Бессердечный. Между болью и свободой

Все вокруг — пламя, пламя и ничего, кроме пламени. Горький дым забивается в нос, проникает в лёгкие и даже глубже — от удушливого запаха гари не скрыться, от жара не спрятаться. Я бросаюсь к дверям небольшой комнаты и , едва прикоснувшись к ручке, отскакиваю в сторону, обжегшись. Где-то вдалеке звучат приглушённые крики родителей и низкий мужской голос. Незнакомый. Огонь вырывается из-под дверей, сверкает за небольшим окном и грозится поглотить весь наш дом и меня вместе с ним. Потолок потрескивает, простенькие обои полосами отходят от тонких стен — ещё немного, и те сгорят целиком. Тогда я останусь с пламенем один на один. С голодным, жарким пламенем, готовым уничтожить все на своем пути. — Папа! — кричу я, задыхаясь, и тут же давлюсь остатками воздуха. Валюсь на пол, схватившись за горло, и часто-часто моргаю в попытках разглядеть в дыму хоть что-нибудь. Не сдаваться. Все будет в порядке. Это всего лишь пожар — не самое страшное, что может случиться в Инмён-ро. — Отец! Но никто не откликается. Из соседних комнат доносится грохот, сразу за ним — короткий звук выстрела. Затянутая дымом комната озаряется ослепительной вспышкой, и меня отбрасывает в сторону — я больно бьюсь спиной о каркас кровати, из лёгких выбивает воздух. Сука. Перед глазами пляшут цветные искры, очертания комнаты утопают в дыму, смазываются, и уже спустя мгновение не видно ничего, кроме танцующих под потолком языки пламени. Вот так запросто я и умру? В восемнадцать лет, едва проснувшись посреди ночи от противного запаха гари и жестоких прикосновений пламени? — Пап! — из последних сил кричу я, хоть и знаю, что никто не откликнется на зов. Только идиот не в курсе, что означают выстрелы в Инмён-ро. Пожар выстрелом не потушить, а вот решить пару вопросов — запросто. Но неужели папа с отцом перешли дорогу кому-то из Безликих? Мы столько лет играли по их правилам, не может быть, чтобы нас решили убрать. Сил думать уже не остаётся. Слабость окутывает тело, словно тяжёлое одеяло зимой, и сознание медленно подкидывает меня. Все будет в порядке. Люди умирают каждый день, мне ли об этом не знать: из родного Инмён-ро то и дело кто-то пропадает. Кому-то засаживают пулю в лоб, кто-то уезжает из Сеула и уже никогда не возвращается. Мне же, видимо, уготована смерть в огне. Стоит лишь вдохнуть поглубже, будет совсем не больно. Нет! Кое-как поднявшись, я на ватных ногах шагаю к дверному проёму — дверь уже отлетела в сторону, и теперь он напоминает скорее охваченную пламенем арку, но иначе из комнаты не выбраться. Окно оплавилось и теперь похоже на грязный свечной воск, но дверь... Может, удастся позвать на помощь. Может кто-то в Инмён-ро додумался позвонить в службу спасения. Может, пожарные всё-таки успеют приехать. В ушах эхом отдается ещё один выстрел, следом — другой, а затем — пронзительный мужской крик. — Папа! Но никто не слышит меня, потому что кричать я больше не могу. Только обессиленно шепчу, кашляя каждые несколько секунд. Прикрываю нос в попытках защититься от едкого дыма, но толку от этого никакого. Да чтоб его! Потолочные балки в соседней комнате уже обвалились на пол и догорают, разбрасывая вокруг мелкие искры. Перебраться через них в таком состоянии — все равно что выбраться с тонущего «Титаника», у меня уж точно не получится. Я без сил падаю рядом, прямо как очередная балка. Правое плечо обжигает болью, а с губ срывается хриплый стон. Нужно доползти до дверей. До окна. Сделать хоть что-нибудь, иначе моя жизнь и вправду оборвется — и это будет вовсе не глупая шутка соседских ребят, не угроза отца, который вечно переживал обо мне сверх меры. Да пусть бы хоть весь испереживался сейчас, лишь бы был в порядке. Звучит новый выстрел, а затем голоса впереди стихают. Лишь пламя гудит и потрескивает, пожирая маленький дом нашей семьи, — ещё немного, и от него останется лишь обгорелый каркас, горстка пепла да уродливые остатки мебели. И мое обугленное тело. В новостной ленте потом всплывёт идиотский заголовок вроде «Пак Чимин — омега, который не дополз». Дурак, у тебя же телефон в кармане — просто позвони девять-один-один! Но стоит залезть в карман просторных спортивных штанов, как оказывается, что никакого телефона там нет — лишь несколько мелких монет. Должно быть, он выпал, когда меня откинуло в сторону взрывом. Остался валяться рядом с кроватью, а я и не заметил. Вернуться за ним в спальню — значит подписать себе приговор. К тому же теперь я не в состоянии и шагу ступить: все тело набилось свинцом, а голова кружится не хуже, чем после шумной вечеринки. Боже, лучше бы я перепил, а не вот это вот все! Кашель царапает горло, и кажется, ещё немного, и я выкашляю лёгкие, только проще не становится. Проходит секунда, другая, а может, и целая вечность, и когда-то симпатичная гостиная, сейчас похожая на картинку из апокалиптического фильма, погружается во тому. — Найдите хотя бы пацана, — раздается где-то над головой смутно знакомый голос. — Если эти свиньи сплавляли мои деньги на сторону, то отдуваться за них будет мелкий. Давайте, быстро, пока он не сдох. И пока здесь снова не показался этот заносчивый засранец со своими подпевалами. Быстро! Каждый вдох отдается даром и болью в лёгких, а глаза неприятно слезятся, но я изо всех сил стараюсь вспомнить, чей же это голос. Низкий и грубоватый, самовлюблённый до невозможности — да в Инмён-ро так разговаривает добрая половина Безликих! — Сегодня не твой день, Гаон, — звучит неподалеку другой голос, куда более приятный, но совсем незнакомый. Мелодичный, шелестящий и, кажется, молодой. С едва заметным испанским акцентом. Однако мне уже не до того. Гаон! Ким Гаон! Босс Безликих собственной персоной — и под пацаном он наверняка подразумевает меня. Нужно валить отсюда, пока я ещё цел. Обо всем остальном подумаю потом. Если родителей накрыл сам хозяин Инмён-ро, то мне пиздец. Но сдвинуться с места не выходит, как бы я ни старался. Перекатившись в сторону, я оглушительно кричу от боли и широко открываю глаза. Ким и незнакомый мужчина, чей силуэт сокрыт облаком дыма, стоят в паре шагов от меня и смотрят друг на друга. В отблесках огня, в танцующих вокруг тенях их толком не разглядеть. Но кое-что всё-таки видно. Ким оборачивается, едва услышав мой голос, и остатки волос на блестящей от пота голове спадают на перекошенное от злости вспотевшее лицо. Одутловатый, в респираторе и со стволом в руках, он наставляет оружие на мужчину и улыбается во весь рот. — Проваливай пока жив, — говорит Ким, угрожающе покачивая пистолетом. — Омега пойдет со мной. Как подрастет, сможет отработать те десятки тысяч, что торчали мне Паки по твоей милости. Ответа я уже не слышу, он тонет в оглушительном реве пламени и новой вспышке яркого света. Несмотря на боль во всем теле и жуткий кашель, я прикрываю лицо руками и сжимаюсь в углу комнаты, будто стараясь превратиться в незаметную пылинку. Сука, только не это. Только не вслед за родителями. И пусть потом меня будет преследовать боль в десятки раз худшая, чем сейчас, мне до жути хочется выжить. Да, адреналин отступит в сторону, и на меня огромной глыбой обрушится осознание произошедшего, но будущее сейчас волнует меня в последнюю очередь. Очень может быть, что никакого будущего у меня вообще не будет. Пока есть только настоящее, где я трясусь от страха, когда надо мной размахивает пистолетом один из самых опасных преступников Сеула. Самый жадный и жестокий из всех, которого я только знал. Ким Гаон. Надменная жирная свинья. Но уже спустя мгновение помещение заполняет нечеловеческий вой, звуки беспорядочных выстрелов и запахов палёной плоти. Кто-то шипит прямо у меня над ухом и хватает меня за руку. — Твою блядь! — ору я во все горло, едва почувствовав жжение в районе правого запястья. Больно так, будто его залили раскаленной лавой от основания ладони почти до локтя. Перед глазами простирается белая пелена, и не видно ничего, кроме смутно различимых черных глаз. Совершенно незнакомых. Чужих. — Вставай, Чимин, — шелестит голос совсем рядом, и дыхание обжигает хлеще огня. — Иначе ты отсюда уже не выйдешь. Да. Нужно вставать и бежать, пока не очнулся Ким. Поганый ублюдок, пристреливший моих родителей и пожелавший забрать меня за долги. Что бы он со мной сделал? Продал в бордель или заставил шариться по улицам вместе с остальными Безликими? Но мысли беспорядочно сменяют друг друга, сосредоточиться не получается ни на чем, кроме боли. Кто-то со мной говорит? Чьи это глаза? — Вот дерьмо, босс, ты что здесь устроил? — третий голос, звонкий, тоже с акцентом, но намного более ярким. Да, что происходит? — Валите отсюда, пока ещё не поздно! И когда черные глаза оказываются ко мне непозволительно близко, я наконец теряю сознание. Пол уходит из под ног, а тлеющий потолок над головой идёт кругом и превращается в уродливое черно-красное пятно. Я подскакиваю на кровати в старой тесной каморке в Мунхён-гу и с ужасом смотрю на правую руку. Черные линии переплетаются вдоль запястья, складываются в узор, смутно напоминающий кельтские руны, опутанные терновыми ветвями. Метка - знак тех, кто в нашем поганом мире стоит чуть выше остальных. Но у вселенной поганое чувство юмора, и мне, как и большинству, не досталось особых способностей у меня есть только метка, проступившая на коже после злополучного пожара трехлетней давности, что преследует меня в ночных кошмарах. Тогда я тоже проснулся в постели посреди ночи, но в собственном доме, а не в старой каморке в Мунхён-гу, как сейчас. Дурацкий знак для одного только и годится — разглядывать цвет чужой ауры. Неужели нельзя было наградить меня чем-то получше? В тот день я потерял родителей, дом и лишился спокойной жизни, разве не заслужил чего-то полезного взамен? Сверхсил, возможности влиять на чужие умы или хотя бы умения летать. Так много прошу, что ли? Да, ужасно много. Вселенная и так уже отплатила мне чудесным спасением: до сих пор не знаю, что за ангел-хранитель с чёрными глазами спас меня три года назад. И главное - нахрена? Я подхожу к зеркалу, кое-как приглаживаю непослушные волосы и накидываю просторный балахон поверх удлиненного топа. В карманах болтаются мелкие отмычки, отвертки и даже небольшой нож. Выходить на улицу без оружия — ищи дурака, больше такой ошибки я не совершу. И, натянув рукава пониже, чтобы скрыть метку, я выглядываю из дома. Солнце давно скрылось за горизонтом, но здесь полно народу: есть даже новые лица. Дурачки, которых давно не грабили и не избивали, видимо. Кто в здравом уме сунется в Мунхён-гу ночью? Один парень шагает вдоль приземистых домов, изрисованных граффити, с телефоном в руках. Видео для социальных сетей снимает? Твою блядь, ну и идиот. Впрочем, до него мне нет никакого дела. Я давно уже не тот восемнадцатилетний дурачок, что звал родителей в пылающем доме и трясся, когда ублюдок Ким Гаон размахивал надо мной пушкой. Нет. Пак Чимин — один из лучших воров в подчинении старого Кан Бëнхона из Мунхён-гу. И никакой Ким Гаон мне больше не указ. Я размажу его по стенке. Но чуть позже, сегодня у меня в планах только разжиться денежками, а дальше как пойдет может, кто-нибудь из группировки старого Кан Бëнхона подкинет работенку. Говорят, Сеул — худший город в Южной Корее, город туристов и преступников, об этом я знаю не понаслышке. Только турист из меня не вышел, пришлось с головой погрузиться в омут, который жители окрестных городов ласково зовут темной стороной Сеула. Наивные, это единственная его сторона. Я достаю из кармана безразмерного балахона металлическую отмычку и с легкостью вскрываю навесной замок на двери небольшого магазинчика. На небесах сверкают звезды, а над городом нависает полная луна — идеальная ночь для маленькой кражи, не так ли? Оглянувшись вокруг, подмечаю рядом лишь машину какого-то богатея — здоровенный черный внедорожник припаркован неподалеку, — но больше на улицах ни души. Вот и замечательно. Не то что в Мунхён-гу или Инмëн-ро, где по ночам жизнь только начинается. Но воровать у своих или у Безликих я не стал бы ни за что. Не хватало еще, чтобы из-за этого за мной потом гонялась половина города, быть может, во главе с самим королем Сеула Дьявола. Хотя какое ему дело до грызни пары мелких группировок? Но ребята поговаривают, что он контролирует все. Не удивлюсь, если и за мелкими кражами вроде сегодняшней он следит через связных. Украдкой обернувшись, я вздрагиваю и смахиваю замок в карман, словно тот никогда и не висел на двери. Пробираюсь внутрь тихо, как мышь, и бросаю взгляд на потолок — там никаких камер, только старенькое зеркало. Чего и стоило ожидать от семейной сувенирной лавки в Подарки небес. Этим местечком заправляет пара старых кубинцев, и сколько бы их ни обчищали, они так и не решились что-то изменить. Разве что охранника наняли. Вот того самого, что храпит неподалеку и даже не видит, что в его драгоценный магазин забрались самые ловкие ручки. Довольно улыбнувшись себе под нос, я поднимаю кулак — подаю сигнал альфе, своему единственному подельнику и лучшему другу, Ким Тэхёну. — Не бойся, — хмыкаю я, едва не закатив глаза. — Твоей заднице ничего не грозит. Я здесь не впервые, так что никто не узнает, как обычно. — С твоими талантами можно замахнуться на что-то покруче сувенирной лавки, — отвечает Тэ и проходит внутрь помещения, пригнувшись в низком дверном проеме. Чуть длинноватые каштановые волосы растрепались и торчат во все стороны. — Да и если будешь таскаться сюда чаще пары раз в месяц, кто-то рано или поздно вспомнит твою блондинистую макушку, Чимин. Глупости. Я запускаю пальцы в волосы — не особенно длинные, всего лишь чуть касаются плеч, — они ничем не выделяются в толпе. Мало ли парней с выкрашенными в блонд волосами таскается по Сеулу? Отбросив эти мысли в сторону, я лезу в кассу и выгребаю оттуда все до последней монеты. Придирчиво оглядываю витрину с традиционными кубинскими фигурками, с подозрением посматриваю на маски под стеклом. Вытянутые лица с огромными носами, на первый взгляд из резного дерева. Напоминают аборигенов. Ничего особенного. Нет, кроме денег ловить здесь нечего. Продажей этого дерьма пусть сами хозяева занимаются, у меня нет на это времени. Да и босс, если узнает, что я полез аж в Подарки небес, по головке не погладит. Но есть вещи, о которых Кан Бëнхону лучше не знать. И на этот раз я вовсе не о дурацкой привычке обчищать мелкие магазины, насквозь пропахшие пылью и крепким кофе, по всему городу. — Мою же, не твою. Так что захлопнись и приглядывай там за улицей. Никто из того внедорожника не вышел? Тэхён подозрительно помалкивает долгих несколько секунд — достаточно, чтобы я обернулся и заметил продолжительный задумчивый взгляд. Твою блядь, увидел кого-то? Но когда я подхожу поближе, то замечаю все ту же машину: черный внедорожник с тонированными стеклами. Сердце успокаивается, едва разбушевавшись, а я шумно выдыхаю. — Нет там никого, — отвечает в конце концов Тэхён. — Он пустой. — Пустой, как же. Чего ты мне рассказываешь? Я водителя видел — какой-то высоченный хрен с длинными волосами. Минут двадцать назад покурить оттуда выходил. Но с водительского сиденья все равно дверей магазина не видно, так что если не выйдет еще раз, пока мы не свалим, то и черт с ним. Гротескная картина над прилавком безмолвно нависает над нами, а изображенные на ней здоровенные дома всех мыслимых цветов навевают мысли только об алкогольном трипе. Интересно, можно такую кому-нибудь загнать? Эх, не быть мне ценителем искусства. Я смахиваю несколько конфет из вазочки у кассы в карман и, обернувшись напоследок, выхожу наружу и тащу за собой Тэ. Камер на этой улице тоже до сих пор нет, популярна она в основном у кубинских мигрантов. Когда это копов волновало хоть что-то? Тогда же, когда они в последний раз совались в дела уличных банд. То есть никогда. И когда я с осторожностью возвращаю на место навесной замок, всучив небольшую спортивную сумку с добычей Тэхёну, позади слышится стук автомобильных дверей и едва различимый щелчок зажигалки. Твою блядь, все-таки вышел! — Чимин-а, пора сваливать, — почти что шепчет друг будто я сам не понимаю очевидного. — Бросай замок, они все равно настучат в полицию — деньги-то пропали. Надо было слушать босса, когда тот говорил, что сегодня лучше сидеть дома. Твою блядь. Украдкой я оборачиваюсь на стоящий неподалеку внедорожник, но его владелец в нашу сторону даже не смотрит. Курит, облокотившись на крышу и пялится на небо, словно там можно хоть что-то рассмотреть — кто знает, может, там давно не звезды, а всего лишь спутники. Луна — и та напоминает грязное пятно посреди затянутого городским смогом неба. Что такой мажор забыл в Подарках небес? Судя по машине и одежде, деньги у него водятся, а богатеньким лучше не шататься ночами по неблагополучным районам Сеула. Спасибо, мужик, что не сунулся в Мунхён-гу. Замок наконец щелкает, и я как ошпаренный отскакиваю от двери. Выпрямляюсь и нагло шагаю мимо внедорожника, стараясь держаться уверенно. Тэхён поворачивает в другую сторону — мы встретимся минут через десять в переулке, как и условились еще до выхода на дело, а пока мне хочется рассмотреть этого странного мужика. В тусклом свете фонаря видны лишь длинные темные волосы, вроде бы смугловатая кожа и наброшенные поверх рубашки ремни. Портупея, кажется? А где-нибудь там и пистолет наверняка. Блядь его, он коп, что ли? Я прикусываю нижнюю губу и ускоряю шаг. Не хватало еще пересечься с легавым в гражданском. Выслеживает он тут кого-то серьезного или присматривается к мелким крысам вроде меня — плевать, копам только повод дай, скрутят. А залог выплатить я смогу разве что после новой кражи. Босс за меня платить не станет. Тэхëн-а и вовсе не того поля ягода — умная голова, но мелочный характер и никакой деловой хватки. Отправить его на дело одного — все равно что не отправить никого. Но коп он или нет, мужик меня не замечает. И хотя мне показалось, что он пару раз оборачивался в мою сторону, ничего не произошло — он просто сел в машину, завелся и уехал дальше в сторону шоссе. Слава яйцам. Старый, кое-где проржавевший пикап болотного цвета, незаметный среди грязи Поляны небес, встречает меня в переулке за приземистыми домами. За рулем уже маячит знакомая фигура Тэ, и вид у него все такой же мрачноватый и напуганный, будто нас и вправду копы в магазине накрыли. Да не был он никаким копом. Рубашка красная, портупею небось для красоты напялил, еще и в перчатках — давно копы в таком виде разгуливают? Мужик просто вышел насладиться видом и покурить, у богатых свои причуды. Может, извращенец какой-нибудь или сутенер. Девочек да мальчиков омежек присматривает. И если о сутенерах и их девочках и мальчиках я еще что-то знаю, то о богатеньких — нихрена. Я вырос в одном из худших районов Сеула, в Инмëн-ро, и лишь благодаря родителям лет до восемнадцати думал, что смогу стать нормальным человеком. Только жизнь повернула совсем не туда, образ родителей сохранился лишь в моей памяти, а сам я забираюсь в старый пикап и перекатываю в кармане маленькие мятные конфеты, утащенные из сувенирной лавки вместе с дневной выручкой. Хочешь жить — умей вертеться, особенно когда на тебя точит зуб Ким Гаон, самопровозглашенный король Безликих из Инмëн-ро, а на деле — жирный ублюдок, которому давно на свалке место. — Лицо попроще сделай, — фыркаю я, развалившись на пассажирском сиденье. — Это всего лишь маленький магазинчик. Для Бëнхона мы и не такое проворачивали. — Обычно с нами были его ребята, —откликается Тэхён, заводя мотор. Поворачивает ключ зажигания, и старый пикап вздрагивает, оживает и медленно, как черепаха, ползет вдоль переулка. — И у дел был какой-то смысл. — Ммм, смысл. Насолить Безликим? Показать, кто держит Мунхён-гу? Заработать денег для банды? А сейчас мы зарабатываем для себя. Не нравится — отдавай свою долю, ты все равно только на стреме постоял. 一А если бы не стоял и тебя заметили? От дороги Тэхён не отвлекается, но в его голосе отчетливо слышно раздражение. Волнуется тигренок, как же. Сколько лет мы уже общаемся? Года три, не меньше — со времен гребаного пожара, в котором и сгорела моя прошлая жизнь. Чего мы только ни пробовали за это время: дружить, встречаться, просто трахаться время от времени. Не был бы Тэ таким занудой, цены бы ему не было. Не будь он таким занудой, от меня уже мокрого места не осталось бы. — Кто ляпнул, что внедорожник пустой? Я, что ли? Так что умерь пыл, тигренок, — ухмыляюсь я, намеренно выделяя голосом дурацкое прозвище. Оно бесило Тэхëна еще в те жуткие несколько недель, когда мы встречались. Если это можно так назвать. — И соберись наконец. Через пару недель я планирую забраться в логово Гаона, так что мне понадобится твоя помощь. В его хоромах уж точно не навесные замки, кто-то должен будет отключить сигналку и разобраться со всем тем дерьмом, что он у себя накрутил. Пикап едва не вписывается в ближайший столб, когда Тэхëн дает по тормозам. Меня бросает вперед, я успеваю выставить руки и упереться ладонями в бардачок, но все равно бьюсь лбом о поручень над дверью. — Тэ, блядь! — Ты собрался лезть к Гаону? Сейчас, когда Безликие держат весь Инмëн-ро и намереваются пойти дальше? Хотят бодаться с самим Дьяволом? У тебя крыша поехала? — Он оборачивается и с такой силой сжимает руль, что белеют костяшки пальцев. — Где ты и где Гаон! — Не нуди, Тэхëн-и, — отмахиваюсь я, но внутри мгновенно вспыхивает раздражение. — Ты знал, что рано или поздно это случится. Этот урод мне жизнь сломал, а теперь я кое-что умею, так что... — Что ты умеешь, мать твою? Двери вскрывать?! И твоя метка... — Да знаю я, что от моей метки никакого толку! Но я и без метки с ним справлюсь, так что закрой рот и тащи нас обратно в Мунхён-гу. Не хочешь идти со мной на дело найду того, кто хочет. Понадобится, и к Дьяволу обращусь. Тэхён качает головой, еще несколько мгновений сверлит меня взглядом и поджимает губы, но не говорит больше ни слова. Выкручивает руль, и пикап наконец выезжает на шоссе. Обычно он, в отличие от большинства водителей в Сеуле, не лихачит, но сегодня его как подменили: выжимает педаль газа до упора, и мы мчимся вперед по пустынной дороге. Унылые пейзажи Сеула проносятся мимо, превращаясь в размытые цветные пятна. Остается позади Подарки небес, а впереди маячат небольшие дома Мунхён-гу. Серые, старые и все как один убогие. Жить там до тошноты задолбало, но другого дома у меня давно нет. Благодаря гребаному Гаону. Не может же Тэхён не понимать, почему я хочу испортить тому жизнь. Заказать его не хватит никаких денег, а вот обчистить и показать, что у пацана, которого он не сумел сцапать три года назад, длинные руки в самый раз. Уж воровать-то я за эти три года научился как следует. — Одного я тебя не отпущу, — говорит наконец Тэхён, когда пикап тормозит перед нашей каморкой в Мунхён-гу. — Ты говорил с Бëнхоном? — Босс не развалится, если чего-то не узнает. И не вздумай разболтать, тигренок, меня улицы не только воровать научили, — огрызаюсь я, хотя и знаю, что злюсь зря. Друг просто хочет помочь. — Не зови меня так, — выплевывает он с отвращением. Сверкает голубыми глазами и выходит из машины. До каморки мы добираемся молча, в воздухе висят десятки невысказанных слов: от оскорблений до упреков. Наверняка Тэ хочется разнести и меня, и мой план, но силенок не хватает. Он всегда был простым и прямолинейным парнем, даже удивительно, как улицы не сожрали его за эти три года. Сильно умный, видать. Только и знает, как сидеть в обнимку с телефоном или старым ноутбуком, собранным из ворованных деталей. А ведь стащил их я! — У тебя хоть какой-то план есть? — кисло спрашивает он, привалившись к стене в коридоре. Сползает на пол и выхватывает из кармана телефон. Вот теперь-то наконец походит на старого доброго Тэ-Тэ. 一 Кое-что получше, — улыбаюсь я довольно. В руках сверкает отмычка, я перекатываю ее между пальцами, как делаю всегда, когда волнуюсь, —старая привычка, только раньше в руках у меня обычно были карандаши. Мне нравилось рисовать, а теперь я могу разве что граффити где-нибудь бахнуть. — План плана. Тэхён стонет от отчаяния и разочарования, но его согласие и не нужно. Здесь все понятно и так: теперь он никуда от меня не денется, пойдет на пентхаус Гаона как миленький. Может быть, даже поможет мне составить нормальный план. У нас все получится. И Ким Гаон поплатится за все, что сотворил со мной три года назад.