Бессердечный. Между болью и свободой

— И давно ты шляешься по клубу в таком виде? — вскидывает брови Хосок, едва они с Соль отходят на пару шагов от моего кабинета. Дверь осталась приоткрытой, отсюда все прекрасно слышно. И гадатъ нечего: это публичная порка, и наблюдать за ней должны все — от меня до гостей лаунж-зоны. — Ты хоть понимаешь, с кем связалась, малышка? У босса столько работы, только твоих выходок не хватало. В следующий раз заглянешь, когда он будет болтать с клиентами, так он тебе пулю в лоб пустит и даже не расстроится. Довести его хочешь? Сквозь стеклянные двери отчетливо видно, как Хосок перехватывает ее за руку чуть повыше локтя и заставляет взглянуть на их отражение. Сейчас Соль едва ли понимает, что зеркало, куда она смотрится, одностороннее. Ну и странное у нее выражение лица. Я откидываюсь поглубже в кресле и прикрываю глаза, но все еще слышу громкий голос своего информатора и высокий — Ли Соль. Мне и впрямь ничего не стоит от нее отвязаться, в конце концов, она всего лишь приложение к одному зазнавшемуся контрабандисту. Дочь богатенького папочки, которому захотелось пристроить ее в надежные руки. Рук надежнее, чем у меня, не сыскать во всем Сеуле, но я уже порядком устал от выходок дочери Ли Хëнджу. Она — чудесное прикрытие для Мин Юнги, скромного владельца самого популярного ночного клуба в городе, и настоящая заноза в заднище для Дьявола. — Не трогай меня, Хосок, — хнычет Ли и отступает от него на пару шагов. — Юнги никогда меня не обидит, и ты это знаешь. Тем более он просто развлекался, я своими глазами видела у него в кабинете какого-то пацана. Ты мне хочешь сказать, что это его клиент? Да не смеши меня. Давай, вали по своим делам, а я как-нибудь сама разберусь с Юнги. Понял? — Не хочу тебя огорчать, малышка, но у меня дело к боссу. Он велел тебя вывести, так что спускайся обратно к гостям и заканчивай аукцион, а в кабинет не лезь до самого закрытия. Я отвезу тебя домой, когда мы закончим. Я ясно выразился, Соль? Пара гостей — торговцы мечеными в свободных костюмах — вскидывают брови и со смехом качают головами, когда Ли Соль надувает накрашенные темной помадой губы и гордо откидывает назад распущенные волосы. Она на втором этаже единственная, кто не понимает правил игры. Отец не потрудился посвятить дочь в дела преступного мира, пожелал уберечь свой драгоценный цветочек от зла, вот только облажался и запихнул ее в самый настоящий серпентарий. Но Соль это вовсе не смущает, развернувшись, она шагает дальше по коридору и вскоре скрывается за поворотом. Торговцы откровенно посмеиваотся и над ней, и над мрачным, как туча, Хосоком. Короткие темные волосы растрепались, карие глаза блестят от злости, а воротник куртки съехал, обнажив метку на шее. В таком виде он и врывается обратно в мой кабинет, но я и не думаю шевелиться. Не встаю, даже не смотрю в его сторону, лишь лениво закидываю ноги на стеклянный стол и по привычке тянусь за сигаретами. А ведь обещал когда-нибудь бросить, а все туда же — дымлю по пять-шесть сигарет за вечер, словно где-то у меня припрятаны запасные легкие. Как говорится, преступники и так долго не живут, к чему лишать себя сиюминутных удовольствий. Сигарет, хорошей выпивки или отличных омег. В голову вновь приходит образ напуганного, заплаканного и нервного Чимина. Такой неловкой на высоких батинках, но все-таки способный держаться ровно и гордо вздергивать подбородок. Черт, только этого сейчас не хватало. Три года держался, все было в порядке. — Если ты не поставишь ее на место, это сделаю я, ты понял, Юнги? — заявляет Хоби с порога и беспардонно плюхается в соседнее кресло. Хватает со стола пачку сигарет и прикуривает, не потрудившись даже поблагодарить. Впрочем, вежливость и Хосок — вещи диаметрально противоположные. — Соль у меня уже в печенках сидит. Мало того, что на организацию ее дурацких вечеринок уходит куча денег, так она еще и шоу каждый раз устраивает. Ты видел этих ребят у кабинета? Они аудиенции ждут, а к ним выходит эта идиотка и пьяным голосом болтает, как ее никогда не обидит милашка Юни. Тьфу, ну и дерьмо. Когда ты уже приведешь сюда своего маленького дружка? Ему уже двадцать один, за эти полчаса ты наверняка затянул петлю у него на шее, так что от Соль можешь и избавиться. После я как-нибудь сам с ней разберусь. Если и существует в городе человек, который знает, отчего я так отчаянно вцепился в Пак Чимина, хотя мог бы закрыть глаза на его проблемы, то это Чон Хосок. Три года назад, когда мы с Чимином столкнулись в Инмëн-ро, когда он чуть не задохнулся и не сгорел в полыхающем доме родителей, верный информатор Дьявола — и единственный друг Юнги — был рядом. Это Чон держал Ким Гаона в стороне. Это Чон слушал, как я последними словами крыл себя, Гаона и поганый Инмëн-ро, когда моя метка отпечаталась на руке Крошки. Это Чон закатывал глаза, когда я снова и снова следил за ним или отправлял ребят вытаскивать его из идиотских передряг, в которые он то и дело влипал. Только это не дает ему никакого права лезть в мою жизнь. Да, у Соль целый ворох недостатков, но пока она закрывает рот, когда ее просят, и не пытается наседать на уши гостям — пусть болтается поблизости. Кто я такой, в конце концов, чтобы всерьез задумываться об Чимине? Торговец душами. Игрок. Дьявол-искуситель, как болтают в Мунхëн-гу. И Крошка свою душу уже заложил. — Чимин приедет снова через пару дней. Только он давно уже не маленький. Да и дружок из него так себе, знаешь ли. — Да брось, Юнги, мне то можешь не заливать. Ты себя со стороны то видел, когда с ним здесь сидел? — смеется Чон и выпускает изо рта облако дыма. — Я думал, ты Соль шею свернешь, когда пришел за ней. А потом у меня самого чуть челюсть не отвисла, когда ты снова на мелочь посмотрел. Еще немного, и дал бы фору Ромео. Не думал, что такие в твоем вкусе: чуть больше ста семидесяти сантиметров роста, блондинистое нечто на голове и в кожанке с шипами. Рядом с фигуристыми омежками вроде Соль он просто белая ворона. Я недовольно фыркаю, но не говорю ни слова. Спорить с другом себе дороже, пусть думает что хочет. Я просто не могу взять и отпустить Крошку, когда наконец-то загнал его в ловушку. Он носит на себе мою метку и собственными глазами видел серебристый цвет моей души. До чего иронично, что Соль раз за разом пишет картины на эту тему. «Зеленый цвет моей души», надо же. Но я подозреваю, что моя душа тоже в чем-то напоминает болотную трясину, и я давно в ней увяз. Вместе с десятками людей, что лишились из-за меня жилья, денег или даже жизни. — А жизнь ему подпортить, стало быть, ты решил ради собственной безопасности, — продолжает Чон как ни в чем не бывало, стряхивая пепел в наполовину заполненную пепельницу на столе. — Видел я, как он в слезах бросился на первый этаж к своему дружку. Он его продал, а? Пацан тот еще урод, конечно, но сделал он кое-что другое: он его подставил. Мог бы ему и рассказать. — Многовато ты сегодня болтаешь, Хосок, — угрожающе бросаю я. — Не помню, чтобы разрешал тебе лезть в мои дела. — Я с тобой и не как информатор разговариваю, Юнги. Не слышишь, что ли? Ни разу за последние пять минут я не назвал тебя боссом. Так что в задницу себе засунь угрозы. Хочешь — стреляй или размахивай руками, как ты обычно делаешь, когда тела сжигаешь. Тогда я хотя бы умру счастливым: Соль на место поставил, так еще и увидел, как сам Дьявол извивается в попытках показать, что ему безразличен беспризорный парень из трущоб. По доброте душевной ты ему карты дружка раскрыл, что ли? Сам же ему приглашения эти впихнул. И год платил за молчание, чтобы он, не дай бог, не сболтнул дружку, что ты сидишь у него на хвосте. С губ срывается усталый вздох. Так было всегда, сколько я себя помню. Мы с Чоном познакомились лет двадцать назад, когда обоим было не больше десяти, и с тех пор наши пути ни разу не разошлись. Сначала сколотили мелкую банду в школе, потом — на улицах Инмëн-ро, а потом на моей коже проступила ярко-черная метка, и я открыл в себе талант не просто влиять на людей, а натурально заставлять их делать то, что нужно мне. Не говоря уже о том, что я без проблем могу воспламенить любую поверхность и любого зарвавшегося идиота безо всякой зажигалки. Да, я до сих пор ношу пистолет во внутреннем кармане куртки или пиджака, но на кой черт мне пушка, если я сам — то еще оружие? Тем страшнее, что в один прекрасный день моя метка отпечаталась на коже Чимина. И пришло же в голову вытаскивать его из того дома. Я рефлекторно тянусь к россыпи шрамов на лице и провожу по ним пальцами. Черт, и ведь не в первый раз за вечер. Где-то на его коже тоже прячутся такие. Под закрытой одеждой. Улыбка проступает на губах непроизвольно, пусть я и стираю ее уже в следующую секунду. — Тэхëн был в курсе, что до этого дойдет, когда получил приглашения. У Чимина не должно остаться никаких связей с Мунхëн-гу, если он хочет разобраться с Ким Гаоном. — Да будто тебе есть дело до этого жирного идиота, — отмахивается Хоби. — Ты просто хочешь, чтобы он достался тебе одному. Мог бы загипнотизировать его, и дело с концом, умеешь же. Отправил бы под гипнозом в Мунхëн-гу, а потом заставил вернуться обратно. Вот тебе и идеальный дружок, а не припадочная алкоголичка вроде Соль, чтоб ее отцу счастливо из Мексики летелось. Спорить с ним бесполезно, поэтому я нехотя поднимаюсь на ноги, отряхиваю брюки от несуществующей пыли и смотрю на Хосока сверху вниз. Самодовольная ухмылка и никакого уважения. Загипнотизировать бы его самого, чтобы неповадно было, да только работы еще непочатый край, а поддерживать гипноз дорогого стоит, чувствуешь себя потом хуже, чем с самого жуткого похмелья. За дверями уже маячат силуэты торговцев, наверняка сегодня они потребуют контакты местных меченых, а то и вовсе пожелают выйти на приют в Подарки небес. При таком раскладе им самим придется выйти в окно, а это их наверняка не устроит. Я криво ухмыляюсь. — Давай еще раз: не лезь не в свое дело, — говорю я на удивление спокойно и киваю на дверь. — А теперь бери себя в руки, натягивай маску информатора и иди займись если не Соль, так хотя бы Чимином и Тэхëном. Ни одна шавка Гаона не должна помешать им добраться до Мунхëн-гу. — Теперь я у тебя мальчик на побегушках? — Не выводи меня из себя, Чон, — произношу я куда серьезнее. — Ты информатор, вот иди и проинформируй Гаона о том, что если он протянет лапы к моим людям, то я их ему отрублю и сожру на завтрак. Не подавлюсь даже. И на этот раз Хосок встает с кресла, поднимает руки в примирительном жесте и послушно шагает к дверям. Мы знакомы так давно, что он прекрасно чувствует, когда можно поиграть в наглого дружка босса, а когда стоит закрыть рот и делать что сказано. Как бы ни выпендривался, помирать Хоби не хочет. Только он один и знает, каким вспыльчивым я бываю временами: мне ничего не стоит взмахнуть руками, как он выразился, и кого-нибудь сжечь. Или застрелить заигравшегося клиента. Разговор со мной всегда короткий, если проходит не на моих условиях. — Но ты все-таки подумай о том, что я сказал. Ты никогда так ни на кого не смотрел, Юнги, — говорит Хосок напоследок, а потом открывает двери перед торговцами, пропуская их внутрь. — Проходите, ребята, желаю удачи. До встречи, босс! Думать о сказанном я не собираюсь. У меня впереди длинный вечер, не говоря уже о завтрашнем дне: несколько встреч с контрабандистами, долгий разговор с Гаоном и еще более долгий — со старым Бëнхоном. Слухи по Сеулу разносятся быстро, и уже завтра-послезавтра придется назначить пару незапланированных встреч, чтобы угомонить сразу две местные банды. Еще не хватало, чтобы Безликие развязали войну с ребятами Бëнхона из-за Чимина. Он, в конце концов, никогда не принадлежал никому из них. Пак Чимин принадлежит мне с того самого момента, как я вытащил его из пожара. С того самого момента, как непроизвольно подарил ему частичку себя и превратил в меченного. И мне очень повезло, что к двадцати одному году паренек не сообразил, как пользоваться своими способностями. Иначе в этом городе появился бы новый серьезный игрок. И я бы до него уже не дотянулся.