Хроники города, где шли дожди из чужого счастья

День, когда я зарегистрировался на сайте знакомств, потому что спор с холодильником зашёл слишком далеко Спор с холодильником начался в понедельник вечером. Холодильник утверждал, что я — эмоционально незрелая личность с избегающим типом привязанности. Я утверждал, что холодильник — просто холодильник и не имеет права ставить мне диагнозы. Холодильник в ответ на это начал жужжать громче. Это был старый «ЗИЛ», доставшийся мне от предыдущего жильца вместе с квартирой, вечным сквозняком из балконной двери и соседкой тётей Раей, которая искренне считала, что я — её покойный муж, реинкарнировавший в тело программиста. Тётя Рая была милой, но, когда она приносила мне пирожки и называла Женечкой, мне хотелось выпрыгнуть в окно, предварительно извинившись перед всеми, кого я мог задеть при падении. Так вот, холодильник. Он жужжал, я сидел напротив него с банкой консервированных ананасов (единственное, что было в холодильнике, кроме холода и отчаяния), и думал о том, что мне двадцать шесть лет. Двадцать шесть. В этом возрасте мой отец уже построил дом. Дом, правда, был дачным и через год просел на левый угол, но всё же. А я сижу в съёмной квартире, ем ананасы из банки и спорю с холодильником о своей эмоциональной незрелости. И холодильник, скорее всего, прав. Проблема не в том, что я одинок. Одиночество — это прекрасное состояние, если уметь им пользоваться. Можно читать до четырёх утра, не объясняя никому, почему ты читаешь до четырёх утра. Можно играть на баяне в кладовке, не отвечая на вопрос «что это за звуки». Можно разбрасывать носки по квартире и находить их через неделю в совершенно неожиданных местах — например, в холодильнике. (Кстати, возможно, именно поэтому холодильник меня осуждает.) Проблема в том, что я устал от себя. Это страшное признание для человека, который привык быть лучшей компанией для самого себя. Когда ты понимаешь, что твои шутки ты уже слышал, твои мысли ты уже додумывал, а твои ночные монологи о квантовой физике и смысле жизни — это просто повторение пройденного. Ты становишься заезженной пластинкой. Ты — аудиокнига, которую никто не хочет переслушивать. И тогда ты регистрируешься на сайте знакомств. Не потому, что веришь в любовь с первого лайка. А потому что тебе нужен кто-то, кто скажет: «Василий, ты дурак», — и это будет звучать иначе, чем когда ты говоришь это себе сам. Итак, я создал анкету. С фотографией вышла заминка. У меня было две: на одной я стою на фоне реки Стрежень, держа Пруста, на другой — я стою на фоне реки Стрежень, без Пруста. Я выбрал с Прустом. Пруст добавляет веса. Буквально — книга толстая, и я на её фоне выгляжу чуть менее тощим. О себе я написал правду. Ну, почти. Я не упомянул, что иногда свет в моей квартире включается сам по себе, а однажды я случайно вырубил электричество во всём подъезде, просто потому что разозлился на проваленный дедлайн. Искрение — это не та вещь, которую указывают в анкете. Это как писать «иногда я теряю контроль над своей нервной системой и микроволновки в радиусе трёх метров умирают мучительной смертью». Отпугивает. Я написал про книги и незаконченные проекты. Этого достаточно. Система предложила мне варианты. Я пролистал штук двадцать, чувствуя, как моё искрение потихоньку начинает гудеть в кончиках пальцев. Лампочка над головой моргнула. Дважды. Я сделал глубокий вдох. И тут появилась она. Вероника. 23 года. Светлый Яр. Светлый Яр — это тот город, где колодцы шепчут желания, а фуникулёр ходит по расписанию, которое никто не знает. Я был там однажды, в детстве, с отцом. Помню только туман и вкус горячего молока с мёдом. И ещё — странное чувство, будто город смотрит на тебя и что-то решает. На фотографии она стояла на набережной. Ветер запутался в её волосах. Она не улыбалась — она скорее разглядывала того, кто будет смотреть на снимок. Будто заранее знала, что фотография попадёт ко мне. Я вгляделся в её лицо. Что-то в нём было. Не красота в классическом смысле — хотя она, безусловно, красива, — а что-то другое. Какая-то тишина. Да, именно тишина. Она выглядела как человек, который умеет молчать так, что в этом молчании слышится целый океан. Я прочитал её анкету. «Коллекционирую тишину, разбираюсь в сортах дождя, слышу то, что вещи говорят о своих хозяевах». Так. Стоп. Слышит то, что вещи говорят. Это либо метафора, либо..., либо она тоже. Как я. Только по-другому. Может быть, в Светлом Яре это обычное дело. Может, там все слышат вещи, а колодцы реально шепчут желания. Я слышал, что в Светлом Яре вообще странная энергия. Говорят, там когда-то жил архитектор-отшельник, который строил дома так, чтобы они запоминали голоса жильцов. Я снова посмотрел на фото. Она смотрела на меня. Лампочка моргнула в третий раз. — Да заткнись ты, — сказал я лампочке. — Я пытаюсь принять судьбоносное решение. Лампочка не заткнулась. Но я уже не обращал внимания. Я написал ей первое сообщение. Точнее, я написал его семь раз. Вариант 1: «Привет. Ты красивая. Давай познакомимся?» — Удалил. Слишком банально. Так пишут все. Так пишут рыбаки с пятью фотографиями рыбы. Вариант 2: «Я прочитал твою анкету. Ты слышишь вещи? Это метафора или диагноз?» — Удалил. Слишком агрессивно. Вариант 3: «Привет. У меня тоже странные отношения с электричеством. Может, у нас получится странный союз?» — Удалил. Звучит как предложение руки и сердца от Франкенштейна. Вариант 4: «Привет. Я Василий. У меня ломаются микроволновки. У тебя говорят вещи. Давай объединим наши суперсилы и захватим мир?» — Это было смешно, но слишком. Слишком много шуток — значит, боишься серьёзности. Я вздохнул. Лампочка мигнула в знак солидарности. Или в знак того, что пора менять проводку. А потом пришло сообщение от неё. Первой. «Привет. Твоя река течёт вверх. Мои колодцы говорят шёпотом. Кажется, мы из разных сказок. Но мне интересно, что будет, если сказки скрестить». Я прочитал. Перечитал. Отложил телефон. Взял ананас. Понял, что ем ананас пальцами, потому что вилка осталась в раковине. Положил ананас обратно. Снова взял телефон. Она написала первая. Она написала про скрещенные сказки. Она использовала слово «шёпотом» — и это не выглядело как цитата из дешёвого романа. Это выглядело как... Как начало чего-то. Я ответил про шедевр и чудовище. Она ответила про полку чудовищ. А потом она написала: «Притворяюсь. Определённо притворяюсь. Но так давно, что уже забыла, где притворство, а где я настоящая». И я завис. Потому что это было именно то, что я чувствовал последние лет пять. Даже больше. Я жил в этом состоянии так долго, что оно стало моей нормой. Я притворялся весёлым, когда было тоскливо. Притворялся уверенным, когда внутри всё дрожало. Притворялся гением, который вот-вот допишет проект, хотя знал, что брошу его через неделю. Я даже баян свой скрывал — потому что баян это не круто, баян это для деревенских свадеб, а не для парня, который цитирует Ницше и делает вид, что понимает квантовую запутанность. И тут приходит девушка из Светлого Яра и пишет именно те слова, которые я боялся произнести вслух. Я написал ей правду. Что мог бы написать это сам. А потом отложил телефон и пошёл в кладовку. Баян стоял в углу, накрытый старым пледом. Я стянул плед, сел на табурет и начал играть. Не какую-то конкретную мелодию — просто звуки, которые шли изнутри. Баян дышал. Меха разъезжались в стороны, и мне казалось, что вместе с воздухом из меня выходит всё напряжение последних месяцев. Я играл, пока лампочка в кладовке не перестала моргать. Это значило, что моё искрение упало до безопасного уровня. — Спасибо, — сказал я баяну. Баян не ответил. Он вообще немногословный. За это я его и люблю. Я вернулся в комнату. Телефон лежал на столе, экраном вниз. Я не переворачивал его минут десять. Просто сидел и смотрел в стену, за которой тётя Рая, кажется, двигала мебель. Или боролась с призраком мужа. В Златогорске-на-Стрежне это было одинаково вероятно. Потом я перевернул телефон. Она не написала больше ничего. Но под моим сообщением появился значок «прочитано». И ещё — маленькое сердечко. Не то, которое ставит система, а то, которое отправил пользователь. Она нажала на сердечко. Я улыбнулся. И тут же перестал улыбаться, потому что поймал себя на том, что улыбаюсь сообщению на сайте знакомств, как подросток, получивший записку от девочки за соседней партой. — Ещё один такой вечер, и я начну писать стихи, — сказал я холодильнику. — И это будет твоя вина. Холодильник промолчал. Ему-то что. У него нет искрения. У него вообще ничего нет, кроме ананасов и сквозняка. Я лёг спать в третьем часу ночи. За окном река Стрежень текла вверх, унося чьи-то невысказанные слова к вершинам холмов. Я знал, что завтра утром кто-то получит обратно свой собственный голос — удивлённый, радостный или разочарованный. Так работал Златогорск. Он возвращал слова. Всегда. Без исключений. Я закрыл глаза и подумал о девушке, которая слышит вещи. Интересно, что бы она услышала, если бы прикоснулась к моему баяну. Интересно, что бы она услышала, если бы прикоснулась ко мне.