Давай разукрасим мир

      Длительные прогулки по Москве становятся ощутимы, когда жгучей болью отзываются крепатурой на следующее утро. Спазм мышц и боль в суставах импульсами тока прожигают все тело — ноги мелко подрагивают, а спина и плечи окутаны тупой плотной тяжестью, словно всю ночь носили на себе коромысло. Антон открыл глаза и еще несколько минут извивался на кровати в попытках избавиться от ощущения глухого давления, что импульсами проходилось от стоп до затылка.              Поднявшись на ватных руках, зато выспавшимся и бодрым, юноша огляделся и первым делом потянулся за телефоном — часы показывали 6:20. Что ж, видимо, убийственная усталость свалила с ног, потому парень вырубился, как только пересек порог квартиры. Проснувшись не по звонку будильника, а самостоятельно, Антон мысленно поклялся самому себе чаще подобным физическим изнеможением исправлять режим. Сейчас можно было не спеша подготовиться к универу, плотно позавтракать и восполнить силы, но в первую очередь в душ.              Теплые струи воды постепенно нагревались, обдавая тело горячим паром. Голова была совершенно пуста, а лицо не выражало никаких эмоций, словно неподвижная скульптура, юноша пропускал через себя капли, что задерживалась в ямочках ключиц. Мысли не формировались, кажется, они были физически подавлены вчерашним марш-броском.       Парень резко переключил кран в противоположную сторону, ведомый каким-то внутренним импульсом, — вода сильным напором обожгла горячую кожу морозным холодом. Легкие раскрылись в попытке схватить спасительный вдох, а мелкие мурашки покрыли плечи и грудь. Яркие ощущения из-за контраста температур помутнили разум — какой-то нездоровый азартный огонек в глазах выражал манию.              Хотелось чувствовать и как можно скорее. Кажется, последствием вчерашних раздумий стала их непосредственная реализация. Чем подобное желание обернется — думать не хотелось вовсе, а в данную секунду физически было невозможно. Все внимание было заострено на коже, что пронизывалась мелкими покалываниями от брызг ледяной воды.              Когда шок прошел и парень стал привыкать к температуре, он резко вывернул кран в обратное положение — горячий поток облил ледяные участки, что протяжно млели от таких перепадов.       Голова погрузилась в полное умиротворение, какая-то невесомая светлая пустота дарила такое живительное и необходимое спокойствие. Теплая нега медленно растекалась по телу, а боль сошла на нет.       Юноша еще некоторое время простоял так под струями воды, совершенно не следя за временем, — сколько еще подобных сеансов ему понадобится, чтобы окончательно избавиться от нагрянувших тревог и переживаний?              Пар осел на зеркалах и серой пеленой смазывал границы раковины и стиральной машинки. Парень открыл дверь, и холодный воздух квартиры обдал разгоряченное тело. Мокрые следы ступней прокладывали дорожку от ванной комнаты до спальни.       За окном было еще темно, а вчерашняя непогода дополнительно окрашивала небо в насыщенную синеву, лишь огни света в окнах домов напротив выдавали признаки жизни города. Сонная Москва уже через час будет бодрствовать, и впервые появилось какое-то отчаянное желание быть в списке тех, кто ее разбудит.       Быстро приготовив завтрак и собравшись, парень вышел на улицу. Морозный холод особенно в раннее утро щипал кожу лица — сегодня пришла зима. Асфальт покрылся ледяной мелкой коркой, а кузова автомобилей — белым инеем.       Улица не была переполнена людьми, снующими туда-сюда в спешке, — по дороге юноша встретил только сонных хозяев, выгуливающих своих собак. Те всегда за своими протяжными зевками и недовольными выражениями лиц транслировали всю любовь мира. Ведь не может человек так терпеливо, наперекор своему желанию, вставать в 6 утра каждый день и выгуливать пса, которого не любит.              Ледяной воздух покалывал слизистую носа, а в краях глаз собирались мелкие слезинки. Голые ветви деревьев были неподвижны — на улице полный штиль. Ботинки ломали под собой лед, что покрыл маленькие лужицы, когда парень специально на них наступал.       До Нового года ровно месяц. На счету парня со вчерашнего вечера появилось уже 20 тысяч рублей, которые он, честно, постарается потратить рационально. Хотелось сделать много хороших подарков друзьям и порадовать даже кого-то малознакомого. Ну и не забыть про себя.       До начала пар было еще 2 часа, и парень решил пройтись по дворикам, где ранее оставлял граффити.       Вчера, когда они вместе с Арсением Сергеевичем проезжали мимо знакомых улиц, Антон пообещал себе посетить одно место недалеко от дома, где в прошлом году он оставил один необычный гриб.       Отличался он от остальных рисунков тем, что сообщество граффити-райтеров все еще его не обнаружило. Тысячи москвичей, что уже довольно долго работают сообща в поисках грибника, толпами ходят по его следам и обычно в первые часы находят новый мухомор.       С этим же комьюнити не справилось, потому Антон считал этот гриб особенным. Пересекая арки, проникая все больше вглубь дворов спального района, юноша достает пачку сигарет из правого кармана — руки моментально холодеют, а пальцы немеют. Сизый дым вперемешку с паром клубами поднимается вверх и растворяется.       Антон все ближе подходит к обратной стороне дома — стена, что была частью подвального помещения многоэтажки, немного скрыта в тени.              Шастун оглядывает место, где должно быть граффити, и затягивается чуть сильнее положенного.              Красный гриб и буквы «КГ» теперь дополнялись рисунками голубых бабочек — те летают вокруг мухомора, одна сложила крылышки и сидела на углу буквы «К». Вся композиция вмиг превратилась в какое-то оформление детского садика.       В движении граффити-райтеров было непозволительным и очень неуважительным жестом перекрывать чужие рисунки, но здесь его скорее дополнили, чем затмили.       Антон подошел ближе и провел пальцем по новым деталям: аккуратный градиент, качественная плотная заливка, правильно соблюденная светотень и тонкие линии контура говорили о высоком профессионализме художника.       В этом проявлялся не бунт — скорее, это было похоже на приглашение.       — Хочешь работать вместе? — парень произнес мысль вслух, касаясь кончиками пальцев рисунка на холодной каменной стене. Видимо, автор Голубянок таким образом обращался непосредственно к Антону, а потому не стал придавать место огласке, однажды обнаружив его.       Кажется, кто-то вел одиночную охоту за парнем, но вот кто этот Холмс, парень не догадывался.

***

      Территория академии была пуста, и даже парковка насчитывала всего несколько автомобилей, среди которых Антон не видел ни красного «Доджа», ни белого «Ягуара».       1 декабря — до просмотра две недели. Антон решил плотно взяться за оформление всех работ, чтобы в последние дни не тревожить наставников, которые и так будут прилично заняты, помогая другим студентам. В основном все картины были готовы и требовали лишь мелких правок.       Антон прошел вглубь помещения академии, не сильно задерживаясь в гардеробе. Первый день зимы принес вместе с собой весьма морозный холод, а здание вуза еще не успело прогреться. Руки постоянно требовали тепла, а пальцы туго разгибались — отопления в мастерской не было.              Антон направился в сторону каморки, в которой хранились все живописи — двухъярусные крепления по всему периметру подсобки, на железных прутьях которых стояли подписанные картины. Юноша подошел к правому углу, где обычно оставлял холст — рост позволял занять место повыше, тем самым освободив нижние полки для других.       Парень принялся вытаскивать живопись, что создавало некий шум, за которым Шастун услышал звук открывающейся двери.       — Антон, это Вы? — голос со стороны заставил остановиться, прислушиваясь к источнику звука.       — Антон, я слышал, Вы можете помочь с рефератами, — голос незнакомца стал на тон тише, когда он понял, что его слышат. Шастун повернулся всем корпусом к человеку и начал его разглядывать.       Не очень высокого роста, примерно на голову ниже самого Антона. Парень выглядел хрупким, а его взгляд передавал искренний восторг и смущение. Длинные полосы покрывали плечи, а руки цеплялись за локти в попытке согреться. На нем был тонкий длинный лонгслив, что практически покрывал колени и скорее походил на платье. На ногах массивная обувь, которую, кажется, было тяжело поднимать при шаге.       — Да, могу помочь, ты с какого курса? — Антон быстрым взглядом оглядел собеседника, что с каждым мгновением, кажется, еще сильнее замерзал.       — Первый курс сценографии… Меня зовут Шурик, — парень протянул маленькую ладошку в слабом рукопожатии. — Мне нужен любой реферат, какой Вы сами захотите, — его речь была сбивчивая, и голос ломался через каждое слово. Антон недоуменно наблюдал за Сашей, что не отрывал пытливых больших глаз с лица Шаста.       — Можно на «ты», чего так официально, — третьекурсник пытался сгладить неловкость и успокоить нового знакомого, который, кажется, боялся его больше смерти. По крайней мере, таким было его поведение.       — Да, извините, то есть, извини, — нервный смешок вызвал в нем неуверенность. — В общем, мне просто нужно получить несколько дополнительных баллов, так что, если ты сделаешь проект, например, на тему «История кукольных театров», я буду очень благодарен и хорошо заплачу.       Сценограф тер сжатые кулачки то ли в попытке унять тремор, то ли согреться. Шастун несколько мгновений наблюдал за парнем и, кажется, не имел права отказать — тот, судя по всему, сильно нуждался в помощи и к тому же был очень скован, поэтому такой разговор давался с трудом.       — Хорошо, я постараюсь что-то подготовить к понедельнику, — Антон поджал губы и не знал, как продолжить диалог. Мальчишка выглядел школьником, хотя всего-то был на два года младше — широкие глаза упорно всматривались в Шаста, из-за чего теперь и он сам испытал неловкость.       Повернувшись обратно к железным ярусам, совершив несколько шумных копошений, живописец достал картину, мысленно надеясь, что неожиданный новый знакомый уже ретировался.       — Я видел твои работы на просмотре. Ты очень талантлив, — юноша не сдвинулся с места, его глаза сверлили каждое движение высокого. Все это начало порядком надоедать.       — Спасибо, мне пора, — Антон, не поднимая глаз на парня, коротко ответил, завершая разговор, и покинул подсобку, придерживая холст одной рукой.       Быстрыми шагами Шастун буквально смылся, не желая продолжать милую беседу с новым знакомым. К нему бывало подходили студенты других курсов или специальностей, особенно перед сессией, с просьбой сделать проект или реферат, иногда даже написать осенний планер.       Но делалось это всегда по какому-то негласному закону этикета: подойти в курилке, написать в личку, встретить после пар на выходе, но никогда в стенах вуза.       Антон, конечно, прекрасно понимал, что контингент художественной академии довольно разный, так что удивляться поведению студента было глупо. Но что-то было в этом странное, а может, парень слишком долго ни с кем не знакомился.              Прошло довольно много времени с тех пор, как Антон был в центре всех компаний, где люди толпой сменяли друг друга. Приходилось запоминать каждое имя или хотя бы распознавать по внешности или никнейму в соцсетях.       Сейчас же круг парня сильно сузился, и он, откровенно говоря, вообще отвык от общения с незнакомыми людьми. С возрастом куда-то теряется вся смелость, уверенность в себе и харизма, отчего коммуникация становится чудовищно выматывающей: мозг кипит в попытках выдать хорошую шутку, тело сковывает невидимым жгутом, а глаза разбегаются в панике.       Нечто подобное сейчас, кажется, испытывал Шурик, но еще немного и Шастун тоже принял бы эту эстафету.       Сегодняшний морозный день обещал быть насыщенным. Кураторы теперь чаще будут захаживать на пары к своим студентам и оценивать их работы, а также проверять посещаемость.              Больше всего сессия была важной именно для дипломников. Четверокурсники работали над своими главными проектами, что впоследствии станут их визитной карточкой. В прошлом году Антон присутствовал на одном из просмотров факультета скульптуры: выпускающиеся презентовали свои шедевры искусства, подготавливали речь, описывали каждую деталь, раскрывали основную задумку и главную мысль, которую вкладывали.       Должно быть, для дипломников это безумно ответственно и нервно — через год Антон и сам окажется на их месте, что уже сейчас сеяло маленькое зернышко паники.              К концу года хотелось подзаработать максимально, ведь после новогодних праздников заказы можно будет ожидать только к Восьмому марта, а рефераты и проекты для студентов — ближе к маю. И тем не менее Шастун старался экономить во всем, не позволял лишний раз баловать себя какими-то безделушками и избегал импульсивных покупок.       Родители только в первые три месяца первого курса обеспечивали сына. Деньги, что ему стабильно отправляли мама или отец, пусть это была и небольшая сумма, но все же, Антон благополучно тратил на выпивку. К концу месяца обычно алкоголь становился все менее качественным и покупался не в супермаркетах, а в магазинах в глубине спальных районов, где было на порядок дешевле.       Родственники не догадались о подобных тратах сына и не сильно интересовались его жизнью в столице, так что, когда обеспечение сошло на нет, приходилось выкручиваться самостоятельно.              Компании, в которых Антон частенько пропадал и забывался, не скупились на выгодные деловые предложения: пацаны предлагали ограбить каких-то лохов на Химках, девчонки готовы были крупно заплатить, если Шастун сам съездит за кладом, некоторые даже готовы были купить у него картину — хотя нет, такого не было.              В общем-то пару раз Антон действительно принимал подобные предложения и на удивление умел вовремя останавливаться. Такие крупные деньги появлялись раз в несколько месяцев и при рациональном использовании могли обеспечить нормальную стабильную жизнь на какое-то время.       Сейчас с заработком было, по сути, так же: художник жил от заказа до заказа, от реферата к реферату, но зато занимался хорошим и законным делом. Совместил приятное с полезным.       Заглядывать далеко вперед парень не пытался и не мог: сам-то он все еще не чувствовал себя до конца взрослым, либо же пытался отсрочить этот момент. Планы на будущее были туманны, а жизнь менялась каждый день, но единственное, что он может контролировать сегодня — это выбор.       Сегодняшним выбором стала кропотливая подготовка живописи к просмотру. Мастерская была все еще пуста, но как раз это и было на руку. Вероятнее всего, в ближайшие две недели академия будет забита толпами студентов, что впопыхах будут завершать работы.              Антон поставил холст на мольберт и, достав из сумки все материалы, принялся корректировать рисунок: кое-где краска ложилась неплотным слоем, в некоторых местах требовала более аккуратных переходов, а боковые части полотна вообще нуждались в переделке. Каждый раз ты смотришь на картину другими глазами, совершенствуя ее.       Конечно, творчество было в большинстве своем субъективным, и угадать, какую оценку получит та или иная работа, было невозможно. Но, по крайней мере, Шастун старался довести любой рисунок до результата, который бы в первую очередь устраивал его самого. Среди всей комиссии и преподавателей Антон больше всего ориентировался на мнение Павла Алексеевича, так что старался в том числе впечатлить и его.       Тишину прервал тугой звук открывающейся двери — Павел Алексеевич медленным шагом со стаканом в руке вошел вглубь мастерской и, завидев одного лишь Шастуна, обратился:       — Антош, ты мне как раз и нужен. Привет, — Добровольский был единственным из преподавателей, кто позволял себе фамильярничать, из его уст это не звучало пренебрежительно, скорее, наоборот, сближало с группой, — знаю, что просьба не самая приятная, но не мог бы ты помочь с подготовкой зала к просмотру?       — Могу. Когда? — на такой однозначный положительный ответ преподаватель даже не рассчитывал, ему казалось, что придется чем-то подкупать юношу или слезно просить. Но Антон действительно был благодарен Добровольскому за то, как тот выручил студента в конце прошлого года.       — Вообще… когда тебе удобно. Главное, чтоб до следующей пятницы, — живописец был приятно ошеломлен. Он всегда знал, что Шастун чем-то выделяется из основной массы студентов. К своим сорока годам на счету преподавательского стажа было множество учеников, и среди них Павел выделял лишь некоторых и помнил по именам до сих пор. Имя Антона он не забудет.       — Мастерские номер 4 и 7. Запиши, чтоб не забыть. С остальными мы сами справимся.       Парень достал скетчбук из сумки, чтобы оставить короткую пометку. Юноша одним движением смахнул большую часть страниц с рисунками и открыл на той, где был недописанный портрет. Тот самый, из-за которого пришлось краснеть перед другом Добровольского. Антон быстро пролистнул оборот и на пустом листе аккуратно вывел карандашом — «Маст. №4, 7».       — Спасибо, Антон. В долгу не останусь, — лицо куратора прояснилось.       Юноша даже немного гордился тем, как отважно помог преподавателю и взял часть обязанностей на себя. Креплением картин каждый студент занимается самостоятельно, а вот привинтить фурнитуру и балки было задачей кураторов, так что шастуновская бравость была абсолютно искренней и благородной.       Антон проводил взглядом Павла Алексеевича, что в более приподнятом настроении, слегка расправив плечи, ретировался — мастерскую снова накрыло тишиной.       Парень вернул взгляд к блокноту на коленях и пролистнул на страницу назад: он все еще хорошо помнил взгляд холодных льдов Арктики вперемешку с извергающимися вулканами Камчатки. До пары было еще 20 минут, и Антон принялся дополнять портрет.       На левой стороне листа красовалось несколько скетчей Арсения Сергеевича полуоборотом. В области лица, где должны быть глаза, сейчас были лишь полосы размазанного по бумаге грифеля. Темно-серые полосы скрывали глазницы, создавая загадочный коллаж.       На правой странице — лицо, которое Антон не успел дорисовать, ведь был позорно рассекречен преподавателем. Шастун стал аккуратно выводить абрис глаз, прокручивая в голове воспоминания прошлой недели. Он прекрасно помнит, как сидел на этом же самом месте, как тихий гортанный шепот обдал затылок теплом, а затем трескучим морозом прошелся по всему телу роем мурашек.       Художник оценивает внешность людей не совсем стандартно и выделяет чаще не то, о чем другие подумали бы в первую очередь. Иногда Шастун мог в метро засматриваться на покрытое морщинами лицо женщины бальзаковского возраста, с ярко-красной помадой на губах и беретом такого же цвета на голове. Бывало, что парень рисовал парочек, которые грели друг друга в объятиях или целовались около обшарпанного подъезда. Но в основном в скетчбуке живописца были зарисовки мужских фигур.              В начале второго курса Антон нередко прогуливался часами по городу, бродя по красивым улочкам, усыпанными тенями света солнца, — там он часто встречал рабочих, что в перепачканной строительной робе пили кофе во время обеда. Иногда, пересекая несколько перекрестков, парень натыкался на пожарную часть — мужчины в форме громко ругались матом, копошась в красных КАМАЗах. Бывало он подсматривал за полицейскими, но не чересчур долго — табельное оружие в их черной кобуре и всегда серьезный взгляд не давали возможность спокойно пялиться.       Антон считал это простым совпадением и не сильно придавал значения — все же он изображал героев: со своей историей, в определенных обстоятельствах, таким образом практикуясь в наблюдательности и пополняя свою художественную копилку образов. Но этот портрет отличался от других.              Парень о нем помнил и хотел дорисовать, в отличие от других незаконченных скетчей. К тому же на него ушло на порядок больше времени, и выполнен он был на уровень лучше. Шастун, как художник, не разделял внешность на красивую и страшную, но та, которую он сейчас собирал по фрагментам из памяти, изображая на бумаге, была именно красивой.              Мысли конденсатом осели на стенках черепной коробки и каплями спускались вниз — что-то липкое и влажное накрыло сознание, не выражая конкретной сути. Портрет с каждым новым уверенным штрихом преображался все сильнее — Антон аккуратно заполнял бумагу следами грифеля, закусив нижнюю губу. Дыхание, кажется, замедлилось, и парень на каком-то невидимом источнике энергии придавал эскизу целостность.       Вчерашняя поездка на автомобиле вместе с Арсением Сергеевичем отпечаталась приятным воспоминанием на подкорке. Они не разговаривали в дороге, но тишина не выглядела неловкой — не хотелось глупыми репликами заполнять пространство. Было на удивление просто и хорошо: преподаватель аккуратно вел автомобиль, шум двигателя и бубнящего радио не перебивал атмосферу, и все было так… как надо?              Сегодняшняя неловкость с новым знакомым душила гораздо сильнее, а ведь они были в холодном большом помещении, а не в машине, сидя в сантиметрах друг от друга. Вчерашняя похвала преподавателя нежно щекотала хрупкое эго художника, так что, оправдавшись завышенной планкой перед преподавателем, он мастерски завершал портрет. Теперь на него смотрело знакомое лицо, и Антон сильно старался придать взгляду ту глубину, что выражалась и в жизни: глаза сквозь бумагу транслировали опасный покой и манили какой-то еле заметной игривостью, ряд длинных ресниц обдавал тенью и прибавлял черноты, а густые аккуратные брови обрамляли рамкой.       «Глаза не врут», но что же они передавали?       Антон невольно облизнул нижнюю губу и склонил голову чуть вбок, рассматривая портрет. В этом скетчбуке хранилось много хороших работ, но было несколько особенных, которые хотелось хранить где-то отдельно или, по крайней мере, выделять среди основной массы и периодически пересматривать.              Антон сделал для себя неожиданное — вырвал лист с рисунком и, посмотрев еще несколько раз внимательно, сложил в несколько раз и поместил в карман джинс. Вообще, не хотелось, чтобы в очередной раз, когда парню придется доставать скетчбук, например перед Добровольским, то он по закону подлости откроется именно на этом развороте. В стенах вуза или особенно перед другом Арсения Сергеевича это было бы слегка сомнительно, почти на грани позорного. Сам преподаватель уже был в курсе, а вот получить несколько насмешливых взглядов от одногруппников не хотелось. Карманы могут годами хранить любые мелочи, главное, потом не забыть их опустошить перед стиркой.       Мастерская стала постепенно наполняться сонными студентами, в кабинет вошел натурщик и наставник по живописи. Пара началась, и парень, не отвлекаясь, принялся за работу.

***

      — Оксан, у меня для тебя новости, — Антон затянулся сигаретой, прикладывая фильтр к губам, и направлял взгляд в экран телефона.       — Хорошие или плохие? — она подозрительно покосилась на друга.       — Тебе решать, — парень повернул смартфон к лицу Окси. Ее лицо несколько мгновений не выражало ничего, а затем исказилось в театральной гримасе. Рот округлился от шока, а сигарета полетела на грязный асфальт.       — Твою мать! Сколько там подписчиков?! — девушка перешла на ор, прерывая тихий бубнеж курилки.       — Тысяч 100, может, больше, — Антон внимательно наблюдал за тем, как подруга сначала обескуражено смотрела на экран, а затем выхватила телефон из рук его владельца.       — Пиздец! Почему именно она?! — злость вперемежку с возмущением ярко-красным пятном окрашивала щеки.       Та самая фотография, на которой Оксана грудью прижалась к капоту «Доджа», а мужской силуэт тенью нависал над спиной девушки, создавая весьма однозначную позу, теперь была новой аватаркой граффити-сообщества. Звук уведомления оповестил об обновлении в «Монтана Москва», и Антон, открыв страницу в «ВК», увидел новую фотографию в кружочке профиля.       — Я убью его. Я просто его убью. Удаляй давай!       — Что удалять? Интернет? — Антон наблюдал за подругой, которая вымещала свою злость на чем попадется: пинала урну, дергала рукав куртки Шастуна, кусала губы.       — Не знаю! Удали все!       Парень с сожалением и дружеской улыбкой наблюдал за подругой — та свирепствовала, и он разделял ее горе как мог. Вот только на фотографии практически не видно лица, так что Антон прекрасно понимал: так и было задумано Эдом и ракурс подобран не случайно. Если фотография дошла до того, что стала аватаркой сообщества, то, вероятнее всего, уже была раскручена по всем соцсетям.       Шастун тихо хихикал, наблюдая за всей серьезностью Оксаны, в голове которой, кажется, бурлили гомицидальные мысли касаемо Выграновского.       Антон медленно оглядел территорию парковки, где красовался вырвиглазного цвета автомобиль Эда, а вот белого «Ягуара» он не увидел — неужели преподаватель сегодня не работал? Шастун не знал его расписания, но был уверен, что все наставники, особенно перед сессией, вряд ли делают себе неожиданные выходные среди недели.       Друзья потушили окурки и направились в сторону академии, Оксана в весьма воинственном настроении преодолела расстояние быстрыми шагами, так, что Антон ее даже не догонял. Кажется, она вовсе забыла про друга и теперь собиралась совершить вендетту.       Антон решил, что если подруге вдруг понадобится помощь, то она обязательно его оповестит, или, по крайней мере, крики Выграновского будут сигналом, что месть все же состоялась. Парень чуть замедлился и не спеша пересек дверь корпуса, но сменил курс — вместо того чтобы вернуться в мастерскую, он подошел к стенду с расписанием.       «Нужно узнать часы пар в мастерских 4 и 7», — мысленно проговорил парень. Водя пальцем по застекленному стенду, юноша провел глазами по горизонтали и вертикали, узнавая точное время.       Взгляд мельком опустился на строчку преподавателей — «Попов А. С. маст. №1». Антон нахмурился: почему-то его волновало, что автомобиля мужчины на улице не было, и по какой-то причине он связывал это с их вчерашней поездкой.       Ночью был настоящий ураган, и парень не знает, добрался ли преподаватель, учтиво довезший его до подъезда, домой. Внутреннее переживание каким-то необъяснимым зовом сердца потребовало немедленно узнать, на месте ли Попов. Сам парень не раз водил автомобиль и прекрасно знает, насколько непредсказуемой может быть поездка в сильный шторм.       Развернувшись на 180 градусов, Антон быстрыми шагами направился в сторону мастерской №1, что располагалась в конце левого крыла академии. Помещение было предназначено для студентов факультета графики.       Шастун не помнит, когда в последний раз появлялся в этой части здания.       Он пересекал светлый коридор, что постепенно погружался во тьму — под ногами стучал паркетный пол, эхом отбивавшийся от стен. Здесь не было видно почти ничего, только маленькое окошко в пролете служебной лестницы кое-как позволяло не заблудиться.       Парень наощупь пробирался, иногда хватаясь за холодную бетонную стену. Казалось, здесь не было ничего и никого — он слышал собственное дыхание и циркулирующую кровь в ушах.       Когда глаза привыкли к темноте, Антон подошел к двери, что слабо отличалась от серых стен. Табличка гласила: «Мастерская №1».       Антон, не издавая ни единого звука, прислонился к деревянной поверхности, прислушиваясь — тишина.       Парень коротко постучал костяшками пальцев, и звук громким эхом раздался на все пространство — ответа не последовало.       Потянувшись к дверной ручке, которая с усилием поддалась, Антон нырнул в холодное помещение — большая мастерская, кажется, не посещалась студентами уже много лет, судя по слою пыли на подоконнике и столах.       Тусклый свет пробивался через грязные окна, на полу валялись бумаги с ярким очертанием обувного следа. Скульптуры были накрыты прозрачным полиэтиленом, краска откололась от стен, обнажая многолетний бетон, а некоторые балки для крепления картин, которые обычно использовали для подготовки мастерских к просмотру, горой лежали у шкафа.       Антон осмотрелся и покрылся роем мурашек, что из-за холода пробежались по лопаткам и пояснице. Тишину, что накрыла вакуумом, оборвал резкий звук открывающейся двери — морозный сквозняк прошелся по лицу, слабо колыша кучерявый локон волос. Антон резко обернулся:       — Антон, Вы опять меня пугаете, — Арсений Сергеевич округлил глаза, и ступор оковал его тело в одном положении. — Как Вы тут оказались? — его голос выдавал злость из-за неожиданного гостя в мастерской, что уже давно не использовалась по назначению.       — Извините, я не знал, что кто-то придет, — Антон заметно расслабился, вся эта атмосфера его жутко загнала, казалось, что он никогда не найдет отсюда выход.       — Вы вчера говорили ровно то же самое.       Шастун слегка поджал губы и опустил голову — уже второй день подряд он ненароком пугает преподавателя, что всегда появляется в самый неожиданный момент.       — Что Вы здесь делаете? — Арсений Сергеевич прошел вглубь мастерской, закрывая за собой дверь. На нем была та же одежда, что и вчера. «Неужели Вам не холодно?» — пронеслось в голове.       — Я искал… — Антон замялся с ответом, наблюдая, как Арсений уверенно подошел к балкам, что все это время кучей лежали у покосившегося шкафа. Попов резко обернулся на студента, восстанавливая зрительный контакт.       — Искали что? — в глазах -50 градусов по Цельсию — по коже опять пробежалась стая мурашей.       — Балки для мастерской. Павел Алексеевич просил помочь подготовить стены для просмотра, — Шастун разорвал зрительный контакт, кидая взгляд на бруски.       — В таком случае, мы здесь оба за этим, — преподаватель присел, выбирая несколько деревянных оснований. Антон потупил взгляд секунду и повторил за Арсением Сергеевичем.       Что ж, изначально парень шел сюда не за этим, но самое главное он все же узнал — с преподавателем было все нормально, жив-здоров.       Антон действительно был рад обнаружить его, который не стал жертвой вчерашней стихии.       Он украдкой подсматривал за ним: тонкий кашемировый черный свитер, аккуратно заправленный в такого же цвета брюки, что отделялись кожаным ремнем с хромовой бляшкой — образ отнимал еще несколько лет от возраста, делая его на вид не старше 27.       «Боже, сколько же ему все-таки лет?»       Со стороны двое выглядели очень комично: будто два вора, одетые в непримечательную одежду, пришли грабить Лувр, вот только вместо картин предпочли слегка отсыревшие бруски.       Мужчина совсем не боялся оставить несколько затяжек на свитере от неотесанного дерева — горкой балки легли на грудь преподавателя, а рука снизу их поддерживала.       Набрав достаточно материала, оба двинулись на выход — тишина темного коридора теперь не казалась такой устрашающей, а фигура мужчины, что шла впереди, давала уверенность в следующем шаге. Они молча добрались до мастерской №4, что была на первом этаже и располагалась недалеко от гардероба.       Уже через несколько недель коридоры вуза и практически все кабинеты будут заполнены не только дипломниками и студентами, что в страхе будут ожидать оценок за свои работы, но также и незнакомыми посетителями или абитуриентами на следующий год. В академии царила тишина — пара уже началась, но Антон решил слегка задержаться.       — Разве у Вас нет больше пар? — Арсений Сергеевич резко обернулся к юноше, что витал в мыслях.       «Нет, он точно телепат», — сделал умозаключение парень, что буквально секунду назад вспомнил о живописи.       — Есть, я уже ухожу, — Антон помедлил с ответом несколько мгновений, укладывая бруски на большую столешницу, аккуратно, еле касаясь руками, боясь получить занозу.       — Приходите после того, как закончите, — Арсений наблюдал за парнишкой, что старательно складывал балки поверх друг друга, — если, конечно, можете, — добавил он, вновь натыкаясь на глаза темного дождливого леса.       В таком освещении они становились на пару оттенков темнее, контрастируя со светлыми прядями кучерявых локонов, что густо выглядывали из-под капюшона.       Антон утвердительно закивал головой, медленно разворачиваясь, направляясь в сторону двери. Телефон в кармане раздался вибрацией, а когда очутился в руке, то выдал новое уведомление:

МЖМ

Окси: Антон, если где-то увидишь Выграновского, дай мне знать.       Парень слегка замялся, внимательно вчитываясь в сообщение, и наконец вышел из мастерской. В пустом коридоре был слышен шум приближающихся шагов.       — Антох, все в силе в пятницу? Я на тебя рассчитываю, — Эд, даже не задерживаясь, продолжил свой путь, обращаясь к Шасту, на что он многозначительно кивнул. Хороший метод коммуникации: если качнуть головой с правильной силой, то это заменяло сразу целый абзац.

МЖМ

Антон Батон:

Докладываю. Объект №1 под кодовым названием «Нефор» пересек пост мастерской №4. Взял курс на юго-восток. Передаю наблюдение в высшие органы. Прием.

***

      — Сереж, у тебя семь машин. На кой хер они тебе сдались, если все доезжают только до автосервиса? — Арсений приводил волосы в порядок, стоя перед зеркалом, пока сонное лицо хозяина квартиры маячило в отражении.       — Так получилось. Ну на один день, Арс! — мужчина сверлил глазами собеседника, раздвигая руки в возмущении.       — Ладно, — Арсений повернулся и с высоты своего роста четко проговорил прямо в глаза, — никого не возить, пороги не пачкать, штрафы не получать.       — Слушаюсь, Ваше Величество, — Сережа выдавил натянутую улыбку и сложил ручки в благодарном жесте на манер диснеевской принцессы. Кажется, еще секунда и за спиной у него вырастут полупрозрачные крылышки.       — Подкинешь меня до академии.       — Ты ж сказал, никого не возить, — Сережа наблюдал, как в глазах напротив сверкнул нездоровый блеск, но подловить друга на его же правилах было куда интересней, чем сохранить собственную шкурку.       Матвиенко очень часто оставался без машины — судя по всему, он их просто коллекционировал. Мужчине было проще купить новую, вернее старую, чем до конца починить хоть одну.       Арсений иногда ловил себя на мысли, что совершенно не понимает, как они вдвоем до сих пор дружат вот уж сколько лет, ведь были совершенно противоположными друг другу.       В дни, когда преподаватель позволял себе слегка перебрать с алкоголем, часто вспоминал прошлое — молодость, которая все прощала, и совершенно не мог найти объяснения их длительному тесному общению.       С Сережей они познакомились на первом курсе, когда главным девизом жизни была фраза: «Трезвость — это мерзость». На одной из питерских вечеринок, главным посетителем которых был Арсений, собственной персоной, он и наткнулся на паренька, что стал его настоящим конкурентом в этом вопросе.       Тот собирал вокруг себя толпы людей, питаясь вниманием молодых девушек, за чем Арсений звериным оскалом наблюдал.       «Сын богатенького папаши», — так мысленно охарактеризовывал его Попов, потому старался обходить десятой дорогой полюбившиеся клубы и бары, лишь бы только не нарваться на вечно улыбающегося армянина.       Но однажды, на какой-то подпольной кислотной вечеринке, где по ушам били биты песни «Max don’t have sex with your ex», он завидел своего заклятого врага, что работал за барной стойкой. Тот, наткнувшись на знакомого, с улыбкой подозвал к себе, махая рукой, и, не беря ни гроша, угощал хорошими напитками всю ночь.       В таком шуме разговаривать было невозможно, но когда Арсений отлучался покурить, то бармен следовал собачонкой за ним. В тот вечер Попов совершенно другими глазами взглянул на парня, что скрашивал его одиночество. Казалось, улыбка никогда не сходит с его загорелого лица.       «Что ты принимаешь, друг?» — только и крутилось в голове.       Арсений никогда не получал наслаждения от жизни, если только не был под градусом или еще чем покрепче, а вот армянин светил ярче солнца и тем самым привлекал всех вокруг.       В ту же ночь Попов столкнулся с полным осознанием того, что человек, которого он так глубоко возненавидел, на самом деле этого совершенно не заслуживал, и данное умозаключение сильно пошатнуло его картину мира. Мужчине казалось, что если человек вечно всем улыбается, ведет себя словно крестная фея, то нацелено это исключительно на какую-то выгоду и скрывает что-то поистине жуткое.              Но после нескольких встреч Арсений убедился, что на самом деле подозревал Сережу, потому что сам был таким — тем, кто за показательным поведением, неискренней улыбкой и псевдоинтересом пытался скрыть истинное «Я». Так уж получилось, что тогда-то Арс впервые в жизни не притворялся, а весь вечер честно делился веселыми и грустными историями, не боясь, что они впоследствии станут компроматом.       Ребята легко подхватывали друг друга, внимательно слушали, а не ждали своей очереди говорить, смеялись над одним и тем же — за всем этим Арсений завороженно наблюдал и постепенно начал чувствовать, насколько же легче становится на душе.       — Ты мой первый друг, — спустя полгода общения заявил Попов, когда они вместе пили пиво на крыше одним теплым майским вечером.       — Ты мой тоже, — Сережа сделал глоток, наблюдая за стаей ворон, что кружили в ярко-красном небе и, кажется, летели так близко, что их можно было коснуться рукой.       Арсений часто, с ностальгической тоской, вспоминал подобные уединенные моменты не только с Сережей, конечно, но их было больше всего. Сейчас-то он прекрасно понимает, что вся это гонка за вниманием и желание быть в центре пьяных вечеринок, на самом деле, ему совсем не были близки. Кто знает, как бы сложилась жизнь, если бы в тот день Арс не заглянул в клуб на Рубинштейна.       С годами мужчина полностью попрощался с вредными привычками, что постепенно разрушали душу и тело, а в голове лица и имена старых знакомых полностью стерлись. Питер напоминал о веселой молодости, что чуть его не погубила — оставаться в этом городе больше не было сил.       — Я еду в Москву. Ты со мной? — резко проговорил Попов, собирая вещи, когда завидел соседа по квартире. Парень не питал надежды, что друг согласится на подобную авантюру, хотя…       — Ну, а хули нет-то. Погнали, — развернувшись по-солдатски, Сережа поплелся в свою комнату, откуда послышались мат и шум свалившегося со шкафа чемодана.       — Действительно, а хули нет-то, — шепот прервал тишину мастерской, когда Арсений, закатив рукава, вбил последний гвоздь в деревянную поверхность. Плечи слегка отдавались тугой болью, а руки покрылись сухостью от работы. Просмотр через 2 недели, а потом Новый год. Самый любимый праздник, который Арсений никогда на самом деле не отмечал — не с кем было.       Питерские вечеринки, которые он посещал 31 декабря, слабо походили на семейное застолье — скорее, очередной повод хорошо выпить и оторваться.       Мужчина всегда проводил его в одиночестве, и с каждым годом от этого становилось все тоскливее. Раньше ему даже нравилось: украсить дом светодиодными лентами гирлянд, что огоньками отражались на полу, нарядить елку, самостоятельно разукрасив игрушки, и провести ночь, пересматривая любимые комедии, когда за окном слышится отдаленный шум фейерверков.       Сережа в этот день всегда был занят, так как новогодняя ночь считалась самой прибыльной в ночном клубе, владельцем которого он был. Люди перестали следовать советским традициям и теперь предпочитали отмечать семейный праздник вне дома, а Арсений просто редко посещал шумные мероприятия.       Матвиенко иногда силком тащит друга развеяться, когда в клубе планируется интересная шоу-программа — от прежнего Попова, что сутками не спал, будучи под допингом, осталась только фамилия.       Арсений иногда корил себя за предвзятое отношение к студентам, что прожигали молодость, подобно ему самому, — все они были на одно лицо и вели себя, даже будучи трезвыми, одинаково.       К Выграновскому, например, он относился крайне подозрительно, ведь парень наверняка был из числа тех, кто не просто сам губил свою жизнь, а еще и подначивал других на это. Когда Арсений украдкой наблюдал за гостями выставки, то особое внимание уделял Эдуарду — тот без особо стеснения посещал мероприятия под допингом, что выдавали его резкие дерганые движения и большие зрачки — вот он плохой пример сына богатенького папаши.              Больше всего Арсений раздумывал над тем, что в качестве десятого приглашенного с собой гостя Эд выбрал именно Шастуна — неужели у них было что-то общее? Парень даже близко не походил на того, с кем чаще всего такие парни, как Выграновский, могут общаться. Арсений Сергеевич уже несколько дней внимательно наблюдал за студентом в попытке подловить того на трясущихся руках, покраснении в области носа или дергающейся челюсти — но нет, он был явно чист.              Невольно раздумывая о взаимоотношениях двух учеников, Арсений поймал себя на мысли, что вообще-то и они с Сережей тоже были в корне разные — может, парней объединяли общие интересы, например, в музыке? Арсений поднял взгляд вверх, рассматривая лепнины по периметру белого потолка — почему-то хотелось верить, что на самом деле Эдуарда и Антона не объединяло ничего.              Арсений разглядывал стены мастерской, что уже полтора часа своими силами увешивал деревянными основаниями, создавая корпус для будущих картин. Подойдя к двери, чтобы осмотреть результат со стороны, преподаватель наткнулся на аккуратно сложенный лист бумаги на полу, подняв тот двумя пальцами и раскрыв, он увидел портрет.       Свой портрет.       Вернее, не свой, а чужой, но на рисунке был изображен он.       Арсений долго всматривался в находку и прекрасно понимал, кому принадлежит авторство даже без подписи. Сознание накрыла какая-то еле уловимая мысль, прочитать которую не получилось — неужели Антон специально подкинул портрет, или все же он упал случайно? Если первое, тогда Арсений Сергеевич не понимал с какой целью — передать рисунок можно было непосредственно в руки, он же и так был в курсе, но если второе, зачем парню носить его с собой?       Внимательно рассматривая свое лицо на бумаге, Арсений отвел взгляд — серьезность на лице теперь украшал легкий, еле заметный румянец на щеках.              «Ты очень талантлив, Паша был прав», — пронеслось в голове, когда легкие снова задышали.       Теперь перед мужчиной встала дилемма: вернуть творение владельцу или оставить себе? Стоит ли благодарить его вновь за столь хороший портрет или лучше промолчать? Как вообще реагировать и нужно ли придавать этому какое-то значение? Вопросы посыпались градом, а ответы, кажется, не собирались назревать. Рисунок оказался в кармане брюк, и мужчина вернулся к работе.