Behind the Platinum

Огромный, гулкий особняк в Клинтон-Тауншип, штат Мичиган, был погружен в глухую, болезненную темноту. Плотные шторы на окнах были задернуты, отсекая дом от внешнего мира, от детройтской осени, от журналистов, от реальности. Единственным источником света в просторной гостиной был огромный плоский экран телевизора, висевший на стене. Его холодное, мертвенно-синее мерцание отбрасывало дергающиеся тени на разбросанные по дорогому ковру вещи: пустые бутылки из-под «Jack Daniel’s», какие-то скомканные бумаги, пепельницу, переполненную окурками. Маршалл сидел на краю кожаного дивана, сгорбившись, уперев локти в колени и вцепившись пальцами в свои осветленные волосы. Он не моргал. Его воспаленные, покрасневшие глаза были прикованы к экрану, где прямо сейчас, в прямом эфире национального телевидения, разворачивался чужой, но до одури знакомый ад. В который раз он пересматривал запись репортажа? Внизу экрана горела жирная, бьющая по нервам красная плашка: «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК. Звезда R&B Ниа Брукс зверски избита в собственной квартире. Ее жених — Трэвис Миллер арестован». Сквозь белый шум в ушах Маршалл слышал возбужденный, стервятнический голос репортера. На экране мелькали любительские кадры, снятые с вертолета: оцепленный желтой полицейской лентой жилой комплекс в Лос-Анджелесе, мигалки десятков патрульных машин, разрезающие калифорнийские виды. А затем ракурс сменился. Кто-то из папарацци умудрился снять, как из стеклянных дверей лобби выкатывают медицинские носилки. Маршалл перестал дышать. Камера дернулась, увеличивая масштаб, и пиксели на мгновение сложились в четкую картинку. На носилках лежала Ниа. Её лицо было наполовину скрыто кислородной маской, шея жестко зафиксирована шейным воротником. Из-под тонкого медицинского одеяла безжизненно свисала худая, бледная рука с темными пятнами крови на пальцах. Она казалась такой крошечной, такой сломанной и хрупкой, что у Маршалла к горлу подкатил кислый ком желчи. Следом показали кадры, как двое копов грубо, заломав руки за спину, заталкивают в полицейский крейсер огромного парня в перепачканной кровью футболке. Маршалл с силой зажмурился, до цветных кругов перед глазами, и сдавленно, сквозь стиснутые зубы выругался. Но картинка не исчезла. Она выжглась на сетчатке. Чувство вины — черное, липкое, токсичное — поднялось откуда-то из желудка, обхватило легкие и начало медленно, безжалостно их сдавливать. Это не было абстрактное сочувствие. Это было первобытное, разрывающее изнутри осознание собственного соучастия. Его мозг, разогнанный стрессом и бессонницей, начал безжалостно подкидывать ему флешбэки. Европа. Их тур. Полумрак гостиничных номеров и прокуренные каморки студий. Маршалл вспомнил тот вечер в студии, когда она потянулась за ручкой, и рукав её безразмерного худи задрался, обнажив запястье. Там был синяк. Желто-лиловый, старый, неумело замазанный плотным слоем тонального крема. Он вспомнил, как она рефлекторно вздрогнула, вжав голову в плечи, когда он слишком резко взмахнул рукой, что-то эмоционально объясняя ей у микрофона. Он вспомнил её вечно извиняющийся, затравленный взгляд, когда звонил её телефон и на экране высвечивалось имя Трэвиса. «Я всё видел, блядь, — билась в голове отчаянная, ненавидящая себя мысль. — Я же всё видел». Он знал эти повадки. Он вырос в трейлерном парке, где такие истории были рутиной. Он нутром чуял, что этот правильный, идеальный спортсмен — ебучий психопат, который самоутверждается за счет своей бабы. Маршалл видел это. И что он сделал? Ничего. Он поверил её фальшивой улыбке. Он принял её правила игры: «Всё в порядке, Маршалл, я просто устала, я просто ударилась». Он решил не лезть. Сказал себе, что это не его дело. Что у него и так своего дерьма по горло — разборки с Ким, Хейли, пресса, таблетки. Какого хера он должен спасать чужую невесту? А потом они переспали. Эта искра, которая тлела между ними, вспыхнула, и они нашли друг в друге то темное, отчаянное утешение, которое им обоим было так нужно. Новая мысль пронзила его мозг, как раскаленный гвоздь. «А что, если он узнал? Что, если этот ублюдок почувствовал, что она изменилась?» Его замутило. Маршалл согнулся пополам, уперев руки в колени, тяжело, со свистом втягивая воздух сквозь зубы. Мысль о том, что это он спровоцировал этот взрыв, что их тайная, грязная, но такая настоящая связь стала тем самым триггером, из-за которого этот качок едва не забил её до смерти, была невыносимой. Он оставил её там. Он посадил её в самолет, отправил обратно в эту клетку, в пасть к монстру, а сам вернулся в свой комфортный детройтский ад, чтобы закидываться колесами и жалеть себя. Маршалл резко выпрямился. Его руки мелко тряслись. Ему нужно было заткнуть этот голос. Срочно. Иначе его разорвет на куски прямо здесь, на этом кожаном диване. Он потянулся к стеклянному кофейному столику. Среди хаоса бумаг и пепла валялся оранжевый пластиковый флакон без этикетки. Маршалл скрутил крышку — звук перекатывающихся внутри таблеток показался ему самым громким звуком в мире. Он не стал ничего отсчитывать. Просто высыпал на дрожащую ладонь горсть белых, продолговатых таблеток викодина. Три? Четыре? Плевать. Он закинул их в рот, чувствуя на языке знакомую, меловую горечь, схватил наполовину пустую бутылку виски и сделал несколько больших, жадных глотков прямо из горла, проталкивая таблетки внутрь обжигающим алкоголем. Виски ударил по горлу, оставив после себя огненный след. Маршалл откинулся на спинку дивана, запрокинув голову и уставившись в темный потолок. Теперь нужно было просто подождать. Минут пятнадцать, может, двадцать. Пока химия не начнет растворяться в крови, пока она не доберется до рецепторов и не выключит этот невыносимый, режущий свет внутри его черепа. Пока острые углы чувства вины не станут мягкими, ватными, безразличными. На экране телевизора продолжали мелькать кадры полицейской хроники, но он больше туда не смотрел. Минуты тянулись мучительно долго. Алкоголь уже начал туманить мысли, но викодин всё еще не взял свое. Тревога не уходила. Перед глазами стояла её бледная рука, безвольно свисающая с носилок. Жива ли она вообще? Что, если репортеры врут, и она уже… — Блядь, — хрипло выдохнул Маршалл в пустоту комнаты. Он не может просто сидеть здесь. Ему нужно знать. Ему нужно услышать её голос, чтобы убедиться, что он не убил её своим безразличием. Маршалл неуклюже, сбивая со стола пустую пачку сигарет, потянулся к своему телефону. Аппарат казался невероятно тяжелым в его онемевших пальцах. Он знал, что старый номер Нии наверняка больше не работает. Но пару дней назад Дре скинул ему новые контакты, коротко приписав: «Только для экстренных случаев». Пальцы путались по кнопкам. Маршалл долго смотрел на светящийся экран, на котором был набран этот новый номер. Голова начала приятно, тяжело кружиться — таблетки наконец-то заработали, накидывая на его сознание тяжелое, теплое одеяло. Но это не остановило его. Наоборот, наркотический туман убрал последние остатки рационального страха и сомнений. Он нажал кнопку вызова и поднес трубку к уху. Гудки шли бесконечно долго. Каждый из них отдавался гулким эхом в его пустой, темной гостиной.

***

Просторная квартира, затерянная в одном из тихих, охраняемых кондоминиумов на Голливудских холмах, пахла свежей краской, картоном нераспакованных коробок и абсолютной, звенящей безопасностью. Ниа арендовала её еще тогда, из Европы, находясь в туре. Это должен был быть её тайный бункер, её первый шаг к свободе, который она планировала сделать тихо и без крови. Но кровь всё равно пролилась, и теперь этот бункер стал её добровольной тюрьмой. Ниа сидела на теплом деревянном полу, прислонившись спиной к основанию еще не собранного дивана. На ней были безразмерные серые спортивные штаны и черное худи. Капюшон был накинут на голову, скрывая остатки желтеющих синяков на скулах. В комнате царила мертвая тишина, нарушаемая лишь гудением кондиционера, но света было в избытке. Его излучал огромный экран телевизора, работающий в беззвучном режиме. Ниа сидела и немигающим взглядом смотрела на то, как мир сходит по ней с ума. На экране сменялись логотипы MTV, E! News, CNN. И везде было её лицо. Фотографии с красных дорожек, где она счастливо улыбалась, прижимаясь к плечу Трэвиса, резко сменялись любительскими кадрами оцепленного дома и машины скорой помощи. Ведущие с трагическими лицами шевелили губами, приглашенные психологи разбирали «феномен домашнего насилия среди селебрити», а фанаты со свечами, цветами и плакатами собирались у здания лейбла Aftermath. Индустрия, обожающая драму, мгновенно слепила из неё новую икону. Святую, блядь, мученицу. Любой нормальный человек сошел бы с ума, глядя на то, как его личный ад препарарируют в прямом эфире. Но Ниа не чувствовала ничего. Совершенно. Там, где раньше бился страх, боль или отчаяние, теперь зияла абсолютно черная, выжженная дотла пустота. Эмоциональные рецепторы просто атрофировались, не выдержав перегрузки. Она смотрела на носилки на экране, как на кадры из дешевого кино про какую-то чужую, незнакомую девушку. Внезапно эту ватную, глухую тишину разрезал резкий, сухой звук виброзвонка. На паркете завибрировал новый, «чистый» телефон, который Дре всучил ей перед выпиской. Номер знали только сам продюсер, Рэйчел и мама. Ниа медленно, словно двигаясь под водой, перевела взгляд на светящийся экран. Номер был скрыт. Она секунду колебалась, но инстинкт заставил её нажать на зеленую кнопку. — Да? — её голос прозвучал тихо, сухо и плоско. На том конце провода повисла пауза. Сквозь динамик пробивалось только неровное, прерывистое дыхание и характерный, кристально четкий звон кубиков льда о стенки стеклянного стакана. А затем раздался голос. — Ниа… Её сердце, до этого бившееся в ровном, мертвом ритме, внезапно пропустило удар. Это был Маршалл. Но его голос звучал пугающе, до неузнаваемости искаженно. Он был медленным, вязким, тягучим, как смола. Он едва ворочал языком, растягивая гласные. Слова давались ему с физическим усилием. Так говорят люди, чья центральная нервная система прямо сейчас тонет в тяжелых опиатах и алкоголе. Но сквозь этот наркотический дурман пробивалась такая неприкрытая, голая, кровоточащая агония, что она мгновенно пробила броню безразличия Нии. Она выпрямила спину, поморщившись от боли в затекших конечностях. — Маршалл? Ты в порядке? Ты звучишь… — Блядь, не спрашивай меня, в порядке ли я, — хрипло, со злостью на самого себя перебил он. Его дыхание сбилось. — Я видел новости. Я пересматриваю их прямо сейчас. Снова звон льда. Жадный глоток. — Ниа… я… блядь, я же всё видел, — его голос надломился, превратившись в отчаянный, пьяный шепот. — Тот синяк на запястье. Я видел, как ты шугалась каждого громкого звука. Я знаю, как это выглядит, я вырос среди этого дерьма. Я знал, что он с тобой делает. И я промолчал. Я просто, нахуй, закрыл глаза. Ниа замерла. Она прижала колени к груди свободной рукой, чувствуя, как внутри начинает пульсировать давно забытая боль. Всю эту неделю люди приходили к ней с жалостью. Они смотрели на неё как на хрустальную вазу, боялись сказать лишнее слово, просили прощения за то, что «не уберегли». Их жалость душила. Но то, что сейчас вываливал на неё Маршалл, не было жалостью. Это была чистая, токсичная вина. Он не жалел её — он ненавидел себя. И эта сырая, уродливая честность оказалась единственным, что смогло зацепить её за живое. — Маршалл, послушай меня, — Ниа заговорила тверже, её голос наконец-то обрел краски. — Ты здесь ни при чем. Ты не мог знать масштабов. Никто не мог. — Не пизди мне! — огрызнулся он, и в этом выкрике послышалась та самая агрессия, которой он привык защищаться от боли. Но агрессия тут же сдулась, как проколотая шина. — Я оставил тебя там. Я посадил тебя в самолет и отправил обратно к нему. Если бы он узнал… Если бы он узнал про нас в Европе, Ниа? Если это я спровоцировал его? Я бы своими руками тебя похоронил… — Он не знает, — жестко отрезала Ниа. Её глаза лихорадочно блестели в синем свете телевизора. — Он не знал о том, что было в туре. Он взбесился, потому что я сняла кольцо. Я сама всё закончила. Это был мой выбор, и я несу за него ответственность. Не бери это на себя. У тебя и так хватает проблем, которых ты прямо сейчас пытаешься утопить в викодине. В трубке снова повисла тишина. Он переваривал её слова, а она слушала его тяжелое дыхание. В этот момент, сидя на полу пустой квартиры за тысячи миль от Детройта, Ниа отчетливо поняла: они сейчас находятся на одной глубине. На самом дне. Маршалл позвонил ей не для того, чтобы спасти её. Он позвонил, потому что тонул сам, захлебываясь в собственном дерьме и чувстве вины, и её голос был единственным спасательным кругом в этой темноте. — Сколько таблеток ты сожрал? — тихо, без осуждения спросила она. — Достаточно, чтобы не блевать от вида собственного отражения, — горько усмехнулся он. — Прекрати пить, Маршалл. Пожалуйста. Ляг спать. Он шумно выдохнул прямо в микрофон. — Ты жива, — констатировал он факт, словно пытался убедить в этом самого себя, разгребая наркотический туман в голове. — Я жива, — эхом отозвалась Ниа, глядя на свои изрезанные стеклом ладони. — Пока, мы оба живы. Связь оборвалась короткими гудками. Ниа опустила телефон на пол, но не выпустила его из руки. Она смотрела на пустой экран телевизора, и впервые за долгое время пустота внутри неё немного отступила, уступив место странному, темному чувству сопричастности. Она была сломана, но на другом конце страны был кто-то, чьи трещины идеально совпадали с её собственными.

***

Физические раны затягивались с пугающей, почти циничной быстротой. Желтушные пятна на скулах и ребрах побледнели, слившись с кожей, шрам на губе затянулся, перестав кровоточить при каждой попытке улыбнуться. Тело Нии прощало нанесенный ему урон, но её разум бастовал. Новая, безупречно безопасная квартира превратилась в вакуумную камеру. Дре приставил к ней охрану, которая дежурила у подъезда, журналисты постепенно переключились на новые скандалы, а Трэвис ждал суда в камере без права залога. Она была в абсолютной безопасности. И от этой безопасности Ниа медленно, но верно сходила с ума. Тишина давила на барабанные перепонки, стены сжимались, выкачивая кислород. Ей нужно было дышать. А дышать она умела только в одном месте. Была половина третьего ночи, когда Ниа накинула безразмерное черное худи, надвинула капюшон на самые глаза и, миновав охрану через подземный паркинг, вызвала неприметное такси. Здание Aftermath Entertainment в это время суток напоминало спящую бетонную крепость. Тускло горело дежурное освещение, коридоры были пусты и погружены в гулкую, стерильную тишину. Ниа кивнула ночному охраннику, который лишь удивленно вскинул брови, но промолчал, пропуская её внутрь. Она шла по знакомому лабиринту коридоров к своей любимой, дальней студии в конце крыла. Ей не нужен был звукорежиссер или битмейкер. Ей нужен был только пульт, пустой лист бумаги и темнота. Ниа толкнула тяжелую, обитую звукоизоляционным материалом дверь. В нос мгновенно ударил тяжелый, спертый запах. Смесь застоявшегося сигаретного дыма, пролитого виски и едкого, химического запаха пота. Студия не была пустой. Единственным источником света в комнате было пульсирующее красно-зеленое мерцание лампочек на микшерном пульте и бледный свет от монитора компьютера. В этом полумраке, глубоко провалившись в кожаное кресло, сидел Маршалл. Ниа замерла на пороге, не убирая руку с дверной ручки. Картина перед ней была пугающей в своей разрушительности. Вся широкая поверхность пульта и стола рядом с ним была завалена мусором. Пустая бутылка из-под бурбона валялась на боку. Рядом громоздилась гора пепла. Повсюду были разбросаны пустые, выдавленные фольгированные блистеры из-под таблеток и белые крошки. А между всем этим хаосом лежали десятки скомканных, порванных и исписанных неровным, дерганым почерком желтых листов из блокнота. Маршалл находился в эпицентре собственного, персонального землетрясения. Скандал с пленками The Source, всплывшими из его далекой, глупой юности, где он читал расистские строки, прямо сейчас уничтожал его наследие. Пресса рвала его на куски, называя лицемером и расистом. Вся империя, которую он строил годами, трещала по швам. И он пытался забаррикадироваться от этого дерьма единственным знакомым ему способом — утопив свой мозг в викодине и валиуме. Услышав скрип двери, он медленно, с тяжелым усилием повернул голову. Под его глазами залегли такие черные, глубокие тени, что они казались провалами в черепе. Кожа приобрела нездоровый, серо-землистый оттенок, волосы были всклокочены, а зрачки в тусклом свете монитора казались огромными, поглотившими всю радужку. Он выглядел как живой мертвец. Ниа стянула капюшон с головы. Они смотрели друг на друга в вязком, тяжелом полумраке студии. Два сломанных, искалеченных человека, прячущихся от внешнего мира в этой звуконепроницаемой коробке. Здесь не было места вежливости. Не было места неловким вопросам «как ты себя чувствуешь?» или дежурным фразам соболезнования. Маршалл не стал вздыхать над её зажившим лицом и шрамом на губе. Ниа не стала читать ему нотации о разбросанных повсюду наркотиках. Жалость — это то, чем их последние недели кормили окружающие. Жалость вызывала тошноту. В этом взгляде была только сырая, темная, кристально чистая химия абсолютного понимания. Они оба были на дне. Ниа молча закрыла за собой дверь, повернула замок до щелчка, отрезая их от остального мира, и направилась к нему. Она пододвинула стул и села вплотную к нему, плечом к плечу. Маршалл не произнес ни слова. Он только тяжело, с присвистом дышал, глядя на неё своими воспаленными глазами. От него пахло алкоголем и отчаянием, но для Нии этот запах сейчас парадоксальным образом означал безопасность. Она опустила взгляд на желтый блокнот, лежащий перед ним. Строки прыгали, перечеркивали друг друга. Ручка прорывала бумагу от злости. Там были рифмы, полные ненависти к себе, к индустрии, к Бензино, раскопавшему эти чертовы пленки, к фанатам, которые так легко отвернулись. Это был бессвязный, ядовитый поток сознания человека, который не видел выхода. Знакомый инстинкт, тот самый «синдром спасателя», который разрушил её прошлые отношения, снова поднял голову. Но на этот раз он был направлен не на то, чтобы лепить из кого-то идеальную картинку. Он был направлен на то, чтобы просто удержать человека на краю пропасти. Ниа медленно протянула руку. Её тонкие, всё еще покрытые мелкими, белыми царапинами от разбитого стекла пальцы коснулись его руки. Маршалл вздрогнул от этого прикосновения, словно от ожога, но не отстранился. Ниа мягко, без малейшего давления разжала его сведенные судорогой пальцы и забрала у него черную ручку. Она придвинула к себе измятый желтый лист. Она перечеркнула последние четыре строчки, в которых он просто захлебывался агрессией, теряя ритм, и быстрым, ровным почерком написала ниже две новые. Они были жесткими, хлесткими, но они возвращали текст в колею, превращая слепую ярость в отточенное лезвие панчлайна. Затем она молча пододвинула блокнот обратно к нему. Маршалл опустил мутный взгляд на бумагу. Он прочитал то, что она написала. Его грудная клетка тяжело опустилась в долгом выдохе. Он перевел взгляд на Нию. В его глазах что-то дрогнуло — наркотический туман на секунду расступился, пропуская внутрь крошечный, спасительный луч света. Он забрал ручку из её рук, его пальцы вскользь скользнули по её коже. Наклонился над столом и продолжил писать, цепляясь за её строки, как за страховочный трос. В студии снова воцарилась тишина. Но теперь она не была мертвой. Её наполнял звук скрипящей по бумаге ручки, тихое гудение аппаратуры и их совместное, выравнивающееся дыхание. В этой звуконепроницаемой темноте, среди пустых бутылок и осколков их жизней, они начали собирать друг друга заново единственным способом, который у них остался. Сквозь музыку.

***

Просторная, новая светлая кухня с панорамными окнами, выходящими на залитые густым закатным солнцем Голливудские холмы, наполнилась плотным, пряным ароматом обжаренного чеснока, томатов, говядины и копченой паприки. Ниа стояла у широкого кухонного островка из белого мрамора, мерно, с легким стуком нарезая овощи. Из портативной колонки Marshall, стоящей у раковины, тихо и тягуче лился бархатный соул Эрики Баду — «On & On». Ниа чуть покачивала бедрами в такт обволакивающему биту, беззвучно подпевая себе под нос. На ней были короткие домашние шорты и огромная, выцветшая белая футболка, спадающая с одного плеча. Волосы были небрежно собраны в растрепанный пучок на затылке, а на ногах — смешные теплые носки. Жизнь, упрямая и непобедимая, брала свое. Тени под глазами исчезли, уступив место здоровому цвету лица. Движения обрели прежнюю легкость. Эта квартира больше не была стерильной вакуумной камерой для реабилитации — она обрастала вещами, запахами и становилась настоящим домом. Ниа впервые за долгое время чувствовала себя не выдрессированной поп-звездой, не сломанной жертвой, а просто собой. Внезапно эту теплую идиллию нарушила короткая, резкая трель видеодомофона. Ниа удивленно замерла с ножом над разделочной доской. Она никого не ждала. Охрана Дре внизу, у ворот кондоминиума, была строго проинструктирована не пропускать никого постороннего без её личного подтверждения. Она вытерла руки о полотенце, подошла к панели на стене и нажала кнопку активации экрана. Объектив камеры немного искажал перспективу, но фигуру человека, стоящего у дверей подъезда, она узнала бы из тысячи. Сутулая осанка, руки глубоко спрятаны в карманы безразмерного серого худи, капюшон по привычке накинут на голову, скрывая лицо от возможных папарацци. Маршалл. На её губах сама собой расцвела легкая, теплая улыбка. Ниа без колебаний нажала кнопку разблокировки дверей. Через пару минут в коридоре лязгнул замок, и послышались тяжелые шаги. Маршалл вошел в квартиру, стянув капюшон и скинув кроссовки у двери. Он всё еще выглядел измотанным — война с прессой из-за пленок The Source была в самом разгаре, он почти не спал и жил в состоянии перманентной осады. Но здесь, переступив порог её дома, он словно сбросил с плеч невидимую бетонную плиту. Линии его напряженного лица смягчились. Он шумно, с явным наслаждением втянул носом воздух. — Пахнет так, будто я ошибся этажом и зашел в придорожную забегаловку где-нибудь в Луизиане, — хмыкнул он вместо приветствия, проходя за ней на кухню. Его голос всё еще был хриплым, но в нем уже не было мрачной, студийной обреченности. — Почти угадал. Это Техас, — со смехом отозвалась Ниа, возвращаясь к своему островку. — Я готовлю чили. Настоящий, острый, густой техасский чили, а не то невнятное веганское месиво из тофу, которое подают в ресторанах на Беверли-Хиллз. Маршалл подошел вплотную к столешнице и оперся о нее локтями. Он с искренним интересом наблюдал за тем, как она ловко сгребает нарезанный кольцами перец халапеньо широким лезвием ножа и отправляет его в шипящую на огне глубокую сковородку. — Я думал, поп-принцесса питается исключительно листьями салата, кубиками льда и чувством собственного превосходства, — он криво, по-доброму усмехнулся, глядя на внушительное количество обжаривающегося мяса. — Тебя Брюс за такое с лейбла не выкинет? — Поп-принцесса — возможно. А я зверски голодна, — парировала Ниа, убавляя огонь на плите. — И вообще, не стой над душой как инспектор санэпидемстанции. Подашь мне деревянную лопатку? Это произошло так естественно, словно они делали это каждый вечер. Маршалл молча вымыл руки под краном, взял лопатку и встал рядом с ней у плиты, послушно взяв на себя помешивание густого, булькающего соуса, пока она тянулась за баночками со специями. В этом не было ни грамма напряжения. Никакой тяжелой, давящей тьмы, которая окружала их в студии две недели назад. Динамика, родившаяся в прокуренных лондонских гримерках и отчаянных, больных ночных звонках, плавно перетекла в абсолютно нормальную, уютную бытовую жизнь. Оказалось, им не обязательно быть сломанными, чтобы понимать друг друга. Ниа отступила от плиты, подошла к огромному двустворчатому холодильнику и распахнула дверцу. Покопавшись на нижней полке, она достала две запотевшие стеклянные бутылки с темным пивом. Она вернулась к кухонному островку и молча, буднично протянула одну ледяную бутылку Маршаллу. Он перевел взгляд со сковородки на её руку. Увидел темное стекло с этикеткой Lone Star. Замер. — Пиво? — Маршалл изогнул светлую бровь, глядя на неё с таким неподдельным, искренним изумлением, словно она только что предложила ему выпить ракетного топлива. — Ты? — А что не так? — Ниа невинно хлопнула ресницами, пряча улыбку. — Да то, что за все ебаные месяцы я ни разу не видел, чтобы ты выпила хоть каплю чего-то крепче зеленого чая с медом, — Маршалл всё-таки взял бутылку, чувствуя, как холодный конденсат мочит пальцы. — Ты же у нас была Мисс Железная Дисциплина. Ты ложилась спать в одиннадцать, пока мы громили гостиницы. Я думал, ты вообще состоишь в каком-нибудь тайном антиалкогольном обществе. Ниа запрокинула голову и искренне, звонко рассмеялась. Этот чистый смех заполнил кухню, отражаясь от светлых стен, смешиваясь с музыкой и запахом специй. — Маршалл, я с Юга. Я из Техаса, — отсмеявшись, сказала она. Она подошла к краю металлической столешницы и ловким, отработанным движением со щелчком сбила металлическую крышку со своей бутылки. — У нас пиво вообще за алкоголь не считается. Это практически вода с хлебным вкусом. Она сделала хороший, долгий глоток прямо из горлышка и с наслаждением выдохнула, прикрыв глаза. — На самом деле, я люблю пиво. И пью его довольно часто, — призналась она, открывая глаза и глядя на его всё еще удивленное лицо. Её голос стал тише, серьезнее. — Просто там… на лейбле, в студии, в туре… я должна была быть идеальной. Понимаешь? Она прислонилась бедром к кухонному шкафчику, сжимая в руках прохладное стекло. — Я была новой девочкой Дре. Я была идеальной, покорной невестой. У меня не было права на ошибку. Если бы я расслабилась, если бы я напилась с вами в баре и потеряла контроль хотя бы на вечер — вся эта карточная пирамида рухнула бы. Трэвис бы уничтожил меня морально за «неподобающее поведение», пресса бы разорвала. Я держала образ. Она посмотрела на бурлящую сковородку, а затем перевела долгий, спокойный взгляд прямо в его светло-голубые глаза. — Но здесь нет прессы. Нет камер. Трэвис сидит в одиночной камере без права залога, — она чуть пожала плечами, и в этом жесте было столько долгожданной свободы. — Здесь я не обязана быть артисткой Нией. Здесь я просто Вирджиния. Маршалл молча смотрел на неё. В её расслабленной позе, в этом откровенном признании, в бутылке дешевого пива в её руках со шрамами от стекла было столько настоящей, подлинной жизни, что у него странно, непривычно защемило где-то под ребрами. Та студийная тьма, в которой они прятались друг с другом, была их убежищем. Но этот светлый, пахнущий чесноком дом становился чем-то гораздо большим. Он становился спасением от их общего сумасшествия. Маршалл не стал отвечать словами. Он шарил взглядом по столешнице, нашел металлическую открывалку, со звонким щелчком снял крышку со своей бутылки и салютовал ею в воздухе, глядя ей прямо в глаза. — За Вирджинию, — тихо, почти торжественно произнес он. Бутылки глухо звякнули друг о друга. Они стояли на залитой золотым закатным светом кухне, пили ледяное пиво под Эрику Баду, и между ними прорастало нечто совершенно новое. Тихое, крепкое и абсолютно настоящее. Мрак отступил, уступив место реальности. И эта реальность им обоим чертовски нравилась.