Симона говорит

Сознание возвращалось кусками — липкими, тягучими, как патока. Первое, что почувствовала Аня, был холод. Не просто прохлада, а глухой, костный холод бетона, который, казалось, высасывал тепло из её позвонков. Она лежала на боку, поджав колени к груди, и её щека прилипла к шершавому, влажному полу. В нос ударил тяжелый, спертый воздух, пропитанный гнилостной сыростью, плесенью и кислым запахом старой земли. Где-то капала вода. Монотонно, размеренно, словно отсчитывая секунды до конца. Аня с трудом разлепила веки. Веки казались налитыми свинцом, а во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. Желудок противно сжался пустотой, и по телу пробежала судорога — мышцы сводило от голода и холода. Она приподняла голову. Тонкая, грязная больничная рубашка, серая от времени и пятен, сбилась и обнажила плечо. Кожа была бледной, почти синюшной, покрытой мурашками. Аня огляделась. Она была в камере. Небольшой бетонный мешок, три стены и четвёртая — решётка из толстых, покрытых бурыми разводами ржавчины прутьев. Свет исходил откуда-то сверху, тусклый и желтоватый, выхватывая из мрака неровности стен, покрытых грибком. Скрип. Кто-то пошевелился слева. Аня повернула голову и увидела женщину, сидящую на корточках у стены. Та раскачивалась взад-вперёд, обхватив голову руками, и издавала низкий, грудной стон. Её светлые волосы слиплись в грязные космы. Справа, в соседней камере, кто-то надсадно кашлял — сухой, лающий кашель, от которого эхо гуляло по подземелью. Аня насчитала решётки. Пять. Десять. Кажется, больше. В каждой — силуэт. Женщины. Кто-то неподвижно лежал на полу, кто-то стоял, вцепившись побелевшими пальцами в прутья, и беззвучно шевелил губами. Аня с трудом поднялась. Ноги дрожали, каждый мускул ныл, а в животе урчало так громко, что казалось, это слышат все остальные. Она подошла к решётке своей камеры. Ржавчина оставила на ладонях оранжевый налёт. Через узкий проход между камерами она видела других — их лица были искажены страхом и непониманием. Одна, с короткой стрижкой, билась в истерике, царапая стену. Другая, пожилая, сидела на полу, обняв колени, и смотрела в одну точку стеклянными глазами. Никто не говорил. Слышны были только всхлипы, прерывистое дыхание и вездесущий звук капающей воды. Внезапно тишину расколол глухой, металлический удар. Где-то далеко, в конце ряда, кто-то с размаху бросился на свою решётку. Звук был тяжёлым, сырым — удар плоти о железо. Он прокатился по бетонному коридору, отражаясь от стен, размножаясь эхом. Удар. Тишина. И снова удар, уже отчаяннее, яростнее. Аня вцепилась в прутья, её дыхание перехватило. По спине пробежал холодный пот. Она поняла, что смотрит не в ту сторону, откуда шёл звук. Она смотрела на женщину напротив, и видела в её расширенных зрачках тот же вопрос, что бился в её собственной голове. Но ответа не было. Только эхо, которое медленно замирало в сырой мгле. Телевизор взорвался шипением, белым шумом, а затем — лицом. Симона. Аня вжалась в холодную стену камеры, чувствуя, как бетон высасывает тепло из позвонков. Голос из динамиков был вкрадчивым, как утренняя ведущая, но слова врезались в мозг раскалёнными иглами. Аня смотрела на решётку перед собой. Та дрогнула, издала низкий, скрежещущий стон и поползла вверх, открывая проход в полумрак общего зала. Запах ударил первым — влажный цемент, известка и кислый, приторный страх, который сочился из каждой поры. Босые ноги противно шаркали по камню. Аня ступила на лестницу, и холод ступеней обжёг подошвы. Где-то слева всхлипнули — коротко, и тут же затихли, будто подавились собственным звуком. Внизу, в тусклом свете единственной лампы под телевизором, собирались женщины. Все молодые. Аня скользнула взглядом по лицам, запоминая, чтобы не сойти с ума от одной мысли, что она здесь одна. Вот Юки — миниатюрная, с чёрной короткой чёлкой, падающей на глаза. Она стояла, вцепившись пальцами в предплечья, и её губы были искусан в кровь. Она не поднимала головы, будто боялась увидеть то, что висят над ними. Рядом с ней — Рин. Высокая, прямая как струна. Её длинные чёрные волосы были идеально гладкими, и это казалось диким контрастом с дрожью, которая пробегала по её плечам. Она скрестила руки на груди, но костяшки пальцев побелели от напряжения. Рин смотрела не в пол — она сверлила взглядом чёрный экран телевизора, будто пыталась испепелить улыбку Симоны силой воли. Справа от Ани стояла Мишель. Тёмная кожа, тугие косички, собранные в высокий хвост. Её глаза были широко раскрыты — в них плескалась паника, но челюсть была сжата так, что на скулах вздулись желваки. Она была готова бежать или драться, но пока просто стояла, перебирая пальцами край своей футболки. Рядом с Мишель дрожала Эшли — блондинка с растрёпанными волосами. Она прижимала ладони к груди, будто удерживала сердце, которое грозилось выпрыгнуть. Её зубы стучали, и она ритмично раскачивалась вперёд-назад, не в силах остановиться. Аня заметила, как по щеке Эшли скатилась слеза, повисла на подбородке и упала на каменный пол — тёмное, быстро впитывающееся пятно. Но взгляд Ани приклеился к фигуре у дальней стены. Сьюзи. Она стояла чуть поодаль от всех, словно её тело было слишком тяжёлым, чтобы стоять в толпе. И это было правдой. Её живот был не просто большим — он был чудовищным. Кожа на нём, бледная и натянутая до блеска, пересекалась тёмными, кривыми линиями растяжек, которые расходились от пупка, выпирающего наружу, как набухшая почка. Огромная грудь тяжело лежала на этом шаре, приплюснутая собственной массой, а ягодицы казались неестественно массивными даже для её широких бёдер. Сьюзи тяжело дышала, её живот ходил ходуном. Одной рукой она поддерживала его снизу, другой упиралась в стену, и ногти её были в белёсых разводах от известки. В каждой её позе чувствовалась мука — не только страх, а физическое, осязаемое страдание. Её глаза, огромные и влажные, метались по толпе, пока не встретились с глазами Ани. В этом взгляде было что-то древнее. Мольба? Предупреждение? Аня почувствовала, как по спине пробежал холод, не связанный с бетоном. Сьюзи чуть качнулась вперёд, и Аня инстинктивно сделала шаг к ней, но в этот момент у её ног клацнула решётка, опускаясь до конца. Все замерли. Телевизор наверху моргнул. Симона улыбнулась шире, и в динамиках раздался её ледяной голос, перекрывающий запах пота и влажный гул вентиляции. — Прекрасно. Вы все здесь. Двадцать семь претенденток. — Она сделала паузу, и её глаза на экране, казалось, обвели каждую из них. — А теперь… слушайте правила. Они будут очень простыми. И очень болезненными. Девушки аккуратно подошли к гигантскому телевизору который висел на потолку. Он был окружён железными решётками. Аня перевела взгляд на Сьюзи. Та не смотрела на экран. Она смотрела на Аню. И медленно, едва заметно, покачала головой. Экран моргнул, и улыбка Симоны стала шире — настолько, что Ане показалось: сейчас треснет кожа на её скулах. — Правила игры, девочки, до смешного просты. — Голос сочился фальшивой теплотой. — Я буду давать команды. Когда я скажу: «Симона говорит: ешьте» — вы будете есть. Всё, что окажется перед вами. Но помните: чувство меры — ваш единственный друг. Переедите — и… Экран мигнул, и изображение сменилось. Аня не успела зажмуриться. Запись была короткой, как удар ножом. Женщина — молодая, с раздутым, неестественным животом — сидела за столом, заваленным жирной, калорийной пищей. Она хватала еду руками, запихивала в рот, давилась, но продолжала. Её живот на глазах набухал, кожа на нём натягивалась, становясь полупрозрачной, проступали синие вены. А затем — глухой, влажный хлюп. Тело сложилось, как надломленная кукла, и из разорванного живота на пол хлынула тёмная, густая масса. Женщина упала лицом вниз и больше не шевелилась. Эшли закричала — пронзительно, как раненная птица. Её крик ударился о каменные стены и повис в воздухе, смешиваясь с запахом свежего пота и бетонной пыли. Мишель схватила её за плечи, притянула к себе, что-то зашептала, но сама тряслась так, что косички ходили ходуном. — Не доесть тоже нельзя, — продолжила Симона, будто не было этого крика. — Штраф за недоедание — смерть. Я не буду показывать, как это выглядит. Доверьтесь мне. — Она сделала паузу, и её глаза на экране с притворным сочувствием обвели зал. — Но прежде чем мы начнём, я подарю вам пять минут. Пять минут, чтобы поговорить. Обсудить. Поплакать друг у друга на плече. — Она театрально взглянула на невидимые часы. — Время пошло. Пять минут. Используйте их мудро. На мгновение в зале воцарилась тишина — только гул телевизора и сдавленное дыхание двадцати семи женщин. А затем напряжение лопнуло. Юки, вся в слезах, почти побежала к Рин. Она вцепилась в её руку и заговорила быстро, горячо, слова лились потоком, срываясь на всхлипы. Рин слушала, не разжимая губ, но её пальцы сжали плечо Юки с такой силой, что побелели костяшки. Мишель опустилась на колени рядом с Эшли, которая уже почти не дышала от истерики. Она гладила её по спине, говорила низким, ровным голосом: «Дыши. Слышишь? Дыши со мной. Вдох-выдох. Мы справимся». Но в глазах самой Мишель плескался тот же липкий ужас. Остальные женщины — высокие, низкие, светловолосые, темнокожие, с короткими стрижками и длинными косами — начали перешёптываться. Кто-то упал на колени и закрыл лицо руками. Кто-то, наоборот, выпрямился и оглядывал зал с лихорадочным блеском в глазах, ища лазейку, выход, слабое место в этой каменной клетке. Воздух наполнился шёпотом — сотней голосов, которые спрашивали, умоляли, спорили. Аня оглянулась. Сьюзи стояла у стены, прижимаясь к ней спиной, и смотрела на эту суету с отчаянием. Её огромный живот тяжело колыхался при каждом дыхании. Она попыталась сделать шаг вперёд, к ближайшей группе, но женщина с короткой стрижкой — та, что лихорадочно осматривала стены — бросила на неё взгляд, полный брезгливости и страха, и отшатнулась. Сьюзи замерла. Её глаза, влажные и тёмные, обвели зал, ища хоть одно лицо, которое не отведёт взгляд. Аня сделала шаг. А затем ещё один — через холодный бетон, мимо шепчущихся силуэтов. Она подошла к Сьюзи вплотную, чувствуя исходящее от неё тепло и тяжёлый, чуть сладковатый запах, смешанный с потом. Живот Сьюзи нависал, и Аня видела, как под тонкой кожей что-то шевелится — резкий, болезненный толчок, от которого Сьюзи поморщилась. — Ты как? — спросила Аня тихо. — Меня Аня зовут. Сьюзи подняла на неё глаза. В них была такая смесь благодарности и ужаса, что Аня невольно сглотнула. Она облизала сухие губы. — Сьюзи. — Голос у неё был низким, хриплым, как будто она долго кричала. — Я… я беременна.Восьмой месяц. Я чувствовала, как он пинается, ещё в той камере. — Она судорожно вздохнула, и её живот дрогнул под ладонью. — Они не делали со мной ничего. Это реальный ребёнок, Аня. Живой. И я не знаю, зачем они притащили меня сюда, в эту игру, с таким животом. Зачем им ребёнок? Зачем им моя смерть или смерть моего малыша? Её голос сорвался на шёпот, и Аня увидела, как по её щеке скатилась слеза, упала на грудь и затерялась в складках ткани. Сьюзи одной рукой поддерживала низ живота, другой всё ещё опиралась о стену, и её пальцы дрожали. Аня застыла. Она представила, что значит для этой женщины — не просто бояться за себя, а за маленькую жизнь внутри, которая никак не заслужила этого ада. В голове пронеслась мысль: может быть, Симона специально выбрала беременную, чтобы добавить жестокости? Чтобы сломать их всех ещё до начала? — Держись, — сказала Аня, положив ладонь поверх руки Сьюзи. Та вздрогнула, но не отстранилась. — Мы что-нибудь придумаем. Ты не одна. Сьюзи сжала её пальцы с неожиданной силой — мольба, благодарность, отчаянная надежда. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент голос Симоны разнёсся по залу, перекрывая все шёпоты: — Время вышло, девочки. Соберитесь. Женщины замерли. Шёпот стих, как обрезанный ножом. Кто-то вскрикнул, кто-то зажал рот ладонью. Рин отпустила плечо Юки, и та сжалась в комок. — Первая команда начинается прямо сейчас. — Симона улыбнулась, и в этой улыбке было такое наслаждение, что у Ани похолодело внутри. — Симона говорит: займите свои места за столами. Еда уже в пути. Из проёмов в стенах начали выдвигаться длинные деревянные столы, уставленные тарелками с парящей, жирной пищей. Запах жареного мяса и сливочного масла ударил в ноздри, перекрывая запах страха. Где-то рядом Эшли снова всхлипнула, и Мишель взяла её за руку. Аня посмотрела на Сьюзи. Та стояла, тяжело дыша, прижимая руки к животу, и её глаза были устремлены на столы — туда, где лежала еда, которая могла стать для неё смертельной ловушкой. Она перевела взгляд на Аню и прошептала одними губами: — Помоги мне. Пожалуйста. Аня кивнула, чувствуя, как в груди разрастается холодная решимость. Пять минут свободы кончились. Игра начиналась, но теперь у неё была цель — не просто выжить самой, но и спасти ту, кто нёс под сердцем другую жизнь.