — Я приготовил для тебя сюрприз. Ниа села на прохладное кожаное сиденье. Дверь захлопнулась, отсекая крики репортеров. Машина плавно тронулась с места, увозя её прочь от аэропорта, прочь от тура и прочь от Маршалла. Она смотрела в тонированное стекло на проносящиеся мимо пальмы Лос-Анджелеса. Идиллия была официально мертва. Её спасительный, украденный у реальности пузырь лопнул, оставив после себя лишь горький привкус пепла на губах. Добро пожаловать в реальную жизнь, Ниа Брукс. Игра на выживание началась.