Альфа напрокат

      Семейные ужины Пак Чимин ненавидел с той особой, выстраданной ненавистью, какая бывает только к чему-то неизбежному. Как налоги. Или осенний дождь, протекающий сквозь дырявую подошву. Мать позвонила за неделю. — В воскресенье, в пять. Не опаздывай. — У меня смена. — Чимин-а, это твой день рождения. Не заставляй бабушку ждать.       Бабушка ждать не любила. Бабушка вообще много чего не любила, а особенно незамужних внуков. Чимин повесил трубку и уставился в монитор. Таблица заказов на корпоративные торты плыла перед глазами. — Кого хороним? — поинтересовался Юнги из угла их тесного кабинета на втором этаже.       Он сидел в кресле, закинув ноги на подлокотник, ноутбук балансировал на животе. Домашние штаны с вытянутыми коленями, футболка с надписью «I'm not lazy, I'm in energy-saving mode», очки съехали на кончик носа. Юнги щурился в экран и, судя по пустой кружке из-под кофе на полу, работал с ночи. — Свою волю к жизни, — отозвался Чимин. — У меня семейный ужин в честь дня рождения в воскресенье. — О. Семейный ужин. — Ага. — Мои соболезнования.       Юнги не шутил. Он пять лет слушал короткие сводки после каждого такого ужина. Сводки были похожи на метеосводки с фронта: давление высокое, осадки в виде нравоучений, видимость нулевая.       Дни до воскресенья пролетели быстро, слипшись в один бесконечный поток из рассветов в пекарне, телефонных переговоров с поставщиками и тревожного, липкого ожидания. Чимин ловил себя на том, что механически помешивает крем, а мыслями уже сидит за родительским столом. — Отработаю в пятницу и субботу, — сказал он ближе к концу недели. — В воскресенье закроешь сам? — Угу.       Юнги нажал что-то в ноутбуке, и из динамиков полился бас. Чимин досчитал до трёх и швырнул в него скомканной салфеткой. Салфетка приземлилась точно на клавиатуру. — Сделай потише.       Юнги не пошевелился. Он сидел, закинув ноги на подлокотник кресла, и смотрел в экран с выражением абсолютной, непробиваемой сосредоточенности. Очки съехали на кончик носа. Наушники сползли на шею, но он этого даже не замечал. Чимин подождал ещё пять секунд. Бас не стих. — Ты спал вообще? — спросил он. — Нет. — Ел? Юнги на секунду задумался. Потом покосился на пустую кружку, стоявшую на полу у кресла, и кивнул: — Кофе — это не еда, — проговорил Чимин. — Это жидкая еда, — он потянулся к кружке, не глядя, поднёс к губам и только тогда понял, что она пустая. На его лице отразилась такая искренняя, глубокая скорбь, словно он потерял не кофе, а как минимум смысл жизни. — У меня закончилась. — Трагедия. — Я тоже так считаю, — Юнги отставил кружку и снова уставился в экран. Пальцы пробежались по клавиатуре. — Сделай ещё. — Сам сделай. — Не могу. У меня трек. Нельзя бросать поле боя ради кофе. Это стратегическая ошибка. Нас в военной академии учили. — Ты не был в военной академии. — Значит, в музыкальной. Неважно. Принцип тот же.       Чимин закатил глаза, но через минуту перед Юнги уже стояла полная кружка. Тот уставился на неё так, будто это был не кофе, а неожиданный подарок на Рождество. — Ты мой любимый администратор, — сказал он. — Я твой единственный администратор. — Это ничего не меняет, — Юнги обхватил кружку обеими руками, сделал глоток и зажмурился. Бас в наушниках стал чуть тише — то ли трек подошёл к спокойной части, то ли Юнги всё-таки сбавил громкость. Чимин не стал уточнять. Просто вернулся к своей таблице. За окнами пекарни медленно разгоралось утро. Пахло сдобой и корицей — внизу, в цеху, уже работали печи. Через час придут первые покупатели, и Чимин выйдет за стойку встречать их. Юнги, скорее всего, так и уснёт в кресле. Или всё-таки доползёт до дивана в подсобке. Он называл его «мой горизонтальный офис». Чимин называл это «свинарник, за который мне стыдно перед уборщицей».

***

      Суббота пролетела под знаком ревизии. Поставщик муки подвёл, и Чимин убил три часа на телефонные переговоры, чередуя вежливое «я всё понимаю» с почти мечтательным «знаете, я тридцать лет прожил без судимостей, но если завтра муки не будет, мы с вами вместе будем выяснять, поместится ли в человека мешок муки пятого сорта, который сорвал мне три корпоративных заказа. Спойлер: вам понадобится хороший жопный доктор». Получилось убедительно — муку пообещали к понедельнику.       Юнги субботу провёл в студии. Чимин знал это, потому что Юнги прислал ровно одно сообщение за весь день: трек сдался. добил. И следом — стикер с чёрным котом, который показывает большой палец. Весь эмоциональный спектр Мин Юнги умещался в три стикера, и этот был самым торжествующим.       Вечером Чимин сидел в пустой пекарне и проверял график смен на следующую неделю. За окнами моросил дождь. Телефон молчал. Никто не звонил поздравлять — кроме Тэхёна, который прислал голосовое на три минуты, где кричал, пел и, кажется, уронил телефон в конце. Чимин прослушал дважды и улыбнулся впервые за день.       В воскресенье он проснулся с ощущением нависшей плиты. Плита называлась «тебе тридцать, и ты до сих пор не оправдал семейных ожиданий». Серое, дождливое утро идеально подходило под его настроение. Он доехал до родительского дома без двух минут пять. Мама открыла дверь раньше, чем он позвонил. — Чимин-а! — мама обняла его крепко. — Похудел. Бледный. Мешки под глазами. Ты вообще спишь? — Сплю, мам. Раз в неделю. В остальное время работаю и тихо ненавижу всё живое. — О, наш именинник! — донеслось из гостиной. Тётя Ынхи, значит, уже на месте. И дядя Донсу, судя по голосу, обсуждающий с отцом какую-то политическую передачу. Чимин стянул кроссовки, вошёл в гостиную. Отец кивнул с дивана. Бабушка сидела в кресле у окна. А Дядя Донсу подошёл и хлопнул его по плечу: — Тридцатник! Солидный возраст. Я в твои годы уже третий бизнес открывал. — И третий закрыл, — раздалось из кресла у окна. — Мама!       Ужин открылся супом из ростков сои. Чимин методично работал ложкой, надеясь, что еда займёт рты родственников хотя бы на полчаса. Надежда рухнула, когда тётя Ынхи промокнула губы салфеткой, подалась вперёд и сложила руки на столе. — Ну, рассказывай. — Суп отличный. — Не о супе. Как у тебя с личной жизнью? Чимин отправил в рот ложку супа. Прожевал. Неторопливо. Поднял глаза. — У нас в пекарне новый круассан. С фисташковым кремом. Рекомендую. — Чимин-а, — мать вздохнула, — мы просто волнуемся. Ты уже взрослый омега. Часики тикают.       Бабушка фыркнула в свою ложку. Непонятно, осуждала она формулировку про часики или самого Чимина. — Часики тикают, — повторил Чимин, откладывая ложку. — Мам, серьёзно. У меня от этих часиков уже нервный тик. Тик-так, тик-так — и ни одного свободного альфы на горизонте. Трагедия. — Не паясничай за столом. — А что мне делать? — Он обвёл взглядом родственников. — Спеть? Станцевать? Показать презентацию «Почему я один и меня это устраивает»? Тётя Ынхи всплеснула руками. — Тридцать лет омеге — это не шутки, Чимин-а. Ещё пара лет, и поезд уйдёт. — Ну уедет и уедет. Тётя поджала губы. — Ты не понимаешь. Вот мне в твоём возрасте... — Второй муж делал предложение, я помню. И чем он закончился? — Чимин! — мама хлопнула рукой по столу. Приборы звякнули.       Он замолчал. Дядя Донсу уткнулся в тарелку с таким видом, будто его там не было. Отец отложил телефон и скрестил руки на груди. — Я просто хочу знать, — сказала мать, и голос у неё сел, — есть кто-то или нет.       Чимин посмотрел на неё. Потом на бабушку, которая так и не подняла глаз. Потом на тётю, замершую с салфеткой. Потом на отца. В голове что-то щёлкнуло. Чимин знал этот звук. Так звучал его предел.        Они смотрели на него — все четверо. Мать с надеждой. Тётя с любопытством, от которого хотелось спрятаться под стол. Бабушка с молчаливым осуждением. Отец с тем самым выражением, которое означало «я вроде бы не вмешиваюсь, но выводы делаю, и они тебе не понравятся». И каждый из них ждал ответа. Ждал, что Чимин сейчас либо подтвердит их худшие опасения, либо каким-то чудом реабилитируется. А что он мог им сказать? Правду? Правда была проста и уныла. Его личная жизнь была пуста. Не «временно свободна», не «в активном поиске», а именно что пуста — как мешок из-под муки, который забыли выбросить. Последнее свидание закончилось тем, что альфа двадцать минут рассказывал о своей коллекции марок, а потом спросил, не хочет ли Чимин её посмотреть.       А последний альфа, с которым он проводил больше пятнадцати минут в день, спал сейчас на мешках с мукой в подсобке и искренне считал, что кофе — это еда. Самые стабильные отношения у Чимина были с кофемашиной, и даже она иногда ломалась. Но правду они не примут. Правду они зажуют вместе с супом из ростков сои и запьют чаем с осуждением. Им не нужна правда. Им нужен результат. Альфа. Серьёзные отношения. Перспектива внуков. Чимин почувствовал, как внутри закипает раздражение. А гори оно всё. Гори дом, гори хата. Если им нужен альфа — они его получат. Если нужны серьёзные отношения — будут серьёзные. Сейчас. Прямо за этим столом. — Мин Юнги, — выпалил он. — Мы вместе. Давно. Серьёзно. Всё. Тишина. Тётя выронила салфетку. Дядя Донсу перестал жевать. Мать схватилась за сердце. — Мин... Это тот... из пекарни? — уточнила она. — Да. Бабушка подняла глаза. Отложила ложку. — Тот самый Мин Юнги, который в прошлом году спал на мешках с мукой, когда я заехала? — У него была тяжёлая неделя. Бабушка взяла чашку с чаем. Сделала глоток. — В следующее воскресенье. Приводи знакомиться. — Бабушка... — Что — бабушка? Ты сказал, что у тебя альфа. Я хочу посмотреть на альфу, который терпит тебя достаточно долго, чтобы не сбежать. Это либо настоящая любовь, либо клинический случай. И то и другое заслуживает моего внимания. Чимин открыл рот. Закрыл. — Хорошо. Я приведу его.       Тётя тут же схватилась за телефон. Мать вытирала глаза краем скатерти. А где-то в своей студии Мин Юнги сводил третий трек за ночь и даже не догадывался, что семейный чат Паков уже разрывается от сообщений.

***

В машине Чимин сидел и смотрел на телефон. Нажал вызов. Гудок. Второй. — Да? — раздался хриплый голос Юнги, явно только проснулся. — Я в дерьме. Пауза. Потом спокойное: — В чьём именно? — В своём собственном. Производство — личное, семейное, с многолетними традициями. — Чимин-а, время — час ночи. — Знаю. Прости. Я только что с ужина. Сорвался. Сказал семье, что мы с тобой встречаемся. Тишина. Чимин слышал, как на том конце что-то скрипнуло — Юнги, кажется, сел на кровати. — Ты единственный альфа, которого я знаю достаточно близко, чтобы выговорить его имя без запинки. — Это самый грустный комплимент в моей жизни. — Не спорю. — Дай угадаю. Теперь от меня чего-то хотят. — Самую малость. — Когда человек говорит «самую малость», обычно потом приходится менять паспорт или скрываться за границей. — Бабушка хочет посмотреть на альфу, который терпит меня достаточно долго, чтобы не сбежать. В следующее воскресенье. Семейный ужин. Ты, я и семь кругов ада в виде моих родственников. В трубке повисло молчание. Чимин слышал, как Юнги дышит — размеренно, спокойно. — Ты молчишь, — сказал Чимин. — Молчание — это отказ или ты заснул? — Думаю.       Чимин откинулся на подголовник и прикрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояла гостиная родительского дома: бабушка с чашкой чая, мамины слёзы. И фраза — «Мин Юнги, мы вместе» — повисла в воздухе, как дым от свечей на торте, который ему так и не испекли. — Я облажался, — сказал он тихо. — Полностью. Капитально. С помпой и оркестром. Так ты согласишься?       Чимин открыл глаза и уставился на приборную панель. Час ночи. Дождь всё ещё моросил, размазывая по лобовому стеклу огни фонарей. Где-то на задворках сознания билась мысль: он сейчас скажет «нет». Вежливо. С иронией. «Нет, Чимин-а, это перебор». И тогда — что? Возвращаться к семье и говорить, что пошутил? Нанять актёра? Бежать в другую страну? Последнее звучало всё более соблазнительно. — Я согласен. Чимин замер. В ушах слегка зашумело. — Ты… согласен? — Я сказал - да. Чего ты хочешь — чтобы я прислал подтверждение по факсу? — поинтересовался альфа. — Просто ты как-то слишком легко согласился. Это пугает. — А должен был устроить драму? Встать в позу? Зачитать манифест о правах альф, не желающих притворяться чьим-то парнем? Чимин фыркнул. В горле немного отлегло. — Не знаю. Хотя бы сказать, что я идиот. — Ты идиот. — Спасибо. — Всегда пожалуйста.

***

      Понедельник начался с того, что Чимин пролил кофе на рабочую клавиатуру. Она издала жалобный электронный писк и погасла. Насовсем. — Отлично, — сказал Чимин в пустоту. — Просто отлично.       Он вытер лужу салфеткой, отключил клавиатуру, бросил её в ящик и пошёл за новой. Новой не оказалось. Кто-то из пекарей — Чимин даже знал, кто именно, и мысленно пообещал ему отдельный котёл в аду, — переложил коробку с запасной оргтехникой на верхнюю полку в кладовке. В ту самую кладовку, где сутки назад уснул Юнги.       Чимин толкнул дверь. В кладовке пахло мукой, ванилью и духом выдохшегося кофе. В углу, на мешках с сахаром, лежал Мин Юнги. Одна нога в носке свисала на пол. Очки каким-то чудом остались на носу, но смотрели не в потолок, а куда-то в стену, съехав набок. Рядом стояла пустая кружка. На щеке у Юнги отпечатался след от складки мешка — ровная полоска, словно шрам от удара хлыстом.       Чимин остановился. Посмотрел. Прикинул, сможет ли достать коробку, не разбудив спящего. Коробка стояла на полке прямо над головой Юнги. — Превосходно, — пробормотал Чимин.       Юнги всхрапнул. Не просыпаясь, перевернулся на другой бок и теперь лежал лицом к мешку, поджав колени. Футболка задралась, открыв полоску спины. Чимин отвёл глаза, вытянул коробку с полки максимально осторожно и на цыпочках вышел. День продолжился. Хуже.       К десяти утра выяснилось, что поставщик сливок перепутал заказы и привёз тридцать литров безлактозных вместо обычных. Безлактозные взбивались иначе — жиже, медленнее. Пекарь Миндже, парень двадцати трёх лет с энтузиазмом, попытался сделать из них крем для торта и получил субстанцию, по консистенции напоминавшую подтаявший снег. — Я всё исправлю! — закричал Миндже, увидев лицо Чимина. — Конечно исправишь, — ласково сказал Чимин. — Я в тебя верю. А если не исправишь, я запихну эти тридцать литров безлактозных сливок в твою машину. Через выхлопную трубу. Миндже побледнел и убежал на кухню.       К часу дня он стоял за стойкой и смотрел на накладную, в которой третий раз не сходились цифры, и размышлял, сколько именно нужно выпить, чтобы этот день перестал существовать. Входной колокольчик звякнул. — Друг мой! — разнеслось по залу. — Как я скучал! — Век бы тебя не видеть, — сказал он, не отрываясь от накладной.       Тэхён картинно прижал руку к сердцу и замер на пороге. За его спиной возник Чонгук с выражением лица «я здесь как предмет интерьера, не обращайте внимания». — Замечательное приветствие. Тёплое. Душевное. Я ехал через полгорода, чтобы увидеть лучшего друга, а он даже не смотрит в мою сторону. — Ты хотя бы предупредил, что приедешь? — Чимин даже не поднял глаз от накладной. — Нет. От тебя ни звонка, ни сообщения. — Дружба не требует уведомлений. Она обрушивается на тебя внезапно, как ливень. — Или как понос.       Тэхён моргнул. Чонгук за его спиной сделал глоток кофе — судя по звуку, просто чтобы занять рот. — Или как понос, — повторил Тэхён. — Знаешь, а ты прав. Дружба — она как понос. Внезапная, неконтролируемая и оставляет после себя чувство опустошения, но с мыслью «зато полегчало». Чимин медленно поднял голову. — Мне нужен совет. — Чонгук, ты слышал? Он сам. Добровольно. Просит совета. Где календарь? Надо отметить этот день как национальный праздник, — Тэхён театрально ахнул. — Не перегибай, — спокойно сказал Чонгук, снимая куртку. — Он ещё не сказал, что воспользуется этим советом. — И то верно.       Тэхён уселся за ближайший столик так, словно был постоянным посетителем, который ежемесячно приносит заведению половину прибыли. — Мы слушаем.       Чимин посмотрел на обоих, затем перевёл взгляд на дверь в подсобку. Оттуда не доносилось ни звука. Юнги, скорее всего, всё ещё спал после ночной работы. — Я сказал семье, что встречаюсь с Юнги. Соврал. На эмоциях. А теперь мне нужно как-то с этим жить. Что делать — ума не приложу. Повисла тишина. Чонгук медленно моргнул. Тэхён тоже. — Что? — воскликнул Тэхён. — Я сказал семье, что мы с ним вместе.       Тэхён несколько секунд молча смотрел на него, после чего вдруг запрокинул голову и расхохотался так громко, что из кухни выглянула одна из кондитеров. — Ты... — он пытался отдышаться. — Ты... это серьёзно? — Более чем. — Нет, подожди... — Тэхён вытер выступившие слёзы. — То есть твоя семья теперь думает, что ты встречаешься именно с Мин Юнги? — Да. — С человеком, который однажды вместо сахара положил соль в кофе и сказал, что «так даже интереснее»? — Да, Тэхён. — Это... — он снова начал смеяться. — Это лучшее, что я слышал за весь месяц. — Мне не смешно. — А должно быть, — Тэхён вытер слёзы, всё ещё всхлипывая от смеха. — Чимин-а, ты только представь: твоя бабушка, вся такая строгая, смотрит на Мин Юнги, который, скорее всего, придёт в той же футболке с надписью «I'm not lazy, I'm in energy-saving mode», и пытается понять, что её драгоценный внук нашёл в этом сонном неформале. — Я убью тебя, — беззлобно сказал Чимин. Тэхён отсмеялся, вытер глаза и хлопнул ладонью по столу. — Ладно. Так, совет. Тебе нужен совет, — Он сделал серьёзное лицо, которое продержалось ровно две секунды. — Мой совет: беги. Прямо сейчас. Собирай вещи, меняй имя, открывай пекарню в другой стране. Я слышал, в Новой Зеландии отличная экология и никто не спрашивает омег про замужество. — Гениально, — кивнул Чимин. — Просто гениально. А теперь совет для людей, у которых нет лишних денег на переезд в Новую Зеландию. — Тогда совет номер два, — Тэхён подался вперёд. — Расскажи Юнги правду. — Я уже рассказал. Тэхён замер с открытым ртом. Чонгук, который до этого молча пил кофе, поперхнулся. — Что? — хором спросили они. — Вчера ночью. Позвонил и рассказал. Он согласился притвориться моим парнем на семейном ужине. Тишина. Тэхён медленно перевёл взгляд на Чонгука. Чонгук медленно перевёл взгляд на Тэхёна. — Мин Юнги, — сказал Тэхён раздельно, — добровольно согласился пойти на семейный ужин. К твоей семейке. — Да. — Юнги-хён ни для кого не стал бы этого делать. Он даже на корпоративы не ходит, помнишь? В прошлом году ты пытался вытащить его на новогодний ужин с персоналом — он закрылся в студии и делал вид, что его нет, — сказал Тэхён. — Он правда работал тогда над срочным заказом, — машинально сказал Чимин. — Он правда работал, — согласился Чонгук. — но ты хоть понимаешь, что он согласился не просто выйти в люди? Он согласился пойти туда, где его будут оценивать. Пристально. Твоя бабушка, твоя мама, твоя тётя — они же его под микроскопом рассматривать будут. А он всё равно сказал да. Чимин открыл рот. Закрыл. — Это потому что он мой друг, — сказал он твёрдо. — друзья помогают друг другу. — Ага, — сказал Тэхён. — друзья.       От этого «ага» Чимину стало неуютно. Будто он только что запнулся на ровном месте и все сделали вид, что не заметили, но на самом деле заметили. Тэхён тем временем откинулся на спинку стула. Взял ложечку, повертел в пальцах, положил обратно. — Что? — не выдержал Чимин. — Ничего. Я просто думаю. О друзьях. И о помощи. И о том, кто ещё ради тебя согласится на допрос твоих чудо родственников.       Чимин прищурился. Он чувствовал подвох — нутром, кожей, каждым нервом. Тэхён сидел напротив с выражением абсолютной невинности, и это было хуже всего. — Вы мне что-то недоговариваете, — сказал он. — Мы? — Тэхён округлил глаза. — Я — сама прозрачность. А Чонгук особенно. Он вообще стеклянный.       Альфа вздохнул и отпил кофе.

***

      Юнги выбрался из подсобки только к вечеру. Выглядел он как человек, который сначала умер, потом воскрес, но забыл, зачем. Волосы торчали во все стороны, футболка съехала с плеча, под глазами залегли тени. Он молча налил себе кофе и уселся на подоконник.       Чимин смотрел на него поверх ноутбука. Смотрел, наверное, слишком долго, потому что Юнги вдруг перехватил его взгляд и приподнял бровь. — Что? — Ничего. — Ты пялишься. — Ты мешаешь. — Я сижу на подоконнике и молча пью кофе, — Юнги сделал глоток, не отводя глаз. — Каким образом это тебе мешает? Чимин хотел съязвить что-то едкое, но вместо этого спросил: — Ты точно уверен? Насчёт воскресенья.       Юнги посмотрел в свою кружку. Потом за окно, где моросил бесконечный осенний дождь. Потом снова на Чимина. — Ты мне скажи. — Что? — Ты хочешь, чтобы я отказался? — Юнги говорил ровно, без вызова. — Потому что если ты всю неделю будешь спрашивать, уверен ли я, то это не я согласился, а ты всё ещё не можешь согласиться с тем, что попросил. Чимин откинулся на спинку стула. Стул скрипнул. — Я не это... — Ты это, — Юнги спрыгнул с подоконника, не выпуская кружку из рук. Босые ступни мягко коснулись пола — тапки он опять где-то посеял. Подошёл ближе, остановился напротив стола. Свет от монитора упал на его лицо, высветив тени под глазами и дорожку сахарной пудры на скуле. — Чимин-а. Ты попросил — я согласился. Если ты вдруг понял, что не хочешь меня там видеть, скажи сейчас. Я не обижусь.       Чимин молчал. В горле пересохло. Он смотрел на Юнги — на его сползшую футболку, на ключицы, на то, как нервно подрагивают пальцы левой руки всегда подрагивали после долгой работы за клавишами. — Я не хочу, чтобы ты отказался, — наконец сказал он. — Я хочу, чтобы... чтобы всё прошло нормально. Чтобы ты не пожалел. Юнги хмыкнул. Чуть склонил голову, и тени под глазами стали глубже. — Поздно жалеть, — сказал он. — Ты уже втянул меня в это. А я уже представил лицо твоей бабушки, когда войду в её дом в своих любимых штанах. — Только попробуй, — голос Чимина стал ласковым, почти нежным, и от этого — гораздо более угрожающим. — И следующие семейные посиделки ты будешь наблюдать с того света. В качестве почётного гостя. В рамочке. На каминной полке. Буду показывать тебя гостям: «А это Мин Юнги, он когда-то надел не те штаны». — Запугивание, — присвистнул Юнги. — Шантаж. Манипуляции. Эмоциональное давление. И это только за то, что я хочу прийти в любимых штанах? Я впечатлён. Серьёзно. — Пять лет работаешь со мной — мог бы уже привыкнуть. — Конечно, — Юнги выпрямился и сделал глоток из кружки с таким видом, будто только что выиграл партию в шахматы. — Скажи честно — тебя в детстве не учили, что альфу нужно не дрессировать, а мотивировать лаской? — Меня в детстве учили выпечке, — отрезал Чимин. — Так что не жди нежностей. — И что же я, по-твоему? Булочка с корицей? — Ты бракованная партия круассанов. Внешне - катастрофа. Внутри - непонятно что. Но выбрасывать почему-то жалко. Юнги замер с кружкой у губ. — Это самый романтичный комплимент в моей жизни, — сказал он после паузы. — Не обольщайся. — Поздно. Я уже обольстился, — Юнги направился к подсобке, но у самой двери обернулся. — Кстати, — сказал Юнги, — если я бракованная партия круассанов, то ты — пирожное с заварным кремом. С виду аккуратное, а внутри такая концентрация тревожности, что один укус — и нервный срыв на неделю. — Дверь закрой с той стороны. — Слушаюсь, босс.