Ex Memoria/Из Памяти

Драко почти не спускался в лабораторию по вечерам, когда знал, что она там. Это было осознанным решением, принятым не потому, что он её избегал – он так себе и говорил – а потому что она должна была практиковаться без наблюдателя. Это было профессиональным соображением. Он так себе и говорил. На третий день она оставила на рабочем столе отчёт. Аккуратный, подробный, с температурными графиками. Почерк мелкий, ровный, с тем характерным наклоном, который он почему-то узнал сразу, хотя видел его впервые. На пятый день он обнаружил, что она реорганизовала полку со вспомогательными инструментами: по размеру, по частоте использования, с аккуратными пометками на латыни. Он простоял перед этой полкой несколько минут. Потом достал палочку и хотел вернуть всё на место. Оставил как есть. Новый порядок был, если признать честно, лучше. На седьмой день – в четверг, не его вторник и не официальный день варки под наблюдением – он спустился в подвал около восьми вечера. Просто проверить. На третьей ступеньке он почувствовал запах. Ему показалось, что пахнет яблоками и чем-то еще, какой-то цветочной ноткой, которая была слишком интенсивной для простой сыворотки. Не неприятной – нет. Скорее, обволакивающей, лёгкой, как первый бокал хорошего вина. Он вошёл в лабораторию. Большой котёл – не его вторничный, средний – стоял на горелке на минимальном режиме, поддерживающим температуру. Зелье внутри имело характерный перламутровый отлив и не спешило никуда – просто существовало, медленно и красиво. Джин нигде не было. Рабочий стол убран. Инструменты на полке – в том новом порядке, к которому он уже успел привыкнуть. Отчётный журнал открыт на сегодняшней странице, последняя запись – сорок минут назад. Дверь подсобки была приоткрыта и, по тихому движению он понял, что она там, возится с хранилищем компонентов. Он мог её позвать, но не стал. Драко прошел вперед и обнаружил за котлом высокий графин, наполненный тыквенным соком. Должно быть, она принесла его с кухни, пока он был наверху. Зелье пахло, в лаборатории было немного жарко от работающего котла, он не ел с двух часов дня и тыквенный сок – когда он поднес к лицу графин, чтобы удостовериться – был ровно той температуры, которую хочется в такой момент. Драко наколдовал стакан, наполнил его и уже осушил почти на половину, когда вдруг подумал – позже, анализируя, он определит этот момент как «когда следовало остановиться» – что запах из графина был немного не тем. С оттенком, который его собственная память начала классифицировать как что-то знакомое. Дверь подсобки распахнулась. Джин Грей остановилась в проходе, глядя на него глазами, с каждым мгновением распахивающимися все больше. – О нет, – прошептала она. В её голосе не было того тона, с которым говорят «о нет, я разлила кофе». В нём был тот тон, с которым говорят «о нет, это очень серьёзно». – Что? – сказал Драко, поворачиваясь к ней. – Поставьте стакан немедленно и скажите мне, сколько вы выпили. Он поставил стакан. Медленно и аккуратно, не отрывая взгляд от ее взволнованного лица. – Половину, – сказал он, скосив взгляд. – Что в графине? Она уже была у стола. Взяла графин, понюхала, поставила обратно, очевидно только что получив подтверждение худшей версии событий. – Это была моя практическая партия, – сказала она быстро и чётко. – Амортенция. Я добавила ее в тыквенный сок, чтобы проверить возможность ее выявления без лабораторной экспертизы. Это моя вина, это полностью моя вина, и я… – Вы варили Амортенцию. – Я варила её как практическое упражнение на сложные эмоциональные зелья. Это значится в отчёте. Страница девять. – Она уже рылась в ящике рабочего стола, явно ища противоядие, безоар, что угодно. – Сколько вы выпили, вы сказали полстакана? Это много. Как вы себя чувствуете? – она остановилась и посмотрела на него. Драко замер у стола. Как он себя чувствовал? Это был интересный вопрос. Физически – хорошо. Никакого головокружения, никакой тошноты. Скорее наоборот: что-то в нём стало очень ясным, очень сфокусированным. Как будто все его мысли, которые обычно существовали параллельно и одновременно, вдруг собрались в одну точку. Одно направление. Это направление было – Джин Грей. – Нормально, – это была, пожалуй, самая грандиозная неточность, которую он произносил за последние годы. – Вы лжёте. Вы уже чувствуете эффект. – она смотрела на него остро, оценивая состояние пострадавшего. – Я должна приготовить антидот. – Сколько вам для этого нужно времени? – Для концентрации Амортенции, которую я варила, на приготовление антидота уйдет около получаса, – сказала она, и в её голосе впервые за этот разговор появилось что-то, что не было профессиональным. Что-то беспокойное. – Тогда вам лучше начать, – сказал он. Он не двигался. Это требовало усилия – не двигаться. Потому что часть его, та новая часть, которую Амортенция включила на полную мощность, совершенно не понимала, зачем стоять у стола, когда Джин стояла в трёх шагах от него. Это было любопытным. Не в том смысле, в котором всё любопытно в абстракции. В совершенно конкретном, физическом смысле. Как будто между ним и ею натянули нить, тонкую, но очень определённую. И каждый раз, когда она двигалась – а она двигалась быстро, уже у большого котла, уже с компонентами, уже сосредоточенная на задаче, – нить подтягивалась. Он знал, что это зелье. Он знал всё об Амортенции – состав, механизм, продолжительность эффекта при разных концентрациях, способы минимизации. Но знать что-то и быть под действием чего-то – разные вещи. – Вы можете сесть, – сказала Джин, не оборачиваясь. –желательно у дальней стены. – Почему у дальней? – он непонимающе уставился на ее спину. – Потому что дальняя стена дальше от меня, – все еще не оборачиваясь. – Вы меня боитесь? – хмыкнул Драко. – Я вас не боюсь. – Она бросила быстрый взгляд через плечо и что-то в её лице было очень сосредоточенным, очень напряжённым, и одновременно там было что-то ещё, что она убирала с видимым усилием. – Я беспокоюсь о вашем комфорте, когда это закончится. Мистер Малфой, – продолжила она терпеливо, – пожалуйста. Дальняя стена. Он пошёл к дальней стене и сел на табурет. Это потребовало той же концентрации, что и неподвижность раньше. Амортенция была, он мог это признать в той части сознания, которая оставалась аналитической, сварена очень хорошо. Она не должна была её варить, эта мысль мелькнула и утонула, потому что сейчас она варила антидот, и это было, пожалуй, важнее. – Это хорошая Амортенция, – сказал он. – Спасибо, – сказала она. – Это именно та оценка, которую я хотела получить в этот момент. – Я имею в виду технически. – Я понимаю, что вы имеете в виду технически. Это не делает комментарий менее странным в текущем контексте. Она стояла у котла – он смотрел как быстро и уверенно двигаются ее тонкие запястья. Под действием Амортенции восприятие её было – он подбирал слова, потому что язык, к счастью, всё ещё слушался – увеличенным. Как если бы кто-то взял обычное наблюдение и прибавил к нему громкость. Пожалуй, он впервые всерьез задумался о том, как хорошо она сложена: стройные ноги с изящными лодыжками, бедра абсолютно идеальной пропорции, тонкая талия, которую он, наверняка, мог бы обхватить кистями обеих рук. «Интересно, – подумал он с той прямотой, которую амортенция считала уместной, – я думал об этом раньше. Просто не настолько конкретно.» Возможно, он допускал это с большой долей вероятности, все это он упомянул вслух. – Я понимаю, что это эффект зелья, но мне очень трудно оставаться у дальней стены. – Я знаю. Это меня и беспокоит, – она не обернулась, но он видел напряжение в её плечах. – Именно поэтому я прошу вас оставаться у дальней стены. Она обернулась за каким-то ингредиентом, и он увидел ее профиль. В V– образном вырезе простой белой футболки виднелись острые ключицы, ямочка у основания горла, а сама футболка лежала на ее небольшой, аккуратной груди мягко и без усилий, просто следуя формам того, что под ней… – Мисс Грей. – Мистер Малфой, пожалуйста, не мешайте мне варить антидот. – Я не мешаю. Я разговариваю. – Вы разговариваете, двигаясь в сторону котла. Он остановился. Он не заметил, что встал. Он встал со своего табурета у дальней стены и прошёл несколько шагов в её сторону с тем же ощущением, с которым идут на свет, не задумываясь, что это свет и что они идут. Нить. Проклятая нить. – Я сяду обратно, – сказал Драко и с усилием вернулся к табурету. Котёл булькал. Лаборатория пахла медом, цитрусовым экстрактом и чем-то острым от нового зелья. Драко сидел у дальней стены своей подвальной лаборатории и ждал, пока Джин Грей сварит то, что сделает всё снова простым и контролируемым. И думал о том, что «простым и контролируемым» уже, пожалуй, не будет. Независимо от того, что находилось в котле. Полчаса казались вечностью, когда необходимо было удерживаешь себя на месте усилием воли, которое с каждой минутой требовало всё большего расхода ресурсов. Драко пытался думать о посторонних вещах – о Манчестере, об инспекторе Пиппе, о Скорпиусе, которому он обещал написать в воскресенье и не написал. Это работало примерно так же хорошо, как попытка не думать о слоне, потому что Джин Грей стояла у большого котла в трёх метрах от него, а Амортенция не интересовалась ни Манчестером, ни Пиппом, ни его личной корреспонденцией. Джин сосредоточенно работала, иногда сверялась с внутренним счётом – он уже знал эту её привычку, ту лёгкую паузу перед следующим движением, которая означала «я проверяю». Ни разу не посмотрела на него дольше секунды. Это было, вероятно, осознанным решением. Умным решением. – Еще буквально пять минут, – сказала она. – Расскажите мне что-нибудь про Манчестер. – Зачем? – Потому что, когда вы говорите о профессиональном, вы звучите нормально. И вы, вероятно, чувствуете себя нормальнее. Он помолчал. – Ну, там был инспектор, – сказал он. – Что? – Инспектор. Корнелиус Пипп. Он работает в должности второй год и нашёл нарушение в формате дат на маркировке. – Только в формате? – Да. – И это стало основанием для приостановки лицензии? – Он был очень воодушевлён своими полномочиями. Я объяснил ему подпараграф «б», который допускает альтернативный формат при наличии соответствующего сертификата. Зелье в котле изменило цвет – с мутно-белого на прозрачный, с лёгкой синевой. Джин посмотрела на него, добавила последний компонент. Запах в лаборатории изменился: медовая сладость немного отступила, уступая место чему-то более холодному, более резкому. – Почти готово, – сказала она. – Как вы себя чувствуете? – Как человек, который хочет встать и подойти к вам. – Лучше оставайтесь пока на месте. Она аккуратно перелила антидот в небольшой стеклянный фиал. Затем охладила. Зелье стало прозрачно-синим, что означало готовность. Джин подошла к нему и остановилась на расстоянии вытянутой руки, протянув фиал. – Вот. Выпейте, – он потянулся к фиалу и их пальцы соприкоснулись. Одна секунда контакта. Стекло между ладонями, её пальцы прохладны от охлаждающих чар, его – нет. Один момент, который при других обстоятельствах был бы незначительным, проходным, случайным касанием, но амортенция не признавала незначительных касаний. Она увидела, как что-то изменилось в его лице. Не резко – плавно, как меняется освещение в комнате, когда туча уходит с солнца. Серые глаза стали темнее. Фокус – острее. – Мистер Малфой, выпейте. – повторила она с нажимом. Он держал фиал и её руку одновременно – аккуратно, без силы, просто удержал, и большим пальцем медленно прошёлся по её запястью, по тонкой бархатистой коже. Она отняла руку. – Это зелье, – ровно сказала она – Вы понимаете, что это зелье. – Понимаю. – Тогда выпейте антидот. Сейчас. Он встал. Это был тот момент, когда она поняла, что «сидите у дальней стены» как стратегия исчерпала себя. Он встал, и нить – то, что Амортенция делала с человеком, – натянулась, и он пошёл к ней с тем спокойным, неспешным движением, которое было хуже любой торопливости, потому что в нём не было сомнений. – Малфой, – сказала она и сделала шаг назад. – Остановитесь. Она продолжала отступать назад в то время, как он становился ближе. Это было в каком-то смысле геометрически неизбежным – лаборатория не бесконечна, рабочий стол занимал большую часть одной стены, и через несколько секунд её поясница нашла край столешницы и упёрлась в него с той окончательностью, которая не оставляла дальнейшего отступления. Она держала фиал между ними обеими руками, как последний, самый весомый аргумент. – Выпейте, – сказала она. – Просто откройте пробку и выпейте, и это закончится. Он смотрел на неё сверху вниз – она всегда забывала, что он высокий, замечала это только тогда, когда расстояние сокращалось до вот такого. В его лице была та ясность, какая бывает от воздействия хорошего зелья – всё лишнее убрано, всё главное оставлено. Это было красиво, и именно это было опасно, потому что она отдавала себе отчёт, что «красиво» – не то слово, которое следует применять к текущей ситуации. Он чуть наклонил голову. Потом поднял руку и убрал за ухо локон, который выбился из её укладки. Медленно, без торопливости, будто очень давно хотел это сделать. – Малфой. – Она перехватила его запястье. – Остановитесь. Пожалуйста. Вы не хотите этого. Не на самом деле. Этого зелье хочет. Амортенция не выключала разум полностью, она просто переставляла приоритеты, и в этом была её настоящая сложность. Он почти взял фиал. Почти. Ее взгляд скользнул к полке, к её палочке, которая лежала у правого края в метре от них. Если она успеет, то решит все одним заклинанием – вырубит его Ступефаем, он упадёт, проспит двадцать минут, амортенция частично рассеется, и тогда антидот. Она увидела, как его взгляд тоже скользнул к полке. Она уже поднимала руку, когда он резко прижал обе ее ладони к поверхности стола по бокам от нее. Послышался звук бьющегося стела и доза антидота растеклась по полу лаборатории сиротливой лужицей. – Отпустите мои руки немедленно. – потребовала она. Аромат девушки ударил Драко в нос и Амортенция усилила все его чувства в разы. Сердце забилось так, что показалось, будто оно вот-вот вырвется из груди. Он хотел прижаться лицом к её шее, вдохнуть глубже, запутаться пальцами в шелковистых прядях ее волос, которые сейчас казались ему самым прекрасным зрелищем в мире. Ему хотелось коснуться её губ, почувствовать тепло её кожи под пальцами, защитить, обладать, никогда не отпускать. – Джин – он склонился и провел кончиком носа от основания ее шеи до уха. – Это не просьба. – продолжила она, в то время как ее тело предательски отозвалось на его ласку рассыпав по спине табун мурашек. – Я знаю, что это не просьба. Просто подождите, – сказал он. И в его голосе под всем тем, что делала амортенция, было что-то настоящее – что-то, что она слышала иногда в конце долгого вечера в лаборатории, когда он думал, что она не слушает. Что-то усталое и честное. Эмоции захлёстывали: стыд за собственную слабость, ярость на то, что зелье сделало его таким уязвимым, и одновременно дикое, эйфорическое влечение, от которого тело дрожало. Ему хотелось шептать ей на ухо, как она сводит его с ума, как её голос теперь кажется ему музыкой, а прикосновение – единственным, что может утолить эту жажду. Она издала полуписк-полустон, когда почувствовала его горячее дыхания за ухом, и словно отреагировав на этот звук от отпустил ее руки, резко подхватил под бедра и усадил на стол, оказавшись между ее ног. Джин ахнула и уперлась ладонями в плечи Малфоя, почувствовав под рубашкой твердость мышц. Затем его руки оказались на ее талии, подтягивая ее к краю стола и прижимаясь плотнее всем телом. – Цирцея! – вырвалось у Джин, когда через ткань джинсов она ощутила его эрекцию. Нужно было что-то делать. Малфой медленно исследовал ее тело руками, опаляя шею горячим дыханием, и оставляя невесомые поцелую на коже. В иных обстоятельствах это было бы приятно, – и ее собственное тело, – она успела заметить, – даже отреагировало мгновенно затвердевшими сосками и приятной тяжестью внизу живота, – но не сейчас. Сейчас нужно было призвать палочку и вырубить этого героя-любовника. А в следующее секунду Малфой оставил очередной поцелуй у основания ее шеи и хрипло выдохнул – голос сорвался на низкую, почти умоляющую ноту – «Грейнджер». По всему телу Джин словно пустили разряд тока. Волна крупной дрожи прошла от макушки до кончиков пальце ног. Она резко оттолкнула Драко от себя, отвела правую руку назад и с остервенением нанесла ему удар прямо в нос. Драко отшатнулся назад и с глухим мычанием схватился двумя руками за лицо. Он не упал – у него было достаточно рефлексов, чтобы удержать равновесие – но отступил резко, пока не упёрся спиной в стеллаж с инструментами. Что-то упало. Небольшой флакон покатился с дребезжанием по полу. А потом в лаборатории стало очень тихо. Джин стояла у стола. Правая рука чуть поднята – не угрожающе, просто готовность, мышечная память. Драко у стеллажа, зажимая нос ладонью. – Вы дерётесь, – в его голосе было изумление: настоящее, незамутнённое, и то редкое выражение, которое на его лице появлялось только тогда, когда реальность расходилась с ожиданиями кардинально. – Вы распускаете руки! – гневно крикнула девушка. – Кажется, вы сломали мне нос. – Драко пытался определить масштаб катастрофы. – Тео скажет что-нибудь ужасное. Ее поразило, что в сложившейся ситуации этот невыносимый человек позволил себе пошутить. Амортенция ещё работала – она видела это по тому, как он смотрел, по той концентрации в его взгляде, которая была направлена исключительно на неё. Но удар что-то встряхнул. Немного прояснил. Как холодная вода в лицо – не трезвость, но первый шаг к ней. – Это ваша проблема. – она потёрла покрасневшие костяшки пальцев. – Джин, – сказал он наконец, и она почувствовала, как что-то в ней отзывается на то, как он произнес ее собственное имя. – Нам стоит поговорить. – Не сегодня. – она уже направлялась к лестнице. – Почему не сегодня. – Потому что вы все еще под действием зелья, и я ударила вас по лицу, и мы оба – она сделала паузу, подбирая слово – не в лучшем состоянии для сложных разговоров. У подножья лестницы она обернусь, просто чтобы убедиться, что он в порядке, – в том относительном порядке, в котором он мог быть, – а затем стала подниматься по ступеням. Джин быстро поднималась, словно у нее была конкретная цель и конкретное намерение добраться до неё прежде, чем голова начнёт задавать вопросы. Голова уже задавала вопросы. Она их игнорировала. Толкнув дверь, она фактически упала на Тео Нотта, и это неизбежно случилось бы, не поддержи он ее за локоть. Тео стоял с бокалом огневиски в руке, очевидно, направляясь по своим делам и никого не трогал. Джин отступила на полшага и несколько секунд они смотрели друг на друга. Тео был высокий – даже выше, чем Драко, – он внимательно смотрел на нее с тем самым выражение лица, которое в его конкретном случае означало «я всё вижу и жду, пока вы сами расскажете». Это выражение он, по всей видимости, отрабатывал годами. – Джин. Что-то случилось? – когда он не получил ответа, то склонил голову чуть вбок, изучая ее взглядом. – Ты что, был здесь все это время? – она не удостоила его ответом. – В гостиной. Читал. – Он поднял бокал, как будто это было доказательством. – А где Драко? Он отошел чуть в сторону и стал вглядываться в сумрак лестничного прохода. – В лаборатории, – бросила она через плечо, направляясь к выходу. – Спустись к нему и убеди этого болвана принять антидот, а потом дай ему огневиски, тот, что он прячет за котлами на верхней полке. – Антидот? – Тео сделал пару шагов в след за ней. – И Теодор – она снова обернулась, уже стоя в дверях. – Я надеюсь ты хорош в использовании Эпискеи. Тео спустился через минуту. Он нашёл Драко там, где ожидал – у окна, которого в подвале не было, то есть у стены, которую Драко, по всей видимости, использовал как функциональный эквивалент окна. В посудине на столе был наколдованный лед, кусок которого Драко прижимал к лицу, обернув в тряпицу. – Что здесь было? – спросил Нотт оглядывая обстановку. – Я случайно выпил амортенцию, которую Грей варила в качестве практического задания. Тео скептически посмотрел на разбитый нос Драко. – И за это она врезала тебе по лицу? – Думаю, это было за то, что я отказывался принимать антидот. И за то, что назвал ее Грейнджер…пока целовал. Брови Тео поднялись так высоко, что исчезли под челкой. Затем он молча прошел к стеллажу с котлами, достал бутылку огневиски с верхней полки, наколдовал стакан, наполнил и протянул Драко. – Надеюсь, сейчас ты принял антидот. – Тео замялся, прежде чем подойти ближе. – Перед тем как ты спустился. – ответил Драко и сделал большой глоток из стакана, указывая на свой нос. – Ты должен исправить это. – Я бы мог, но мне кажется тебе так даже больше идет. Малфой метнул в Тео убийственный взгляд и тот поднял обе руки в капитулирующем жесте. – А теперь без шуток. – лицо Нотта стало серьезным. – Что ты испытываешь к ней на самом деле? Без зелья. – Я …я не знаю. – после того единственного разговора сразу после его приезда из Франции Малфой больше не делился с Тео своими догадками. – Я думаю, что она спит с этим своим агентом. – Это к делу не относится. Я спросил про твои чувства. – Ну… она хороша... – Как профессионал или как женщина? – Мерлин, Тео. Неужели мы будем обсуждать это сейчас? – Малфой вспылил, лицо саднило, и резкая боль отдавала в голову. – У нее отличная задница! Это ты хотел услышать?! А теперь верни уже на место мой чёртов нос! Нотт растянул губы в довольной улыбке и поднял палочку. Тео ушёл час назад – сказал спокойной ночи и скрылся в темноте лестничного прохода. Драко остался в лаборатории. Не потому, что здесь было особенно удобно сидеть – табурет у дальней стены был довольно жестким – а потому что уходить не хотелось. Здесь ещё был её запах. Что-то травяное и тёплое. Но сейчас он думал не о ней. О другой. Два образа, которые мозг упорно отказывался держать раздельно, хотя между ними было достаточно различий, чтобы не путать. Разные имена. Разные лица. Один способ держать кулак. Он потрогал нос и позволил памяти сделать то, что она периодически делала без спроса – потянула назад. В коридоры с каменными полами, в запах факелов и старых учебников. В тринадцать лет, четырнадцать, пятнадцать – в то время, когда он был уверен, что понимает, как устроен мир, и мир ещё не успел объяснить ему, насколько он ошибался.