Иллюзия

За ночь Драко проспал от силы два часа. Остальное время он пролежал, глядя в каменный потолок и прокручивая в голове одну и ту же мысль: «Я не стёр ему память. Я забыл. Я идиот». Мысль вращалась, как заезженная пластинка, обрастая подробностями. Вот он лежит, перебирает волосы Гарри, чувствует его дыхание на своей ключице… и ничего не делает. Просто лежит и наслаждается, как последний эгоистичный мерзавец. А где-то на границе сознания тикает таймер оборотного зелья, которого он не учёл. Он ведь варил его не в лаборатории под присмотром, а в заброшенном кабинете, тайком. Концентрация могла быть слабее, время действия — короче. Надо было проверить. Надо было. Теперь Гарри проснётся с воспоминаниями. С настоящими, яркими воспоминаниями о ночи, которой не должно было быть. И первым делом он пойдет к Джинни. Обнимет ее и спросит о том, почему она ушла посреди ночи. А Джинни посмотрит на него с недоумением и скажет: «Я никуда не уходила, Гарри». И тогда всё рухнет. Драко представлял этот момент в мельчайших деталях. Как лицо Гарри — это прекрасное, тёплое лицо, которое он целовал несколько часов назад, сначала вытянется от удивления, потом ожесточится, а потом в зелёных глазах вспыхнет то самое пламя, которое Драко так хорошо помнил по их школьным стычкам. Гарри Поттер не прощает предательства. Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, герой магического мира, будет искать того, кто посмел использовать его. И он найдёт. Он всегда находит то, что ищет. Эта мысль гнала Драко в ледяной пот, от которого намокала наволочка. Он переворачивал подушку, закрывал глаза, пытался дышать ровнее, но перед внутренним взором снова и снова возникала одна картина: Гарри, стоящий в дверях его спальни, с палочкой в руке и выражением холодной, спокойной ярости на лице. «И я не буду сопротивляться, — думал Драко. — Я заслужил. Я украл у него первый раз. Я использовал его тело и его доверие. Если он захочет сдать меня в Министерство, пусть. Если захочет проклясть меня на месте, я вытерплю. Я не буду защищаться». Но ещё больше, чем возможного возмездия, Драко боялся другого. Он боялся, что Гарри посмотрит на него и спросит: «Зачем?» Драко ведь не найдется, что ответить. И никогда в жизни он не сможет сказать напрямую, что любит его. Разве что под сывороткой правды. Мало того, что сказать что из любви, так еще и от собственного ничтожества, до которого он пал. Он не мог этого сказать. Легче было принять Круциатус, чем эти слова. Под утро, когда серый свет начал сочиться сквозь щель в шторах, Драко заставил себя подняться. Тело было ватным, чужим, голова раскалывалась. Он подошёл к зеркалу и едва узнал себя: серые глаза запали, окружённые тёмными кругами, кожа приобрела зеленовато-бледный оттенок, а на лбу выступила испарина, хотя в комнате было прохладно. Внутри всё дрожало. На завтрак он не спустился. Просто не смог. Одна мысль о том, чтобы войти в большой зал и увидеть там Гарри живого, настоящего, возможно, уже знающего правду, вызывала приступ тошноты. Драко склонился над раковиной, его вывернуло желчью, хотя в желудке не было ни крошки. В дверь постучали. — Драко, ты идёшь? — голос Панси звучал раздражённо, но под раздражением угадывалась тревога. — У нас зельеварение через полчаса. — Неважно себя чувствую, — выдавил он, не открывая двери. — Иди без меня. От Панси было почти невозможно отвертеться, она без за зрения совести заходила в мужские комнаты, чтобы спросить о чем-то его или Блейза. — Ты вчера тоже неважно себя чувствовал. И позавчера. И вообще всю неделю. Он молчал. — Я захожу, — объявила Панси. И она зашла. Оглядела его, сжавшегося на краю кровати, в мятой рубашке, с мокрыми от пота волосами, и её лицо изменилось. Исчезло раздражение, появилось что-то похожее на испуг. — Мерлин, Драко, на тебе лица нет. Ты вообще спал? — Немного. — Ты ел? — Не хочу. — Ты идиот, — сказала она беззлобно, но твёрдо. — Вставай. Приведи себя в порядок. Ты пойдёшь на занятия, даже если мне придётся тащить тебя силой. Твоё отсутствие вызовет вопросы. А тебе сейчас, насколько я понимаю, вопросы не нужны. Она была права. Она всегда была чертовски права, и Драко ненавидел её за это почти так же сильно, как был благодарен. Через двадцать минут он сидел в классе зельеварения, прямой как палка, сцепив руки под столом, чтобы скрыть их дрожь. Он выбрал место в дальнем углу, подальше от гриффиндорской стороны, и уставился в пустой котёл, боясь поднять глаза. Он слышал, как Гарри вошёл в класс. Он узнал его шаги — быстрые, чуть неровные. Узнал его голос, переговаривающийся с Роном и Гермионой. Узнал его смех, негромкий, тёплый, тот самый, от которого у Драко всегда что-то переворачивалось внутри. Он смеялся. Значит был в порядке. Он звучал обыденно. Так, будто прошлая ночь была для него просто хорошим воспоминанием, которое он ещё не обсуждал с Джинни. «Значит, они ещё не говорили, — пронеслось в голове у Драко. — У меня есть время». Но от этого осознания легче не стало. Потому что время было не бесконечным. Потому что рано или поздно Гарри скажет Джинни: «Спасибо за прошлую ночь», — и всё кончится. А Драко будет сидеть и ждать, когда топор опустится на его шею. — Малфой! — голос Слагхорна пробился сквозь гул в ушах. — Ваше зелье! Вы вообще за ним следите? Драко вздрогнул и опустил взгляд. Его котёл бурлил чем-то зеленовато-бурым, испуская слабый запах тухлых яиц. Он понятия не имел, на каком этапе остановился и что добавил последним. Он вообще не помнил, как начал варить зелье. — Простите, сэр, — пробормотал он, хватаясь за палочку, чтобы погасить огонь. — «Простите»? — Слагхорн приподнял бровь, и его голос прозвучал скорее удивлённо, чем сердито. — Мистер Малфой, вы один из моих лучших учеников. Я не припомню, чтобы вы когда-либо доводили зелье до такого состояния. С вами всё в порядке? — Да, сэр. Просто небольшая головная боль. Слагхорн покачал головой, но ничего не сказал. Отошёл к другому столу, оставив Драко наедине с его позором. И тогда Рон Уизли подал голос. — Гляди-ка, Малфой запорол зелье, — протянул он громким шёпотом, который был слышен на полкласса. — Похоже, хорёк разучился варить даже простейшие настойки. Может, переведёшься на первый курс, Малфой? Там как раз основы проходят. Обычно Драко ответил бы мгновенно. У него всегда была наготове колкость — остроумная, унизительная, бьющая точно в цель, довёл его до белого каления за три реплики, и это было бы привычно. Правда только не сегодня. Но сейчас слова застряли в горле. Он открыл рот и ничего не вышло. Просто пустота. Белый шум. Потому что ответить означало бы повернуться. А повернуться означало бы увидеть Гарри. Встретиться с ним взглядом. А этого Драко не мог. Просто не мог. Рон, не дождавшись ответа, удивлённо хмыкнул и повернулся к Гарри. — Ты это видел? Малфой даже не ответил. Я, кажется, нашёл идеальное оскорбление. Надо записать. — Вернись к зелью, Рон, — тихо сказал Гарри. Драко вздрогнул. Голос Гарри. Он сказал это так буднично. Обычная фраза, брошенная вскользь, но чертов Поттер даже здесь был за сирых и убогих. Драко сидел, вцепившись в край стола, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Потому что эта фраза, простая, ничего не значащая для Гарри, была для него доказательством того, что он ещё не раскрыт. И что Гарри ещё не знает, что топор ещё висит в воздухе, не опускаясь. И не ясно было ли легче от этого факта, либо хуже. А потом он осознал, что не ответил Рону. И от этого осознания его бросило в холодный пот. — Драко? — Панси на него удивлено взглянула. Он и сам знает, что должен что-то ответить, но он так не хотел поворачиваться. — Забей, Панси, нести бред это его привычное состояние, — прозвучало жалко и слабо, но вроде сойдет, Панси не стала доконать вопросами, лишь бросила испепелящий взгляд назад на Уизли. Мысли закрутились в панике, наслаиваясь одна на другую. Драко представил, как Гарри сейчас хмурится, глядя на его сгорбленную спину. Как сопоставляет: Малфой не отвечает на насмешки, Малфой портит зелье, Малфой выглядит так, будто не спал неделю. А потом Гарри вспомнит, что у того, кто был у него прошлой ночью, тоже что-то было не так с лицом. Бледность? Дрожь в руках? Что-то, что может указать на него? Что если Поттер догадается? Он ведь не совсем глуп, далеко нет. Он понял, что задыхается. Воздух в подземелье вдруг стал плотным, спёртым, пахнущим серой и гниющими водорослями. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли тёмные точки. — Драко, — голос Панси прозвучал над самым ухом. — Драко, ты меня слышишь? Он моргнул и обнаружил, что сжимает край стола с такой силой, что костяшки побелели. — Слышу, — выдавил он. — Что с тобой? Он пытался. Получилось не сразу, но всё же воздух протолкнулся в лёгкие, проясняя затуманенное сознание. Он заметил, что несколько человек смотрят на него, и быстро отвёл взгляд. Не на гриффиндорскую сторону. Ни в коем случае не туда. — Извини, — прошептал он, обращаясь к Панси. — Просто… я в порядке. — Ты не в порядке, — отрезала она. — Ты бледный как мертвец, у тебя трясутся руки, ты испортил зелье и не ответил грязнокровкам. Что с тобой? — Ничего, отстань со своими вопросами. — Я все равно узнаю. Драко замолчал. У него не было сил спорить. Не было сил ничего объяснять. Он просто сидел и ждал, когда урок закончится, когда можно будет уйти в свою комнату, запереть дверь и больше никогда не выходить. «Может, заболеть? — думал он лихорадочно. — Попросить мадам Помфри дать мне зелье сна без сновидений? Уйти в больничное крыло на неделю пока всё не уляжется? Пока Поттер не перестанет искать?» Но он знал, что Поттер не перестанет. Если правда выплывет наружу, а она выплывет, это лишь вопрос времени, Гарри будет искать виновного. Он перевернёт весь Хогвартс, опросит каждого, проверит все возможные следы. Он не успокоится, пока не найдёт. И тогда он придёт к Драко. И Драко не сможет смотреть ему в глаза. Потому что в этих глазах будет то, чего он боится больше всего на свете, заслуженное отвращение. — Мистер Малфой! — голос Слагхорна снова вырвал его из оцепенения. — Вы вообще слышали, что я сказал? — Нет, сэр. Простите, сэр. Слагхорн вздохнул. — Я сказал, что вы свободны. Урок окончен. Но я бы посоветовал вам посетить больничное крыло. Вы нездоровы, мой мальчик. Драко кивнул, не в силах даже ответить словами. Он начал собирать вещи, не глядя, сбрасывая в сумку пергаменты и ингредиенты. Руки дрожали так, что он едва не выронил флакон с аконитом, и Панси перехватила его, поджав губы. — Я провожу тебя, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Не надо. — Надо. Они уже двигались к выходу, когда перед Драко выросла фигура. Он поднял глаза — и замер. Гарри. Он стоял у двери, загораживая проход, и смотрел на Драко. Не враждебно, не насмешливо, просто смотрел изучаемым взглядом под которым пекло под кожей. Драко показалось, что его сердце остановилось. В ушах зашумело, мир сузился до одного лица, лица с круглыми очками, со шрамом-молнией, с зелёными глазами, которые сейчас смотрели на него с непонятным выражением. «Он знает, — пронеслось в голове. — Он всё знает. Сейчас он скажет это при всех. Моя жизнь кончена». — Что тебе нужно, Поттер? — услышал он собственный голос, и сам удивился, как ровно он прозвучал. Годы практики. Спасибо отцу. — Мне? Ничего, — сказал Гарри. Просто. Без подтекста. — В таком случае отойди, я хочу пройти. Гарри лишь слегка нахмурился, но отвечать что-то не стал. Он со своей свитой ушел в противоположную сторону.

***

Утро началось с обманчивого, хрупкого спокойствия. Драко проснулся рано, слишком рано, учитывая, что снова почти не спал, но вместо привычной уже тошноты почувствовал лёгкий голод. Настоящий, физический голод, которого не было уже несколько дней. Желудок требовательно сжался, напоминая, что последний нормальный приём пищи был так давно, что Драко и не вспомнил бы, если бы попытался. Он полежал немного, прислушиваясь к себе. Страх никуда не делся, он затаился где-то глубоко, как хищник в засаде, но сейчас, в сером утреннем свете, ослабил хватку. Может быть, потому что он вымотался. Может быть, потому что тело взяло своё. А может — и эта мысль показалась Драко почти предательской, — потому что вчерашний разговор с Гарри не закончился катастрофой. Глупая, отчаянная надежда, но на неё он и опирался, когда поднимался с кровати и одевался к завтраку. В большой зал он вошёл почти спокойно. Ну, насколько это было для него возможно в нынешнем состоянии. Панси, уже сидевшая за слизеринским столом, бросила на него удивлённо-одобрительный взгляд. — Ты ешь, — констатировала она, когда Драко потянулся к тосту. — Я уже думала, ты решил уморить себя голодом. — Я просто не был голоден, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А теперь голоден? — Теперь да. Панси хмыкнула, но больше ничего не сказала. Драко был ей благодарен за это. Она умела быть настойчивой и умела вовремя отступить — редкое сочетание, которое он всегда ценил. Тост хрустел на зубах, чай был горячим, и на какое-то мгновение глупый Драко позволил себе расслабиться. Он даже подумал, что, может быть, день пройдёт нормально. Что он посидит на занятиях, вернётся в спальню, сделает домашнее задание и постарается не думать о том, что случилось. Просто жить и не поднимать головы, пока всё не уляжется. А потом двери большого зала открылись, и вошла троица. Драко заметил их краем глаза, сначала движение, потом цвет: рыжий, каштановый, чёрный. Он не хотел смотреть. Он дал себе слово не смотреть. Но что-то в том, как они двигались, заставило его поднять голову. Гарри шёл между Роном и Гермионой, но не так, как обычно. Обычно он шагал впереди или чуть сбоку, живой, стремительный, всегда готовый улыбнуться или рассмеяться. Теперь он плёлся, чуть отставая, плечи напряжены. Рон и Гермиона шли по бокам от него близко, словно прикрывая, и Драко вдруг осознал, что их позы напоминают конвой. Они выглядели так, будто готовы были убить любого, кто подойдёт слишком близко. Или скажет не то слово. Или даже просто посмотрит неправильно. У Драко перехватило дыхание. Он смотрел на Гарри и чувствовал, как внутри всё холодеет. Гарри был бледен почти так же, как сам Драко в последние дни. Под глазами залегли серые тени, волосы были взлохмачены ещё больше обычного, но не той небрежной, обаятельной лохматостью, к которой Драко привык, а так, будто он просто забыл о расчёске. Забыл или не захотел. Он не улыбался. Его лицо, обычно открытое и живое, сейчас было застывшим, отстранённым, с плотно сжатыми губами и желваками, проступающими на скулах. Он знает. Нет. Не так. Он не знает — он понял. Он понял, что это была не Джинни. Драко видел это в каждой детали его облика: в напряжённых плечах, в отсутствующем взгляде, в том, как Гарри машинально ковырял вилкой в тарелке, не поднося еду ко рту. В том, как Рон и Гермиона переглядывались над его головой быстро, встревоженно, будто совещаясь без слов. Уизли ему рассказала. Или он спросил её сам вчера вечером, или сегодня утром, или ещё когда-то, это не имело значения. Гарри знал, что прошлой ночью с ним была не его девушка. Кто-то другой. Кто-то, кто использовал её лицо. И теперь он искал этого «кого-то». Или, может быть, ещё не искал, а переваривал, как обычно бывает свойственно только ему. Драко почувствовал, как тошнота возвращается. Тост, который он только что съел, встал поперёк горла, чай показался горьким, а запахи еды приторными, тошнотворными. Он отодвинул тарелку и вцепился пальцами в край стола. И тут их взгляды пересеклись. Всего на секунду. На одно короткое, бесконечное мгновение Гарри поднял глаза от своей тарелки и посмотрел прямо на Драко. Драко много раз видел глаза Гарри Поттера. Он видел их горящими гневом во время их бесчисленных стычек. Видел суженными от подозрения на шестом курсе. Видел расширенными от страсти прошлой ночью — в лунном свете, в полумраке спальни, близко-близко. Он думал, что знает все выражения этих глаз. Он ошибался. То, что он увидел сейчас, было хуже всего, что он мог представить. В глазах Гарри была пустота. Усталая, тяжёлая, вымороженная пустота. Красные прожилки на белках говорили о бессонной ночи, припухшие веки, о чём-то, что могло быть слезами, но взгляд… взгляд был холодным. Отстранённым. Будто Гарри смотрел на него и не видел. Или видел, но не мог зацепиться, не мог сфокусироваться, потому что всё, что было внутри, было занято чем-то другим… разрушительным. Это был взгляд человека, которого предали. Не Драко. Гарри не знал, что это был Драко. Но он знал, что кто-то сделал с ним что-то ужасное. Кто-то влез в его доверие, в его постель, в его уязвимость, и этот «кто-то» сейчас, возможно, сидел в этом самом зале. Ел завтрак. Дышал одним с ним воздухом. И Гарри смотрел на людей вокруг — на всех этих людей, которые могли быть кем угодно, и не знал, кому верить. От этой мысли у Драко защемило в груди. По-настоящему. Как будто кто-то сжал его сердце в кулаке и медленно, методично сдавливал. Вина вновь душить начинала. Он не мог отвести взгляд. Просто не мог. Мышцы не слушались, глаза будто примёрзли к лицу Гарри, и Драко сидел, глядя на него, впитывая каждую деталь его страдания, и чувствовал, как вина разъедает его изнутри — не абстрактная, не воображаемая, а самая что ни на есть реальная, с привкусом желчи и свинцовой тяжестью в животе. Гарри отвёл взгляд первым. Он моргнул, будто выходя из оцепенения, и снова уставился в свою тарелку. Его плечи чуть опустились. Рон что-то тихо сказал ему, подвигая к нему кружку с тыквенным соком, и Гарри кивнул, не поднимая глаз. Кивнул так, словно даже это простое движение требовало от него усилий. Драко выдохнул. Он не заметил, что задерживал дыхание. — Ты опять побледнел, — раздался голос Панси над ухом. — Что случилось? — Нет, — ответил он, и его голос прозвучал глухо, незнакомо. — Ничего. Панси проследила за его взглядом. Посмотрела на гриффиндорский стол. На сгорбленную фигуру Гарри. На Рона и Гермиону, сидящих по бокам как два цербера. Напряжение, повисшее над их троицей, было таким плотным, что его, казалось, можно было потрогать. — Что-то случилось у Поттера, — тихо сказала она. — Ты видел его лицо? Он выглядит так, будто не спал неделю. Драко ничего не ответил. Он просто сидел, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, и молился, чтобы никто не заметил, что его руки дрожат. «Джинни ему рассказала. Она сказала, что не приходила к нему. Теперь он знает, что кто-то использовал оборотное зелье. И он будет искать. Мерлин, он будет искать, пока не найдёт». Мысли неслись по кругу, как бешеные гиппогрифы. Драко представлял себе ход рассуждений Гарри. Тот был не идиотом. Он сложит воедино всё: странное поведение «Джинни», её неловкость, её молчание о ночном визите. Потом он начнёт задавать вопросы. Кто умеет варить оборотное зелье? Кто мог достать волос Джинни? Кто был в Хогвартсе прошлой ночью и мог пробраться в гриффиндорскую башню? Кто из его врагов достаточно зол и достаточно искусен в зельеварении, чтобы провернуть такое? Ответ будет очевиден. Он будет до смешного, до ужаса очевиден. «Я пропал, — подумал Драко. — Я пропал, и это лишь вопрос времени». Но даже не это пугало его больше всего. Даже не перспектива разоблачения и всего, что за ним последует. Больше всего его пугало выражение лица Гарри. Этот холодный, усталый, опустошённый взгляд. То, как он сидел, сгорбившись над тарелкой, не притрагиваясь к еде. То, как Рон и Гермиона, смотрели на него со смесью тревоги и ярости. Ярости, направленной на того, кто причинил ему боль. На Драко. Это он причинил ему боль. Он, а не кто-то другой. И осознание этого было почти невыносимым. Но он не произнёс. Потому что в последний момент обливиэйт. Он струсил. Обливиэйт был сложным. Тонким и опасным. Одно неверное движение палочкой, и можно стереть не только ночь, но и целые пласты памяти. Драко никогда не практиковал его как следует, только в теории, и мысль о том, что он может повредить Гарри, по-настоящему, непоправимо, парализовала его. — Драко, — голос Панси пробился сквозь его мысли, — ты меня вообще слышишь? — Нет, — честно ответил он. — Прости. — Я говорю, тебе нужно пойти к Помфри. У тебя сейчас лицо такого же цвета, как у Поттера. Это что, новая эпидемия? Вы вместе подхватили какую-то заразу? Драко вздрогнул от слова «вместе». Как будто это слово могло его выдать. Как будто кто-то мог услышать и связать их, его и Гарри, и понять. — Я не болен, — сказал он. — Просто не выспался. — Ты не высыпаешься уже месяц, — отрезала Панси. — И ты снова ничего не ешь. Ты взял тост, откусил один раз и отложил. Я всё вижу, Драко. Я не идиотка. Он поднял на неё глаза. В её взгляде было беспокойство искреннее, и от этого становилось только хуже. Потому что она волновалась за него, а он не мог ей рассказать. Да и вообще хоть кому-то. — Спасибо, — тихо сказал он. — Но со мной всё будет в порядке. — Когда? — Не знаю. Она хотела что-то ответить, но в этот момент Гарри резко поднялся из-за стола. Его стул скрипнул по каменному полу, и звук этот прокатился по залу, заставляя несколько голов повернуться. Гарри пробормотал что-то Рону и Гермионе, коротко, отрывисто, и направился к выходу. Его шаги были быстрыми, почти рваными, и он не смотрел по сторонам. Просто шёл, глядя прямо перед собой. Рон и Гермиона проводили его взглядами, переглянулись, но остались на месте. Видимо, Гарри сказал им не идти за ним. Драко смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Гарри шёл через зал — одинокий, сгорбленный, с поникшими плечами, — и Драко вдруг подумал, что никогда не видел его таким. Даже после битвы. Даже после похорон. Даже тогда Гарри держался прямее. А сейчас он выглядел так, будто из него вынули стержень. Он опустил глаза в стол. Есть больше не хотелось. Жить, если честно, тоже не особенно хотелось. Хотелось исчезнуть. — Я пойду, — сказал он, поднимаясь. — На занятия? — спросила Панси. — Нет. Просто… прогуляюсь. — Я с тобой. — Нет, я справлюсь. Он не справлялся. Он знал это. Панси знала это. Но она, к счастью, не стала спорить, только вздохнула и пробормотала что-то о том, что он доведёт себя до могилы и она будет вынуждена выращивать цветы на его надгробии. Драко вышел из зала. В коридоре было пусто, Гарри уже скрылся где-то в лабиринте лестниц и переходов. Драко прислонился к стене, закрыл глаза и стоял так, чувствуя, как холодный камень холодит спину через мантию. И тогда Гарри посмотрит на него. Не так, как сейчас, устало, отстранённо, а с той самой холодной яростью, которую Драко видел в нём только однажды в туалете на шестом курсе, когда Сектумсемпра рассекла его грудь и кровь залила каменный пол. Тогда Гарри смотрел на него с ужасом, но и с виной. Теперь в его глазах не будет вины. Будет только отвращение. И Драко знал, что не сможет этого вынести. «Я заслужил», — повторил он себе. Но легче не становилось.

***

Две недели. Драко жил в режиме непрерывного, изматывающего страха. Он просыпался с мыслью о Гарри, ходил на занятия, погруженный в мысли, и засыпал, измотанный до дрожи, но сон не приносил облегчения. Ему снился Гарри — то с холодным, пустым взглядом, который Драко увидел в большом зале, то с яростью, которая, он знал, рано или поздно обрушится на него. Но ярость не обрушивалась. Гарри не начинал открытое расследование. Он не ходил к МакГонагалл, не вызывал авроров, не допрашивал студентов. Он вообще делал странную вещь, делал вид, что ничего не случилось. Ходил на занятия, отвечал на вопросы, даже иногда улыбался Рону и Гермионе, но его улыбки были не те. Они были вымученные, поверхностные, будто нарисованные на лице, под которым скрывалось что-то совсем другое. Драко, который знал Гарри лучше, чем хотел бы признать, видел то, чего не видели другие. Он видел, как Гарри сканирует взглядом большой зал каждое утро, не рассеянно, а методично, по секторам, как аврор на задании. Видел, как он провожает глазами студенток с рыжими волосами, задерживая взгляд на секунду дольше, чем нужно. Видел, как он вздрагивает, когда кто-то подходит к нему со спины, и как его рука непроизвольно тянется к поясу, где обычно висит палочка. Гарри искал. Но он искал тихо. Скрытно. Так, чтобы никто, даже его друзья, не поняли, что именно он ищет. И это пугало Драко сильнее, чем открытое расследование. Потому что это означало, что Гарри стыдится того, что случилось. Что он не хочет, чтобы кто-то узнал. И он чувствует себя использованным, грязным, униженным. «Его изнасиловали, — думал Драко холодными бессонными ночами, и от этой мысли его выворачивало наизнанку. — Он согласился на близость с одним человеком, а получил другого. Это насилие. И это сделал я». Осознание этого факта разъедало его, как кислота. Драко больше не мог притворяться, что всё в порядке. Он больше не мог ждать, пока топор опустится на его шею. Он должен был что-то сделать. Исправить. Пока не стало слишком поздно. Обливиэйт. Это слово пульсировало в его сознании день и ночь. Он должен стереть Гарри память. Не всю — только ту ночь. Только те несколько часов, которые превратили жизнь Гарри в кошмар и самого Драко в преступника. Это было единственным выходом. Единственным способом всё исправить. Но для этого нужно было подобраться к Гарри достаточно близко, чтобы произнести заклинание. А Гарри теперь никого к себе не подпускал. Новый план вызревал медленно, как всегда у Драко из отчаяния и бессонницы. Он больше не мог использовать Джинни. Во-первых, её волос был израсходован. Во-вторых, Гарри теперь знал, что кто-то использовал её облик, и был настороже. Появление «Джинни» вызвало бы у него не радость, а подозрение. Нужен был кто-то другой. Кто-то, кого Гарри не знал бы близко, но кому мог бы открыть дверь среди ночи. Кто-то, чьё лицо не вызвало бы у него мгновенной тревоги. Ответ пришёл сам собой. Полумна Лавгуд. Она была безобидной. Странной, рассеянной, но безобидной. Гарри доверял ей, они воевали вместе, она была в Отряде Дамблдора, она пострадала в Мэноре. И, главное, она никогда не вызывала у Гарри настороженности. Если бы Полумна пришла к нему ночью и сказала, что ей нужно поговорить о чём-то важном, он бы впустил её. Волос Полумны Драко добыл с трудом, она редко бывала в местах, где можно было остаться незамеченным. В конце концов он нашёл её резинку для волос, забытую на скамейке во дворе, с несколькими застрявшими в ней длинными светлыми волосами. Этого хватило. Оборотное зелье он варил в том же заброшенном кабинете. На этот раз он тщательнее следил за временем действия и концентрацией. Теперь у него был чёткий план: пробраться в гриффиндорскую башню под видом Полумны, разбудить Гарри, сказать что-нибудь рассеянное и туманное в духе Лавгуд, а когда он расслабится, произнести Обливиэйт. Он не думал о том, что будет, если заклинание сработает неправильно. Он вообще старался не думать. В ночь, когда всё должно было случиться, Драко снова стоял перед зеркалом и смотрел, как меняется его лицо. На этот раз трансформация была более щадящей, тело осталось примерно тех же пропорций, только плечи стали чуть уже, а черты лица смягчились. Светлые, почти белые волосы, большие глаза навыкате, рассеянное выражение лица. Он нацепил на себя нечто, что, по его представлениям, носила Полумна яркую блузу с оборками и длинную юбку в цветочек, которые трансфигурировал из своей одежды. Он крался по спящей башне как тень. Полумна, это не Джинни, её приход среди ночи нужно было объяснять. Что-то про мозгошмыгов или еще какую-то ересь. Драко репетировал эти бредни всю дорогу, но когда он подошёл к двери Гарри, в голове стало пусто. Дверь была приоткрыта. Из щели пробивался свет. Драко замер. Гарри не спал. Это меняло всё. План рушился на глазах. Драко надеялся застать Гарри спящим и расслабленным, уязвимым, не готовым к обороне. Но если Гарри не спал, если он сидел там с палочкой в руке и смотрел в темноту, то подобраться к нему незаметно и наложить заклинание было почти невозможно. Нужно было уходить. Отложить. Попробовать в другой раз. Но Драко почему-то не ушёл. Он постоял, собираясь с духом, и толкнул дверь. Тихонько шепнул заглушающие для подстраховки. — Гарри? Он постарался, чтобы голос звучал как у Полумны мягко, рассеянно, с лёгкой мечтательной интонацией. Получилось не очень, но, кажется, сойдёт. Гарри сидел на краю кровати, полностью одетый, и смотрел в стену. Его палочка лежала на тумбочке на расстоянии вытянутой руки. Он поднял голову, и Драко снова увидел этот взгляд. Усталый. Пустой. Холодный. — Полумна? — голос Гарри прозвучал удивлённо, но не тепло. Скорее настороженно. — Что ты здесь делаешь? Который час? — Поздно, — сказал Драко, лихорадочно вспоминая, как говорит Полумна. — Или рано. Время — такая странная штука, правда? Оно течёт нелинейно, как патока сквозь пальцы. Он нёс чушь. Откровенную, бессвязную чушь, но для Полумны это было нормально. Гарри слушал, слегка нахмурившись. Что-то в его лице менялось, уходила сонная расслабленность, появлялось напряжение. — Ты поэтому пришла? — спросил он медленно. — Чтобы поговорить о времени? — Я пришла, потому что мне показалось, что тебе нужна помощь, — сказал Драко. — Ты выглядишь так, будто у тебя в голове завелись мозгошмыги. Я могу прогнать их, если хочешь. Для этого нужно просто подумать о чём-то хорошем и позволить мыслям течь свободно. — Мозгошмыги, — повторил Гарри. Его голос звучал ровно, но в глазах промелькнуло что-то острое. — Конечно. Слушай, Полумна, я ценю твою заботу, но сейчас два часа ночи, и я действительно не в настроении. Может, поговорим завтра? — Завтра — это иллюзия, — выдал Драко, делая шаг ближе. — Настоящее существует только сейчас. Гарри посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. А потом медленно, очень медленно поднялся с кровати. — Полумна, — сказал он, и его голос стал тише, ниже, опаснее, — ты не могла бы подойти поближе? У меня тут книжка, которую ты мне дала почитать, я хотел её вернуть. Драко замер. Книжка. Полумна давала ему книжку. Он не знал об этом. Он вообще не знал, какие книги она давала Гарри. Это была ловушка, такая простая, но эффективная. — Я… — начал он, и его голос дрогнул. — Ты не Полумна, — закончил Гарри. Его рука метнулась к палочке, и в следующее мгновение древко было направлено прямо в грудь Драко. — Кто ты? Отвечай. Драко отшатнулся. Сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, его слышно на весь коридор. Он потянулся к своей палочке, не чтобы атаковать, просто инстинктивно, но Гарри сделал шаг вперёд, и кончик его палочки упёрся Драко в ключицу. — Не двигайся, — процедил Гарри. — Кто ты? Как ты пробралась сюда? Зачем? — Я… я могу объяснить… — Объяснишь, — оборвал его Гарри, и его голос задрожал от сдерживаемой ярости. — Ты объяснишь всё. Но сначала я хочу увидеть твоё лицо. Сколько действует твоё зелье? Час? Полчаса? Я могу подождать. — Пожалуйста, — прошептал Драко, и это «пожалуйста» прозвучало совсем не как Полумна. Это было его собственное, отчаянное, сломленное «пожалуйста». — Пожалуйста, просто позволь мне… — Что позволить? — рявкнул Гарри. — Закончить то, что ты начала? Залезть ко мне в голову? Стереть мне память? Я не идиот. Я знаю, что кто-то использовал оборотное зелье, чтобы пробраться ко мне. Я знаю, что это было не один раз. И я знаю, что ты — тот же человек, что и тогда. У тебя тот же взгляд. Те же глаза. Я запомнил их. Драко зажмурился. Его собственная глупость, его собственные глаза предали его снова. — Я не хотела причинить тебе вред, — выдавил он, и эти слова прозвучали так жалко, так беспомощно, что он сам почти возненавидел себя за них. — Не хотела причинить вред? — Гарри рассмеялся, и в этом смехе не было веселья. Только горечь. Только боль. — Ты пробралась в мою комнату в чужом теле. Ты сделала вид, что ты тот, кому я доверяю. Ты… ты была со мной, а я даже не знаю, кто ты. И ты говоришь, что не хотела причинить вред? Его палочка дрожала. Драко видел, как побелели костяшки его пальцев, как напряглись мышцы руки. Гарри был в ярости, в той самой холодной, сдерживаемой из последних сил ярости, которая была страшнее любого крика. Но в его глазах, помимо ярости, было что-то ещё. Беспомощность. — Я мог бы задержать тебя, — сказал Гарри, и его голос сорвался. — Я мог бы позвать МакГонагалл или вызвать авроров. Но я не знаю, кто ты. Я не знаю, сколько тебе лет. Вдруг ты школьница, которая… которая просто по глупости… — он осёкся, сглатывая. — Или взрослая женщина, которая решила… Мерлин, я даже не знаю, что хуже. Я не могу напасть на тебя, не зная, кто ты. Ты понимаешь это? Ты поставила меня в положение, где я не могу защищаться, потому что любой мой удар может оказаться направленным против того, кто этого не заслуживает. Драко открыл глаза и посмотрел на него. На его дрожащую руку. На его бледное, осунувшееся лицо. На его глаза, в которых плескалась целая буря эмоций: ярость, боль, стыд, отвращение, страх. И тогда он понял. Гарри не искал его открыто не потому, что ему было всё равно. А потому что он стыдился. Ему было стыдно, что его обманули. Ему было стыдно, что он не заметил. Ему было стыдно, что кто-то использовал его тело без его согласия. И он не мог вынести мысли о том, что кто-то ещё узнает об этом. — Прости меня. — Я не хочу извинений, — отрезал Гарри. — Я хочу правду. Кто ты? Почему ты это сделала? Драко молчал. Он не мог сказать. Просто не мог. Если бы он открыл рот, из него вырвалось бы что-то, что разрушило бы его окончательно. Признание. То самое, которое он носил в себе годами, которое разъедало его изнутри, которое было единственной правдой в его жизни, полной лжи. Он не мог этого сказать. Это было бы слишком унизительно. — Отвечай, — потребовал Гарри, делая ещё шаг вперёд. Теперь они стояли почти вплотную — кончик палочки упирался в грудь Драко, а сам Драко спиной чувствовал холодную стену. — Я имею право знать, кто сделал это со мной. — Ты не захочешь этого знать, — прошептал Драко. — Это не тебе решать. Они стояли так — в шаге друг от друга, разделённые палочкой и пропастью лжи, — и воздух между ними был наэлектризован до предела. Драко чувствовал запах Гарри, тот самый, сандаловый, тёплый, и от этого запаха у него кружилась голова. Он чувствовал его дыхание: частое, рваное, полное ярости. Он видел его глаза зелёные, горящие даже в полумраке, и понимал, что больше не может. Не может врать. И тогда он сделал то, чего делать не должен был. То, о чём будет жалеть до конца жизни. То, что поставит точку в этой истории жирную, чёрную, необратимую точку. Он подался вперёд и поцеловал Гарри. Это был отчаянный, безумный жест, не рассчитанный, не запланированный, рождённый из смеси страха, любви и вины. Губы Драко коснулись губ Гарри на секунду, на одно короткое мгновение, и в этом прикосновении было всё: «прости», «я люблю тебя», «я не знаю, как иначе тебе показать». Гарри замер. На секунду. На две. А потом его рука дёрнулась, и палочка, всё ещё направленная в грудь Драко, упёрлась жёстче. Гарри отшатнулся, разрывая поцелуй, и его лицо исказилось смесью ярости и отвращения. — Не смей, — прошептал он, и его голос дрожал. — Не смей прикасаться ко мне снова. Никогда. Ты поняла? Никогда. Его рука тряслась, Драко видел это. Видел, как побелели костяшки, как палочка ходит ходуном в его пальцах. Гарри был на грани. На самой грани, где ещё чуть-чуть, и он либо выкрикнет заклинание, либо разрыдается. — Если это повторится, — продолжил Гарри, и каждое слово падало как удар хлыста, я не посмотрю, кто ты. Я не посмотрю, сколько тебе лет. Я прокляну тебя так, что ты пожалеешь о том дне, когда решила со мной поиграть. Ты поняла? Драко не ответил. Он просто смотрел на него. На его дрожащие губы, на его горящие глаза, на его лицо, искажённое болью, и чувствовал, как внутри что-то умирает. Окончательно. Бесповоротно. — Поняла? — повторил Гарри громче. — Да, — прошептал Драко. И в этот момент, в этот крошечный зазор между яростью и отвращением, он заметил, что палочка Гарри дрогнула. Всего на долю секунды Гарри отвлёкся на собственную эмоцию, на собственное потрясение от поцелуя, и этого мгновения хватило. Драко выбросил руку с простым физическим толчком и выбил палочку из пальцев Гарри. Та отлетела в сторону, покатилась по каменному полу. — Прости, — выдохнул Драко и бросился к двери. — Стой! — заорал Гарри, бросаясь за ним. — Стой, чёрт возьми! Но Драко уже выскочил в коридор. За спиной слышались шаги Гарри — тяжёлые, быстрые, и его голос, полный ярости. Драко бежал, не разбирая дороги, через тёмные коридоры и лестницы, чувствуя, как тело начинает меняться, зелье заканчивалось, и молясь, чтобы Гарри не догнал его раньше, чем он доберётся до убежища. Он влетел в заброшенный класс на пятом этаже, захлопнул дверь, запер её коллопортусом и рухнул на пол, тяжело дыша. Тело выкручивало обратно, волосы темнели, плечи расширялись, лицо менялось, возвращаясь к его собственному. Где-то в коридоре стихали шаги Гарри. Драко слышал, как он остановился, как выругался сквозь зубы, а потом наступила тишина. Он сидел на холодном полу, обхватив колени руками, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не знал, плачет ли он от страха, от вины или от того, что только что окончательно разрушил всё, что ещё можно было разрушить. Гарри сказал: «Не смей прикасаться ко мне снова». Гарри сказал: «Я прокляну тебя». Гарри смотрел на него с отвращением. И всё, что Драко мог сейчас чувствовать, это то, что он заслужил каждое слово. Каждый взгляд. Каждую каплю ярости. Но где-то там, под слоями вины и страха, тлела крошечная, жалкая искра облегчения. Он поцеловал Гарри. Не в чужом теле. Не под чужой личиной — пусть и под оборотным, пусть и не своим лицом, но это был его поцелуй. Его отчаянный, безумный, самоубийственный поцелуй. И теперь Гарри будет его помнить. Не как поцелуй Джинни. Не как поцелуй Полумны. А как поцелуй того, кто его предал. Может быть, однажды, когда правда выплывет наружу, а она выплывет, Драко больше не обманывал себя на этот счёт, Гарри вспомнит этот момент и поймёт. А может, и нет. Драко утёр слёзы рукавом, поднялся на ноги и поплёлся в свою спальню. Ему нужно было подумать. Ему нужно было решить, что делать дальше. Ему нужно было придумать, как жить с тем, что он сделал. Но сейчас он просто хотел лечь и не просыпаться.