Бессердечный. Между болью и свободой

Жизнь в Хансон-дон не имеет ничего общего с настоящим существованием в Мунхëн-гу: там приходилось пахать как лошадь, чтобы вечером было что перекусить, а ночью — где спать. И я пахал, не останавливаясь ни на мгновение. По утрам таскался по домам в дальней части района и проверял, не откинулся ли кто, шатался под мостом и смотрел, не прикончили ли там какого неудачника. Ни я, ни Тэхён, ни другие ребята не видели в этом ничего зазорного. Все знали главный закон: хочешь жить — умей вертеться. Иногда приходилось кого-нибудь подставить, например, парочку тех же Безликих; иногда — ограбить, а время от времени мне доводилось таскать наличку со счетов толстосумов. Тех самых, рядом с которыми теперь живу. Нет больше потрепанных старых толстовок, нет протекающей крыши над головой и бумажных стен, проломить которые мог даже я. Нет, теперь я живу в просторной, чистой и дорого обставленной квартире и пикнуть боюсь. Вдруг все это просто подстава? Да, Дьявол пообещал прикрыть меня и даже потребовал плату за свои услуги, но его вроде как никто не заставлял устраивать мне курорт. Это что, отель пять звезд, где все включено? Мне даже на продукты денег выделили. В первые несколько дней казалось, что босс и его ребята просто держат меня за несмышленого ребенка. — Да что ты можешь сделать, мелочь? — усмехается Хосок, словно прочитав мои мысли. Поудобнее устраивается на кожаном диване в зале ожидания на втором этаже и задумчиво поглядывает на потолок. На столике перед ним лежит пицца с ананасами самая отвратительная пицца во вселенной, — а чуть поодаль поблескивает стеклянная бутылка газировки. Здесь, в «Запретном пульсе», всем будто бы наплевать, что там, в другой части города, сбивают руки в кровь такие же омеги, как я или Доюн. Да и альфам достается, вспомнить только Тэ... Но вспоминать не хочется. Эту мысль я запихиваю поглубже и обещаю себе никогда больше даже не думать о куче дерьма по имени Ким Тэхён. Хватит и того, что он периодически трется вокруг клуба. Один раз мы едва не столкнулись нос к носу, тогда я с трудом проскочил мимо, рванув к черному ходу вместо парадных дверей. Повезло еще, что охранник там стоял тот же самый, что в первый день, — узнал и пропустил без лишних вопросов. Иначе я расцарапал бы Тэхёну лицо, саданул бы ему ногой в пах и разбил бы пару бутылок о его тупую голову. Не говоря уже о том, какой разразился бы скандал. Это в первый день ему повезло, когда я не в себе был. Больше не повторится. Вранье, конечно. Страх внутри так и не улегся, да и чувствовать себя в своей тарелке рядом с такими людьми, как босс и его прихвостень, Хосок, — еще постараться надо. Они не старик Бëнхон, у которого все на лице было написано. Нет, эти двое совсем другого поля ягоды. Наверняка ядовитые. — Побольше, чем некоторые, — бормочу я невнятно, а в голову сразу же приходит Соль. Пафосная художница, которой место не среди зазнавшихся бандитов, а где-нибудь в галерее в центре города. Вот кто мог бы жить в Хансон-дон и чувствовать себя как рыба в воде, но Хосок еще пару дней назад выдал, что Соль — единственная из завсегдатаев клуба, кто не живет в соседнем жилом комплексе. В комплексе, который принадлежит Дьяволу. — Я мог бы продолжить жить в Мунхëн-гу, зачем это все? — Такие вопросы Юнги задавай,— улыбается Хосок и тянет в рот кусок пиццы. Чуть остывший сыр все еще тянется, обрываясь лишь в последний момент. Точно как та пара нервных клеток, что еще остались у меня, — раз, и все, лопнули. И никакого больше покоя. Никакой уверенности. Спасибо, что амбалы Гаона не поджидают меня под дверями клуба или не караулят у квартиры. — Я всего лишь скромный информатор, да и думаешь, я бы что-нибудь тебе сказал? Пф. Это у Юнги слабость к альтушкам, а я предпочитаю омежек посолиднее. — Твою блядь, это-то здесь при чем? — Я вскидываю бровь и качаю головой. В жизни большей глупости не слышал. Когда мы с Дьяволом болтали в кабинете, он смотрел на меня, как питон на добычу, этого не отнять, но слабость... Впрочем, что с чувством юмора у Хосока проблемы, я выяснил еще в первый день. — Если бы у босса были слабости, его размотали бы еще пару лет назад. Он выглядит как типичный латинос с глазами Сатаны, но одних глаз недостаточно, чтобы держать город. Хосок весело смеется, заливает пиццу газировкой и на мгновение опускает взгляд на мобильный телефон. Несколько раз щелкает пальцами по экрану, закатывает глаза и отбрасывает телефон в сторону. Видимо, сидеть нам здесь еще минут двадцать, если не дольше. Босс велел нам дождаться его возвращения, и при одной мысли о том, что он потребует у меня сотворить что-нибудь с помощью метки, дрожат поджилки. Я же нихрена не делал в последние дни. Насколько он будет зол? Впрочем, если до сих пор меня не убил, то за это не убьет и подавно. У него просто есть для нас работа, как и для остальных, бродящих туда-сюда по второму этажу «Пульса». За прошедшие полчаса мимо нас кто только ни проплывал: бородатый Мëнхо, несколько девушек в костюмах танцовщиц и даже незнакомые ребята с желтыми метками на рукавах. Если они и принадлежали к какой-то банде, то я никогда с ними не сталкивался. Ни в Мунхëн-гу, ни в Инмëн-ро. Но кто в здравом уме полез бы на территорию Гаона или Бëнхона? Кроме меня, конечно. Но все знают, что я конченый об этом разве, что немые не трепались на районе. Если кто-то влез в немыслимое дерьмо, то это наверняка Пак Чимин. И только посмотрите, куда это меня привело. Криво усмехнувшись себе под нос, я нервно поправляю высокий воротник топа. Сегодня при мне ни любимого бомбера, в карманы которого можно распихать что угодно, от отмычек до шокера; ни рюкзака, ни обмотанной проволокой бейсбольной биты, которую я повадился таскать с собой в последний год. Дьявол говорил, что в Хансон-дон безопасно, но один только «Пульс» огромный рассадник преступников, какая к хренам безопасность? Однако проносить в клуб оружие запрещает не только босс, но и охрана. Да и попробуй пройтись между гостями с битой — кто-нибудь в службу спасения позвонит. Прокатило бы разве что на Хэллоуин. Я мог бы сказать, что косплею Харли Квинн. Даже покрасил бы волосы в красный и синий. — Ты только при нем такой ерунды не говори. Он за латиноса тебе голову откусит, мелочь. — На правду не обижаются, — пожимаю плечами я, но на ус мотаю. Да и у меня духу бы не хватило сказать боссу, что он латинос. Тем более что черты лица у него корейца, да и кожа чуть светлее. Метис какой-нибудь, наверное, даром что по-испански периодически говорит. — Он не сказал, сколько нам здесь еще торчать? — Минут пятнадцать, не больше. С контрабандистами в Крик покончено, так что скоро нам выпадет честь лицезреть его мрачную рожу. Но готовься, что настроение у него будет поганое, не ляпни какую-нибудь глупость вроде очередной правды. Голову, может, он откусывать и не станет, а вот вспылить может. И, поверь мне, мелочь, ты не хочешь знать, что бывает, когда Юнги злится. В прошлый раз мне пришлось два дня восстанавливаться, не горю желанием снова наращивать кожу после ожогов. Наращивать кожу? Мне же не послышалось? У Хосока блестящая смуглая кожа, ни единого шрама — в отличие от Юнги, которого будто к раскаленной сковороде половиной лица приложили. И он уж точно не выглядит как жертва пластической хирургии или любитель лезть в драки. Такие, как Хосок, всегда представлялись мне изворотливыми котами, предпочитающими оставаться в тени и нападать лишь тогда, когда жертва уж точно не сумеет выбраться. Он информатор, в конце концов, его работа — слушать и запоминать, прижимать людей к стенке не силой, а компроматом. Максимум, кем я его вижу, — воришкой, взламывающим чужие компьютеры ради того, чтобы слить домашнюю порнуху или переписку. Но наращивать кожу? На шее из-под футболки у него выступает несколько толстых линий, напоминающих скандинавскую руну, и до меня наконец доходит: Хосок такой же меченый, как мы с боссом, и наверняка что-то может. Иначе бы их обоих давно вышвырнули из города. И если этот способен нарастить кожу, а может, и пару конечностей восстановить, а Дьявол запросто устраивает крематорий на дому, то ничего удивительного, что весь Сеул под ними ходит. Воображение рисует до противного яркую картину: Хосок ловит пулю в лоб, стирает кровь и как ни в чем не бывало шагает к парочке Безликих. Те стреляют снова и снова, а толку никакого. И так пока их не сожгут заживо. Блядь, ну и дерьмо. К горлу подступает тошнота, и я отворачиваюсь в сторону, прикрывая рот рукой. Не может быть, чтобы босс так поступал. Пусть хотя бы не прикрывается подчиненными как живым щитом. Пожалуйста. — И часто он злится? — спрашиваю я сдавленно, а голос звучит подобно приглушенному хрипу. Так, будто я только проснулся после жуткой попойки. Прокашлявшись, я продолжаю уже совсем другим тоном: — Чтобы понимать, когда бежать куда подальше. — Злится он каждый день, мелочь, вопрос только в том, как сильно. Ты не представляешь себе, какой занозой в заднице он был лет десять назад: здание, в котором мы сидели первое время, спалил дотла. Неуправляемая зверюга, — продолжает Хосок так запросто, будто и не о боссе болтает. Пиццы в коробке все меньше, остался последний кусок, а бутылка с газировкой давно опустела. — Будешь, кстати? — Он кивает на коробку. — А то последним эгоистом себя чувствую. Да это же ты пиццу с ананасами заказал, сам теперь ее и жри. Но вслух я не говорю ни слова, лишь отрицательно мотаю головой и оборачиваюсь в сторону лестницы. Отсюда видны лишь высокие перила, несколько ступенек да пара неоновых картин над ними. Снова и снова я пытаюсь представить Дьявола вспыльчивым и несдержанным, но ничего не выходит: кажется, будто он до жути холодный и держит себя в руках ничуть не хуже принявшего обеты католика. Такой может с постным лицом просидеть без еды неделю или выйти из горящего дома так, будто ничего не происходит. А босс наверняка сидел бы в таком и распивал бы джин. Может, еще и прикурил бы от ревущего вокруг пламени. На мгновение на губах расцветает улыбка, но лишь на мгновение — угасает она так же быстро. Не стоило вспоминать о пламени. Я не холодный и бесчувственный, как босс, мне о пожарах не хочется даже думать. В носу сразу чувствуется отвратительный запах гари, а перед глазами вырастают охваченные огнем стены, в ушах эхом отдаются крики родителей, выстрелы и хриплый голос ублюдка Гаона. Сука. — Сам свою пиццу жри, — в итоге бросаю я, разозлившись на самого себя. Сейчас Хосок задаст мне трепку и будет прав, но тот помалкивает. Пожимает плечами и закидывает в рот последний кусок, прежде чем с довольной улыбкой откинуться подальше на спинку дивана. Вот уж кому по-настоящему плевать, что происходит вокруг. И если босс постоянно выглядит мрачным и недовольным, то Хосок будто бы вообще ни о чем не заботится. У него всегда все хорошо, ему всегда весело. Мне тоже иногда не помешало бы так относиться к жизни. И только мне удается отбросить в сторону непрошеные воспоминания, как по лестнице поднимается Дьявол — как обычно, с кривой ухмылкой на губах и слегка нахмуренными бровями, высокий и с растрепавшимися после вылазки волосами, — и на секунду старый пожар вновь всплывает в памяти. Как и чужой голос, который я слышал в тот ужасный день. «Вставай, Чимин, иначе ты отсюда уже не выйдешь» Я сглатываю и вновь поправляю ворот. — Вставай, Чимин, — будто вторит голосу у меня в голове босс. Смотрит на меня сверху вниз, сверкая невозможными глазами Сатаны, и все внутри переворачивается. Кажется, будто желудок заледенел в одно мгновение, а сердце остановилось. Только кажется. — Сегодня поможешь Чону с делами Бëнхона. Нет, мне и правда только кажется. Не может быть чтобы три года назад я слышал голос Дьявола. Что ему делать в такой дыре, как Инмëн-ро, да еще и в нашем доме? Он наверняка никогда и не слышал обо мне, пока я не влип в дело с ограблением ублюдка Гаона. Я шумно выдыхаю, надеясь, что волнения никто не заметит. Хотя до этих двоих мне далеко — Хосок улыбается, будто улыбка приклеилась к его лицу, а босс выжидающе смотрит на меня, плотно сомкнув губы. И смысл сказанного доходит до меня далеко не сразу. — С какими еще делами Бëнхона? — хмурюсь я. — Обычными, Migaja. Проверить его людей, чтобы там не вырос еще один Тэхён. Ты знаешь их куда лучше, чем я. И даже лучше, чем Чон. — Я бы поспорил, босс, — театрально вздыхает Хосок, но тут же прикрывает рот, поймав недовольный взгляд Дьявола. Вот, значит, как. Босс следит за всем городом — от Мунхëн-гу да Хэноми-тон, — проверяет каждую собаку и наверняка терпеть не может, когда ему вставляют палки в колеса. Точно как контрабандисты из соседнего района, с которыми он ездил разбираться. Интересно, от них хоть что-то осталось или теперь они всего лишь разлетевшийся по ветру пепел? Твою блядь, ну хоть сейчас не думай об этой дряни, а. Я поднимаюсь на ноги и отряхиваю широкие джинсы. — Я их не сдам, босс. Стукачей никто не любит. Дьявол почти улыбается, я вижу, как дрожат уголки его губ. А может, просто показалось. Сегодня мне вообще часто что-то мерещится. Нужно было спать ночью, а не ворочаться в постели и в страхе поглядывать на окно, думая, будто кто-нибудь обязательно заберется в квартиру. На четырнадцатый этаж, ага. Конечно. — Тебе и непридется. Просто расскажешь, кто, по-твоему, не особо надежный, а кому можно верить. Это не просьба. Это приказ. И, бросив на меня последний взгляд, холодный и задумчивый, босс оставляет нас в зале ожидания и тяжело шагает в сторону кабинета. На часах половина одиннадцатого, он наверняка еще пару часов просидит за работой. Интересно, дома-то вообще бывает? Или торчит в клубе круглыми сутками? Я ведь видел, в кабинете есть диван. И готов поспорить, что иногда Дьявол на нем спит. Наверное, мне повезло, что он не стал просить о чем-нибудь похуже. И не сделал ничего из того, о чем говорил Хосок. Вот урод, точно же просто нагнал с три короба, а я и поверил, как дурак. — Пойдем, мелочь, у нас впереди еще куча работы. Так и быть, я закажу тебе пиццу без ананасов. Иначе Юнги рано или поздно меня прикончит. — С какого это хрена? — усмехаюсь я, когда иду вслед за ним по коридору. Проходим мы и мимо кабинета босса, но на зеркальной поверхности дверей отражаются лишь наши темные фигуры. Мои блондинистые волосы выделяются ярким пятном. — Мин Юнги терпеть не может, когда о его любимых игрушках не заботятся.