Дом, который мы не выбрали

Ночь в мотеле была тихой. Слишком тихой. Нил сидел на своей кровати, прижимая колени к груди, и смотрел в стену. Обои в мелкий цветочек — он видел такие уже в сотне мотелей, в десятке городов, в бесконечной череде ночей, которые он провёл, прислушиваясь к каждому шороху. Раньше он боялся, что за ним придут. Теперь он боялся другого — что кто-то уйдёт. Он смотрел на выцветшие розочки на бледно-жёлтом фоне и думал о том, как много раз он просыпался в таких же комнатах, один, без имени, без прошлого, без будущего. Тогда ему казалось, что хуже уже не будет. Он очень сильно ошибался. Эндрю не спал. Сидел на соседней кровати, прислонившись спиной к стене, и крутил в пальцах зажигалку. Щелчок, огонёк, щелчок, огонёк. Монотонный ритуал, который должен был успокаивать. Но не успокаивал. Нил смотрел на его профиль — светлые волосы, отросшие и падающие на лоб, острые скулы, бледную кожу, которая будто никогда не видела солнца. Эндрю выглядел спокойным. Слишком спокойным. Будто завтрашний день не сулил ему ничего страшного. Будто он не собирался продавать душу демону. — Ты не спишь, — сказал Эндрю. Не вопрос. Утверждение. — Нет. — Ложись. — Не могу. Нил сжал пальцы. Ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы. Боль помогала не думать. Не думать о том, что через несколько часов придёт Ичиро. Не думать о том, что Эндрю поставит подпись. Не думать о том, что у них останется всего десять лет. Десять лет. Сто двадцать месяцев. Три тысячи шестьсот пятьдесят дней. Цифры крутились в голове, как заевшая пластинка. Нил пытался представить, что значит этот срок. Достаточно, чтобы что-то изменить? Или слишком мало, чтобы успеть попрощаться? Он никогда не умел прощаться. Он просто исчезал. Но сейчас исчезал не он. — Ты боишься? — спросил он. — Нет. — Врёшь. Эндрю промолчал. Зажигалка щёлкнула в очередной раз, высекая искру. В жёлтом свете его лицо казалось ещё более бледным, почти прозрачным. — Бояться бессмысленно, — сказал он наконец. — Это ничего не меняет. — Но ты всё равно боишься. — Я боюсь не за себя. Нил знал. Знал, что Эндрю боится за него. За то, что сделка может не сработать. За то, что Натан всё равно найдёт способ добраться до Нила. За то, что его жертва окажется напрасной. И от этого знания становилось только хуже. — Глупо, — сказал Нил. — Что именно? — Бояться за того, кто не просил. Эндрю повернул голову. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но в них не было ни злости, ни раздражения. Только усталость. — Ты никогда не просишь, — ответил он. — Это не значит, что ты не нуждаешься. Нил хотел возразить. Хотел сказать, что он не нуждается. Что он справлялся три года без чьей-либо помощи и справится дальше. Но слова застряли в горле. Потому что это было неправдой. Он не справлялся. Он выживал. И только когда появился Эндрю, он понял, что выживание — это не жизнь. — Я не хотел, чтобы ты платил за меня, — сказал он тихо. — Я знаю. — Ты мог спросить. — Ты бы сказал нет. — Да. — Тогда о чём разговор? Нил замолчал. Эндрю был прав — как всегда. Если бы он спросил, Нил запретил бы. Убежал бы. Спрятался. Сделал бы что угодно, только чтобы не допустить этого. А Эндрю всё равно сделал бы по-своему. Они сидели в тишине, и эта тишина была тяжелее любого разговора. Нил слышал собственное сердцебиение, слышал, как кровь шумит в ушах, слышал каждый скрип половиц под тяжестью чужого дыхания. Он вспомнил перекрёсток. Как демон с пустыми глазами смотрел на Эндрю. Как Эндрю сказал «да», даже не колеблясь. Как холод пронзил всё тело, и Нил не мог пошевелиться, не мог закричать, не мог ничего — только смотреть. Он ненавидел это чувство. Беспомощность. Когда ты стоишь и смотришь, как кто-то другой решает за тебя. Как кто-то другой жертвует собой, а ты даже не можешь сказать «нет». — Эндрю, — позвал он. — М? — Если бы ты мог вернуться назад... ты сделал бы это снова? Эндрю не ответил сразу. Крутанул зажигалку, поймал, снова крутанул. — Да, — сказал он. — Почему? — Потому что ты живой. Потому что завтра ты будешь жить. И через год. И через десять лет. — Он помолчал. — Это стоит моей души. Нил закрыл глаза. Слова Эндрю падали тяжело, как камни. Они не утешали. Они давили. — Ты идиот, — прошептал он. — Знаю. *** Он не сразу заметил, когда исчезли звуки. Мысли были слишком громкими. Сначала пропал гул кондиционера — тот самый, который мешал спать всю ночь своим монотонным жужжанием. Нил открыл глаза, прислушался. Тишина была неестественной, ватной. Она давила на уши, заставляла сердце биться чаще. Потом погас свет. Не моргнул, не щёлкнул — просто погас, будто кто-то выключил рубильник. Темнота стала абсолютной, даже очертаний мебели не было видно. Только чернота, которая, казалось, дышала. Нил почувствовал холод. Холод смерти. — Он пришёл, — сказал Нил. Голос прозвучал глухо в этой мёртвой тишине. — Да. Эндрю уже стоял. Нил услышал, как скрипнула кровать, как шаги пересекли комнату. Он не спал. Ждал. Наверное, и не пытался уснуть. Наверное, тоже сидел и думал о том, что будет завтра. Из темноты выступила фигура. Сначала Нил увидел только силуэт — высокий, худой, в длинном пальто. Потом шаг, и свет — непонятно откуда взявшийся — упал на лицо. Молодой мужчина. Тёмные волосы, бледная кожа, глаза — чёрные, без белков, но смотрели они не пусто, а с холодным, изучающим интересом. Обычная одежда — чёрный костюм, белая рубашка, никаких демонических атрибутов. Но воздух вокруг него замерзал. Нил чувствовал это кожей — как температура падает на несколько градусов, как дышать становится труднее, как каждый вдох отдаётся болью в груди. Ичиро Морияма. Нил смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается знакомая тьма. Демоническая кровь откликалась на присутствие высшего демона, тянулась к нему, как к родному. Нил подавил это усилием воли, но противный холодок остался под рёбрами. Ичиро не посмотрел на Нила. Вообще. Прошёл мимо, как мимо пустого места, и остановился напротив Эндрю. Нил для него был мебелью. Пешкой. Вещью, которую передают из рук в руки. — Охотник, — сказал он. Голос — низкий, ровный, без намёка на угрозу. — Ты согласился. Я пришёл за подтверждением. — Я здесь, — ответил Эндрю. — Вижу. Ичиро достал из внутреннего кармана пиджака свёрнутый в трубку пергамент. Бумага была старой, пожелтевшей, с обломанными краями. Печати, пятна воска, письмена, которых Нил не мог разобрать — древний язык, возможно, латынь, возможно, что-то ещё более древнее. Демон развернул его на столе, пригладил ладонью. Жест был почти нежным, будто он обращался с реликвией. Нил смотрел на этот пергамент и чувствовал, как внутри поднимается паника. Там, на этом листе бумаги, была написана судьба. Судьба Эндрю. Судьба Нила. Судьба, которую он не выбирал. — Условия, — сказал Ичиро. — Слуга перекрёстка передал тебе общее предложение. Теперь — детали. Нил не мог больше сидеть. Он встал. Ноги дрожали, но он заставил себя сделать шаг вперёд. Потом ещё один. Он не знал, что собирается делать — кричать, драться, встать между Эндрю и этим демоном, попытаться выхватить контракт, разорвать его, сжечь. Всё, что угодно, лишь бы не дать этому случиться. Он успел сделать только два шага. Ичиро даже не повернулся. Просто поднял руку — лениво, будто отгонял муху. Нила отбросило к стене с такой силой, что из лёгких вышибло воздух. Он ударился спиной, затылком, на секунду потемнело в глазах. Боль вспыхнула острая, но тут же утонула в шоке. Когда зрение вернулось, он понял, что не может двинуться. Невидимые путы держали его, прижимая к штукатурке. Ни рукой пошевелить, ни ногой. Даже пальцы не слушались. — Не мешай, — спокойно сказал Ичиро, даже не обернувшись. Нил попытался крикнуть. Он хотел сказать «остановись», «не смей», «Эндрю, не подписывай». Но голос не слушался. Только хрип вырвался из горла — слабый, жалкий звук, который растворился в тишине. Эндрю не посмотрел на него. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на пергамент. Его лицо было спокойным — до бешенства спокойным. Будто ничего особенного не происходило. Будто он не стоял сейчас перед демоном, который собирался забрать его душу. — Читай, — сказал он. Ичиро кивнул и начал. Ичиро читал. Монотонно, будто зачитывал договор аренды или страховки. Но каждое слово падало тяжело, как камень. — Срок сделки — один год. Твоя душа перейдёт ко мне ровно через год после подписания. До этого момента ты живёшь обычной жизнью, но с двумя условиями. Он поднял палец. Жест учителя, объясняющего материал нерадивому ученику. — Первое: ты не имеешь права пытаться разорвать сделку, искать лазейки, обращаться к другим охотникам или магам за помощью. Нарушение — немедленный забор души и аннулирование защиты полукровки. Второе: раз в месяц ты приходишь на перекрёсток, где заключил предварительное соглашение. В полночь. Один. Я буду проверять, что условия не нарушены. Ичиро замолчал, давая Эндрю время осмыслить. Нил слушал и чувствовал, как внутри всё сжимается. Год. Всего год. Не десятилетие — год. Времени меньше, чем кажется. Он знал, как быстро летит время, когда его осталось мало. — Почему год? — спросил Эндрю. Ичиро усмехнулся. Впервые в его лице мелькнуло что-то человеческое — но не тёплое, а скорее хищное. Улыбка акулы, которая чувствует кровь. — Душа, которую забирают сразу, — пресная. Она не успевает пропитаться страхом, отчаянием, сожалением. А год… — он посмотрел на чистое пока запястье Эндрю, — год ожидания сделает твою душу сочной, охотник. Каждый день ты будешь помнить, что осталось меньше. Каждую ночь ты будешь думать о том, что мог бы сделать иначе. К моменту, когда я приду за тобой, ты будешь готов. Твоя душа будет зрелой. Нил смотрел на Ичиро и чувствовал, как кровь застывает в жилах от осознания. Этот демон не просто забирал души. Он наслаждался процессом. Ему нужен был не просто контракт — ему нужна была агония. Год страданий, год ожидания, год медленного умирания. — Ты наслаждаешься этим? — спросил Эндрю. Голос был ровным, без эмоций. — Это моя работа, — ответил Ичиро. — Как у тебя — охота. Ты убиваешь демонов. Я забираю души. Разница лишь в том, что я честен в своих намерениях. Он перевёл взгляд на Нила — впервые за всё время. Того самого взгляда, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Не злого. Изучающего. Как у коллекционера, который рассматривает экспонат перед покупкой. — Защита полукровки, — продолжил Ичиро, снова глядя на Эндрю, — полная и бессрочная. Никто из тех, кто охотится за ним, не тронет его. Никогда. Это закреплено в контракте. Нарушение сделки с моей стороны будет стоить мне гораздо больше, чем твоя душа. Он подвинул пергамент к Эндрю. — Читай сам. Если хочешь. Эндрю взял бумагу. Нил видел, как его пальцы — бледные, длинные, с серебряным кольцом — сжали край пергамента. Как глаза скользят по строкам, как напряжена челюсть. Он читал долго. Может, минуту. Может, вечность. Нил смотрел на Эндрю и молился. Не богам — он давно перестал в них верить. Просто молился, чтобы Эндрю передумал. Чтобы сказал «нет». Чтобы нашёл другой способ. Но Эндрю кивнул. Опустил пергамент на стол. — Где подписать? Нил рванулся. Он бился против невидимых пут, как зверь в клетке. Плечи горели, рёбра ныли, но он не чувствовал боли. Только ярость. Только отчаяние. Только желание вырваться, добежать, выбить эту проклятую ручку из рук Эндрю. Он не мог говорить — только мычал, хрипел, пытался выкрикнуть хоть слово. Ничего не получалось. Тогда он закричал — без слов, просто звук, полный ярости и отчаяния. Звук, который, наверное, слышали бы во всём мотеле, если бы он не был пуст. Ичиро поморщился. Щёлкнул пальцами. Рот Нила будто запечатало. Невидимая повязка, плотная и мягкая одновременно, прижалась к губам, не давая вырваться ни звуку. Нил дёрнулся, попытался сбросить, но путы держали крепко. Он мог только смотреть. Смотреть, как Эндрю берёт ручку. Смотреть, как он подносит её к пергаменту. Смотреть, как его рука выводит подпись. Буквы засветились красным. Ярким, пульсирующим, будто кровь. Нил смотрел на этот свет и чувствовал, как мир вокруг него рушится. Камень за камнем. Стена за стеной. Всё, во что он верил, всё, на что надеялся, — всё сгорало в этом красном свете. На запястье Эндрю проступила чёрная метка. Тонкая, изогнутая, будто въелась в кожу. Нил видел, как Эндрю дёрнулся — всего на секунду, когда метка горела, — а потом снова застыл. Его лицо не изменилось. Ни боли, ни сожаления. Только спокойствие. Ичиро свернул пергамент, убрал во внутренний карман. Улыбнулся. — Через год, охотник. Не опаздывай. Он исчез. Без вспышки, без дыма — просто перестал быть, будто его и не было. Секунду назад стоял — и вот уже нет. Только холодная пустота на том месте. Свет в мотеле загорелся снова. Кондиционер загудел, возвращаясь к жизни. Путы, державшие Нила, исчезли сами собой — как только демон ушёл. Нил рухнул на колени. Пол был холодным. Линолеум липким. Нил сидел на коленях, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они дрожали. Всё тело дрожало. Он поднял голову. Эндрю стоял у стола, смотрел на свою руку — на чёрную метку, которая обвивала запястье, будто змея. Его лицо было спокойным. Спокойным, чёрт возьми. Нил встал. Ноги дрожали, но он устоял. Сделал шаг к Эндрю. Ещё один. — Ты идиот, — сказал он. Голос сорвался, охрип от немоты, но он не мог остановиться. — Идиот! Как ты мог? Зачем? Он ударил Эндрю в грудь. Кулак попал в плечо, но Эндрю даже не покачнулся. Стоял, смотрел на Нила спокойно. Не защищался. — Я не просил тебя! Никогда не просил! Ещё удар. На этот раз в живот. Эндрю не отшатывался, не хватался за больное место. Просто стоял и принимал. — Ты не имел права! — Нил замахнулся снова, но кулак замер в сантиметре от лица Эндрю. — Не имел права решать за меня! — А ты имел право умирать? — тихо спросил Эндрю. — Это моя жизнь! — Которая теперь принадлежит мне. — Эндрю поднял руку с чёрной меткой. — Я заплатил за неё. Не дай ей пропасть зря. Нил смотрел на метку. Тонкая, чёрная, она обвивала запястье, и он знал, что теперь будет видеть её везде. В каждом движении Эндрю. В каждом жесте. Постоянное напоминание о том, что он сделал. — Ты думаешь, это меняет дело? — спросил Нил. Голос его дрожал, но уже не от ярости — от чего-то другого. — Ты думаешь, если ты заплатил, я буду спать спокойно? — Не знаю. — Эндрю опустил руку. — Но ты будешь спать. Это главное. — Ты не понимаешь. — Нил отступил на шаг. — Ты не понимаешь, каково это — знать, что кто-то умер из-за тебя. — Умер? — Эндрю усмехнулся. — Я ещё не умер. — Через год умрёшь. — Через год — да. А сегодня я жив. И завтра буду жив. И через месяц. — Он посмотрел на Нила в упор. — У тебя есть год, чтобы придумать, как меня спасти. Нил замер. — Что? — Ты слышал. — Эндрю говорил ровно, будто обсуждал погоду. — Ичиро сказал: нельзя искать лазейки. Он не сказал, что нельзя их найти. — Ты предлагаешь нарушить сделку? — Я предлагаю тебе подумать. У нас есть год. Год — это много. Нил смотрел на него, не веря своим ушам. Только что Эндрю продал душу, а теперь говорил о том, что они могут найти лазейку. — Ты ненормальный, — сказал он. — Возможно. — Ты только что подписал контракт с демоном! — Да. — И теперь говоришь мне, что мы можем его разорвать? — Я говорю, что мы можем попробовать. — Эндрю пожал плечами. — Если не получится — я умру. Если получится — я живу. В любом случае, у тебя есть год. Нил не знал, что сказать. Ярость уходила, оставляя после себя пустоту. И в этой пустоте начинал расти маленький, хрупкий огонёк. Надежда. — Ты идиот, — повторил он, но уже без злости. — Ты это уже говорил. — Потому что это правда. Они стояли друг напротив друга. Тишина между ними была уже не такой тяжёлой. — Эндрю, — сказал Нил. — М? — Если мы найдём способ... если разорвём сделку... ты больше никогда не будешь так делать? Эндрю посмотрел на него долгим взглядом. — Не могу обещать. — Почему? — Потому что если снова будет выбор между твоей жизнью и моей душой — я выберу твою жизнь. Всегда. Нил закрыл глаза. Слова Эндрю падали тяжело, но они не давили — они согревали. Странное, непривычное чувство. — Ты невозможен, — сказал он. — Знаю. Нил не выдержал. Слишком много всего навалилось — контракт, подпись, чёрная метка, слова Эндрю. Воздух в комнате стал спёртым, стены давили. — Мне нужно выйти, — сказал он. Эндрю кивнул. Не спросил куда. Не предложил пойти с ним. — Не теряйся. — Не потеряюсь. Нил вышел в коридор. Отель был пуст — ни звуков, ни запахов, ни дыхания за дверями. Он прошёл мимо номеров с открытыми дверями, за которыми была только темнота. Будто весь мотель вымер. Или его никогда не существовало. Только стены, пол, потолок и тишина. Он вылетел на улицу. Город спал. Фонари горели, но машин не было. В окнах домов не горел свет. Тротуары пусты. Только ветер гонял мусор по асфальту — обёртки от конфет, сухие листья, пластиковые стаканчики. Нил бежал. Не разбирая дороги. Просто вперёд, подальше от этого номера, от этих стен, от чёрной метки на запястье Эндрю. Ноги несли его сами, лёгкие горели, но он не останавливался. Он не знал этого города — названия, улиц, поворотов. Всё равно. Просто бежать. Пока не кончатся силы. Пока не кончится воздух. Пока не кончится он сам. Он бежал по пустым улицам, мимо тёмных витрин, мимо запертых дверей, мимо спящих домов. Шаги гулко отдавались в тишине, будто он был единственным живым существом во всём этом городе. Внутри поднималась тьма. Нил чувствовал её — горячую, тягучую, она растекалась по венам, застилала глаза. Демоническая кровь откликалась на отчаяние. Глаза начинали светиться золотом — он видел это по отражениям в витринах, по жёлтым бликам на стёклах машин. Тени вокруг него удлинялись, тянулись к нему, будто живые. И впервые он не пытался её подавить. Пусть. Пусть сожрёт его изнутри. Пусть превратит в то, чем он всегда боялся стать. Хуже уже не будет. Эндрю продал душу. Ничего хуже этого случиться не может. Ни смерть, ни демоническая сущность, ни встреча с отцом — ничто не сравнится с этим чувством. Смотреть, как кто-то умирает за тебя. Смотреть и ничего не мочь. Он бежал, и мир вокруг него искажался. Фонари казались длиннее, тени — глубже. Воздух стал тяжёлым, будто состоял из воды. Нил чувствовал, как что-то внутри него ломается. Та стена, которую он строил годами — стена контроля, за которой прятал демоническую кровь, — рушилась. Он не хотел её удерживать. — Натаниэль! Голос ударил откуда-то сбоку, резкий, требовательный. Нил не остановился. Не мог. — Натаниэль, стой! Кто-то схватил его за плечи. Сильные руки развернули к себе, встряхнули. Нил попытался вырваться, но хватка была железной. Пальцы впились в плечи так, что, наверное, останутся синяки. — Смотри на меня. Он поднял голову. Перед ним стоял мужчина. Средних лет, светлые волос, глаза — странные, нечеловечески спокойные. И знакомые. Нил не мог вспомнить, где видел это лицо, но что-то внутри дрогнуло. Что-то старое, детское, спрятанное глубоко. — Ты… — выдохнул он. — Стюарт. Твой дядя. Помнишь? Нил не помнил. Или помнил, но забыл. Мать говорила о брате, которого у неё никогда не было. Ангел-хранитель, который не смог её спасти. Тот, кто наблюдал за ним все эти годы, но никогда не вмешивался. До сих пор. — Ты не настоящий, — прошептал Нил. Губы дрожали, слова выходили с трудом. — Настоящий настолько, насколько это возможно в твоём положении. — Стюарт сжал его плечи сильнее. — Посмотри на себя. Ты теряешь контроль. Нил опустил глаза. Руки дрожали, пальцы скрючились, будто он готов был рвать когтями. Тени вокруг шевелились, тянулись к нему, будто живые. Он чувствовал их — холодные, липкие, они ластились к его ногам, как голодные псы. — Мне всё равно, — сказал он. — Врёшь. — Стюарт тряхнул его. — Тебе не всё равно. Ты ненавидишь эту тьму. Ты боролся с ней годами. Не сдавайся сейчас. — Эндрю продал душу, — голос Нила сорвался. Он не плакал — он не умел плакать, — но голос ломался, будто внутри что-то трескалось. — Из-за меня. Он умрёт. Через год. А я ничего не могу. — Можешь. — Стюарт говорил жёстко, без жалости. Без той фальшивой мягкости, которую используют взрослые, когда хотят утешить ребёнка. Он говорил как солдат. Как тот, кто видел смерть. — Ты можешь жить. Не дать его жертве стать напрасной. — Это не жертва. Это самоубийство. — Это выбор. Который он сделал сам. Не ты подписывал контракт. — Но из-за меня! — Да. Из-за тебя. — Стюарт не отводил взгляда. Его глаза смотрели прямо в золотистые глаза Нила. — И теперь ты должен сделать так, чтобы он не пожалел. Живи, Натаниэль. Борись. Не становись тем, от кого он спасал. Нил замер. Тьма внутри пульсировала, но уже не росла. Она замерла, будто прислушиваясь. Глаза перестали светиться — он чувствовал это по тому, как мир перестал расплываться в жёлтых пятнах, как тени вернулись на свои места. — Я не знаю как, — прошептал он. — Начни с того, чтобы вернуться. Поговори с ним. Не убегай. — Я не могу на него смотреть. — Можешь. Ты сильнее, чем думаешь. Стюарт отпустил его плечи. Отступил на шаг. Нил смотрел на него — на этого человека, который был ангелом, который не смог спасти его мать, но который пришёл сейчас, когда Нил был на грани. На грани превращения в монстра. — Почему ты не вмешался? — спросил Нил. — На перекрёстке? В мотеле? Ты мог… — Не мог, — перебил Стюарт. — Правила. Ангелы не вмешиваются в сделки с демонами. Это выше нас. — Высшие силы? — горько усмехнулся Нил. — Да. — Стюарт не оправдывался. Не отводил взгляд. — Я нарушил их однажды — когда попытался помочь твоей матери. Она всё равно погибла. А меня изгнали. Но я не жалею. И сейчас я здесь, потому что ты — моя семья. Даже если не по крови. Нил смотрел на него долго. Ветер стих. Фонари горели ровно. Где-то вдалеке залаяла собака — живой звук в мёртвом городе. — Что мне делать? — спросил Нил. — Возвращайся, — сказал Стюарт. — И помни: у тебя есть год. Год, чтобы найти способ разорвать сделку. Или принять её. Выбор за тобой. Он развернулся и пошёл прочь. Через несколько шагов его фигура стала прозрачной, растворилась в воздухе. Ни хлопка, ни вспышки. Просто перестал быть. Нил остался один посреди пустой улицы. Он стоял и смотрел на пустоту. В голове крутились слова Стюарта. «У тебя есть год. Год, чтобы найти способ разорвать сделку. Или принять её». Принять. Как можно принять то, что кто-то умирает из-за тебя? Нил поднял голову. Фонари горели ровным жёлтым светом. Где-то вдалеке всё ещё лаяла собака — одинокий голос в ночи. Город был пустым, но это уже не пугало. Пустота внутри была страшнее. Он посмотрел на свои руки. Они больше не дрожали. Пальцы разжались, вернулись в нормальное положение. Тьма ушла — затаилась, но не исчезла. Ждала. Она всегда ждала. Нил постоял ещё несколько секунд, глядя в то место, где исчез Стюарт. Потом перевёл взгляд на дорогу, которая вела обратно к отелю. Он не знал, что скажет Эндрю. Не знал, как посмотрит на него. Не знал, сможет ли вообще говорить. Но он знал одно: он вернётся. Не потому, что был сильным. Не потому, что простил. А потому, что бежать было некуда. И потому, что год — это чертовски мало. Но может быть, этого будет достаточно, чтобы что-то изменить? Он сделал первый шаг. Потом второй. Улица была пустой, ночь — тёмной, но Нил больше не чувствовал холода. Только усталость. Тяжёлую, давящую, но не такую, от которой хочется лечь и закрыть глаза. Такую, которая заставляет идти дальше. Он шёл медленно, считая шаги. Один. Два. Три. Где-то там, впереди, ждал Эндрю. С чёрной меткой на запястье. С годом, который начал тикать. Нил не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли он смотреть на Эндрю без ненависти. Не знал, сможет ли он жить с этим грузом. Но он знал, что у него есть год. Год, чтобы попытаться. Он вошёл в отель. Коридор был всё так же пуст, двери номеров открыты, за ними — темнота. Нил не смотрел по сторонам. Он шёл прямо, к их номеру, к Эндрю. Дверь была приоткрыта. Нил толкнул её, вошёл. Эндрю сидел на кровати, прислонившись к стене, и крутил в пальцах зажигалку. Увидев Нила, он не удивился. Не спросил, где он был. Не сказал, что он долго. — Ты вернулся, — сказал он. — Да. — Я знал. Нил сел на свою кровать. Снял куртку, положил рядом. Посмотрел на Эндрю. — Ты говорил, что у меня есть год, чтобы найти способ разорвать сделку. — Да. — Я найду. — Я знаю. — Откуда? Эндрю пожал плечами. — Ты упрямый. Нил усмехнулся. Впервые за эту долгую ночь. — Ты тоже. Они замолчали. Тишина уже не давила. Она была тёплой, почти уютной. — Эндрю, — сказал Нил. — М? — Спасибо. Эндрю поднял бровь. — За что? — За то, что не дал мне умереть. — Я не дал тебе умереть, — ответил Эндрю. — Теперь твоя очередь. Нил кивнул. — Договорились. Он лёг на кровать, закрыл глаза. Сон пришёл быстро — тяжёлый, удушающий.