Агнец

Самой большой проблемой была кровь. Эмилия узнала об этом случайно. Она готовила еду — разделывала небольшую рыбу, которую поймала в ручье, — и нечаянно порезала палец. Капля крови упала на пол. Обычная, маленькая, ничего особенного. Но Ноуа увидел это. Он сидел в углу пещеры, тихо наблюдая за ней, как всегда. И в тот момент, когда красная капля коснулась белого снега, его глаза расширились. Зрачки сузились до точки. Его тело начало дрожать — мелко, неконтролируемо. — Нет... — прошептал он. — Нет, нет, нет... Эмилия обернулась на звук и увидела, как он сжимается в комок. Его руки вцепились в голову, пальцы побелели от напряжения, а из горла вырывались хриплые, прерывистые звуки — он не мог кричать, он просто задыхался в собственном ужасе. — Ноуа! — она бросилась к нему, не обращая внимания на порезанный палец. — Ноуа, посмотри на меня! Посмотри на меня, пожалуйста! Она схватила его за плечи, притянула к себе, спрятала его лицо у своей груди, закрывая от мира, от снега, от той страшной красной капли. — Я здесь! Ты в безопасности! Здесь нет крови, слышишь? Нет крови! Но он уже не слышал. Его тело билось в судорогах — тех самых, что она видела в первый день, когда сказала слово «деревня». Слезы текли по его щекам, он хватал ртом воздух, и каждый вдох давался ему с болью. Эмилия обхватила его голову ладонями, прижала к себе и начала укачивать — медленно, ритмично, как когда-то делала Фортуна с ней. — Тише, тише, мой хороший, — шептала она, целуя его в макушку. — Тут нет крови. Только я. Только мама. Я не дам тебе увидеть боль. Я защищу тебя. Дыши со мной. Вдох... выдох... Вдох... выдох... Она говорила это снова и снова, пока его судороги не начали стихать. Пока его дыхание не выровнялось. Пока он не обмяк в ее руках — обессиленный, мокрый от слез, но живой. — Мама... — прошептал он, и в этом слове было столько боли, столько благодарности, что у Эмилии сжалось сердце. — Мама рядом, — ответила она, все еще гладя его по спине. — Я не уйду. Никогда. С того дня она прятала любую кровь. Она завязывала порезы, не готовила мясо в его присутствии, убирала все, что могло напомнить ему о том ужасе, что он пережил. Даже если он видел всего лишь каплю. Ноуа никогда не сопротивлялся помощи. Наоборот — он радовался ей. Каждый раз, когда Эмилия брала ложку, чтобы покормить его, он не капризничал. Он не говорил «я сам». Он открывал рот послушно, как птенец, и смотрел на нее с тихим обожанием. — Ааа, — говорила она. — Ааа, — повторял он, и в его глазах загорался свет. Ему нравилось, когда она заботилась о нем. Он не воспринимал это как унижение или слабость. Он воспринимал это как любовь. — Вкусно? — спрашивала она. — Очень, — шептал он, и его тонкие пальцы тянулись к ее руке, чтобы коснуться, погладить, убедиться, что она настоящая. Иногда он просил ее спеть. Тихо, робко, почти шепотом. — Мама... можно ту песню? — Конечно, — улыбалась она и напевала ему мелодию нежным, ласковым голосом. Ноуа закрывал глаза и слушал, прижимаясь к ее боку, счастливый и спокойный Когда он пытался ходить, падения были неизбежны. Его ноги быстро уставали. Конечности еще не набрали силы. Он делал два-три шага, колени начинали подгибаться, и он заваливался вперед — медленно, почти как в замедленной съемке. Но Эмилия всегда была рядом. Она ловила его за мгновение до того, как он касался земли, подхватывала под мышки и говорила ту самую фразу, которая стала их маленьким ритуалом: — Опля! Поймала! Он не пытался оттолкнуть ее руку. Не пытался идти сам. Он знал, что слаб. Он знал, что без нее упадет. И он принимал это — не со стыдом, а с доверием. Она — его ноги. Его опора. Его мир. Ноуа был тенью своей матери. Маленькой, робкой, но неотступной тенью. Он не мог находиться далеко от нее. Это было физически невозможно для него — как будто между ними существовала невидимая нить, и чем дальше она отходила, тем сильнее он задыхался. Он не кричал, не плакал, не требовал. Он просто шел. Даже когда ноги подкашивались. Даже когда силы оставляли его. Он полз, если не мог идти. Он тянул к ней руки, если не мог встать. — Мама... — шептал он, и этого одного слова было достаточно, чтобы Эмилия разворачивалась и шла обратно. Она видела это в его глазах — животный страх быть оставленным. Не каприз, не манипуляция. Настоящий, глубокий, выжженный болью ужас того, что она может исчезнуть, как исчезало все в его прошлом. — Я здесь, — говорила она каждый раз, опускаясь перед ним на колени и притягивая к себе. — Я не ушла. Я просто за водой. — Я знаю, — отвечал он, утыкаясь носом в ее плечо. — Но я соскучился. У Ноуа была постоянная потребность в ласке. Ноуа не мог насытиться прикосновениями. Каждое утро он просыпался и первым делом искал ее руку, чтобы убедиться, что она рядом. Если она сидела у костра, он садился у ее ног и прислонялся спиной к ее коленям. Если она стояла, он обхватывал ее ногу своими слабыми ручками и прижимался щекой к ее бедру. Он просил гладить его по голове. Бесконечно, казалось бы, бессмысленно — но ему это было нужно, как воздух. — Мама, погладь, — говорил он тихо, когда она отвлекалась на другие дела. И она гладила. Круговыми движениями, легкими, нежными, пока он не расслаблялся и не начинал мурлыкать, как маленький котенок. — Еще, — просил он, когда она останавливалась. — Пожалуйста. Она улыбалась и продолжала. — Ты как маленький зверек, — говорила она шутливо. Сон был еще одной проблемой. Ноуа не мог заснуть без нее. Вообще. Он мог закрыть глаза, только когда чувствовал ее тепло, когда слышал ее дыхание, когда его голова лежала у нее на груди. — Мама, ложись, — просил он, когда наступал вечер. И она ложилась рядом с ним, на импровизированную постель из мха и сухих веток, притягивала его к себе, укрывала плащом и начинала тихо напевать ту самую мелодию. Он засыпал очень быстро. Только рядом с ней. Если она вставала ночью, чтобы подбросить дров, он просыпался через несколько минут. Не плакал. Просто открывал глаза и смотрел на пустое место, где она лежала, и ждал. Ждал тихо, со слезами на ресницах, но не звал, потому что боялся, что его голос станет для нее обузой. Эмилия, возвращаясь, видела эти глаза. И каждый раз чувствовала, как ее душа трепещет от боли и любви. — Я здесь, — шептала она, ложась обратно. — Спи, мой хороший. Он прижимался к ней, прятал лицо в ее волосах и засыпал снова, крепко вцепившись в ее одежду. Когда Эмилии нужно было уйти — за водой, за травами, просто чтобы размять ноги, — она оставляла Ноуа с Паком. — Я ненадолго, — говорила она, гладя его по щеке. — Пак побудет с тобой. Ноуа кивал. Он не плакал, не устраивал истерик. Но его глаза становились пустыми, а губы начинали дрожать. — Хорошо, — говорил он так тихо, что слова тонули в воздухе. Пак опускался рядом с ним, паря на уровне его лица. Его маленькие лапки были сложены, а глаза смотрели с мягкой заботой. — Ну что, Ноуа, — говорил он своим добрым голосом. — Пока мамы нет, мы с тобой развлечемся. Хочешь, я покажу тебе, танец снежинок? Ноуа смотрел на него с легкой грустью, но кивал. Ему нравился Пак. Просто мама была мамой. — Покажи, — шептал он. И Пак начинал свое представление. Он парил вокруг мальчика, создавая маленькие снежные вихри, которые кружились и переливались в тусклом свете пещеры. После снежинки собирались в узоры и исчезали. Ноуа завораживало это представление, и каждый раз на его лице появлялась робкая улыбка, или сдержанный смех Но стоило Паку остановиться, как его взгляд снова устремился к выходу. — Она скоро вернется? — спрашивал он тихо. — Скоро, — уверенно отвечал Пак. Пак садился на камень рядом с ним — точнее, зависал над ним, потому что его тело не касалось поверхности. Он смотрел на мальчика с пониманием. — Ноуа, — говорил он мягко. — Ты хочешь, я расскажу тебе историю о том, как я встретил твою маму? Глаза мальчика загорались. Он поднимал голову и смотрел на Пака с надеждой. — Расскажи, — просил он. И Пак рассказывал. О том, как он нашел Эмилию в лесу, одинокую, совсем одну. О том, как он стал ее защитником, ее отцом Ноуа слушал, открыв рот. Ему нравились эти истории. Они давали ему надежду — что однажды он тоже станет сильным. Что однажды он сможет защищать маму, как она защищает его. — Она добрая, — говорил он, когда Пак заканчивал. — Самая добрая. — Да, — соглашался Пак, паря перед ним. — Она особенная. И тогда Ноуа, чувствуя себя чуть смелее, протягивал руку к Паку, после чего гладил его мягкую шёрстку. Когда Эмилия возвращалась, Ноуа оживал. Она появлялась в проеме пещеры, и он сразу же вскакивал — или пытался встать, если ноги его слушались. Он тянул к ней руки, и она подхватывала его, прижимала к себе. — Мама, — выдыхал он, уткнувшись носом в ее плечо. — Я здесь, — отвечала она, гладя его по спине. — Я вернулась. Пак парил рядом, наблюдая за этой сценой с теплотой. — Он скучал, — говорил он. — Каждую секунду. — Я знаю, — Эмилия смотрела на сына, и ее глаза наполнялись нежностью. — Я тоже скучала. Ноуа поднимал голову и смотрел на нее. — Ты надолго уходила, — тихо сказал он, но в его голосе не было упрека. Только грусть. — Прости, — шептала она. — Я не могла иначе. — Я понимаю, — он снова прятал лицо у нее на груди. Со временем Пак стал для Ноуа вторым по значимости существом. Мальчик мог просить его посидеть на коленях, когда становилось грустно, гладил его шёрстку и даже позволял Паку полежать рядом с собой, если Эмилия была занята.