Хроники города, где шли дожди из чужого счастья

День, когда Мила сказала, что я сошла с ума, а я не нашлась с опровержением Утром я проснулась с мыслью, что вчерашний вечер мне приснился. Такое бывает. В Светлом Яре вообще трудно отличить сон от яви — из-за туманов, которые приходят с холмов и застревают в ветвях деревьев, как вата в расчёске. Туманы здесь особенные. Говорят, они приносят обрывки чужих снов. Можно проснуться с воспоминанием о человеке, которого никогда не видел, или с мелодией, которую никто не сочинял. Я проверила телефон. Сообщения были на месте. Наши сообщения. Его и мои. «Притворяюсь. Определённо притворяюсь». «Знаешь, что самое страшное в этой фразе? То, что я мог бы написать её сам. Слово в слово». Я перечитала это три раза. Потом ещё два. Потом поняла, что если перечитаю в четвёртый, то опоздаю на работу. Работа у меня была — если это можно назвать работой. Я составляла описи для антикварного магазина «Старое эхо» на улице Фуникулёрной. Магазин принадлежал Глебу Аркадьевичу, сухонькому старичку с бородкой клинышком, который выглядел так, будто сам сошёл с антикварной полки. Он носил пенсне, пил исключительно чай из самовара и утверждал, что помнит Светлый Яр ещё до того, как здесь построили фуникулёр. — До фуникулёра, — говорил он, протирая очередную фарфоровую статуэтку, — люди ходили пешком. И были счастливее. Потому что пока идёшь пешком, успеваешь передумать. А фуникулёр — он быстрый. Не оставляет времени на сомнения. Я не спорила. Спорить с Глебом Аркадьевичем было всё равно что спорить с антикварным шкафом — бессмысленно и немного жутковато. Моя работа заключалась в том, чтобы описывать вещи, которые приносили в магазин. Старые часы, потемневшие от времени картины, фарфоровых балерин с отбитыми пальцами, книги в кожаных переплётах, которые пахли ванилью и тленом. Я должна была записывать: «Часы каминные, бронза, конец XIX века, механизм не работает, требуется реставрация». Но Глеб Аркадьевич нанял меня не за это. Он нанял меня за то, что я слышу вещи. — Ты, Верочка, — сказал он на собеседовании, протирая пенсне, — особенная. Ты можешь сказать, счастливая вещь или несчастливая. А это для антиквара важнее, чем год выпуска. Люди покупают не бронзу, люди покупают судьбу. Я не стала говорить ему, что слышать судьбу каждой чашки — это не дар, а наказание. Потому что судьбы у чашек в основном грустные. Их роняли, разбивали, склеивали, из них пили в одиночестве, их дарили тем, кто не оценил. И каждая такая чашка, попадая ко мне в руки, начинала нашёптывать свою историю, и к вечеру у меня болела голова от чужого горя. Но платили хорошо. И я могла брать выходные, когда угодно — Глеб Аркадьевич считал, что человек с моим даром должен отдыхать чаще обычных людей. В то утро я пришла в магазин ровно в девять. Глеб Аркадьевич уже сидел за прилавком и пил чай из кружки с отколотым краем. Кружка молчала. Она была счастливой — я знала это, потому что счастливые вещи молчат. Им нечего рассказывать. — Верочка, — сказал он, не глядя на меня, — у тебя аура изменилась. — В какую сторону? — В непредсказуемую. Ты либо влюбилась, либо отравилась грибами из Межгрибья. Я хмыкнула и прошла в подсобку. Там меня ждала новая партия: старая музыкальная шкатулка, серебряный портсигар и три книги в кожаных переплётах. Я взяла шкатулку первой — она была самой громкой. Ещё до того, как я к ней прикоснулась, я слышала, как она напевает что-то грустное и вальсовое. Я положила на неё ладонь. Шкатулка рассказала мне о женщине, которая открывала её каждый вечер перед сном, слушала мелодию, плакала и закрывала. Это длилось сорок лет. Женщина ждала письмо. Письмо так и не пришло. Шкатулка до сих пор ждала вместо неё — она не знала, что женщина умерла пятнадцать лет назад. Я записала: «Шкатулка музыкальная, дерево, ручная роспись, механизм исправен. Продавать только тому, кто не ждёт писем». Глеб Аркадьевич прочитает это, хмыкнет и поставит цену в два раза выше. Покупатели в Светлом Яре любят трагические истории. Особенно те, что заканчиваются не с ними. Телефон пиликнул. Я чуть не выронила портсигар — тот самый, серебряный, который пах табаком и изменой. (Я потом запишу: «Портсигар, серебро, гравировка "Моей единственной", продавать только мужчинам, которые никогда не изменяли, — то есть никому».) Сообщение было от него. Василий: «Доброе утро. Как спалось твоим колодцам?» Я улыбнулась и тут же поймала себя на том, что улыбаюсь серебряному портсигару. Портсигар, кажется, удивился. Он привык к другому. Я: «Колодцы спали хорошо. А твоя река? Всё ещё течёт вверх?» Василий: «Река на месте. Сегодня утром я видел, как по ней плыло чьё-то обещание. Кажется, оно было дано в состоянии алкогольного опьянения. Обещание выглядело помятым». Я рассмеялась. В подсобке было тихо, и мой смех прозвучал неожиданно громко. Шкатулка на полке тихо звякнула в ответ — ей понравилось. Я: «Что ты делаешь сегодня вечером?» Я написала это и тут же пожалела. Слишком прямо. Слишком быстро. Мы знакомы один день. Один день, Вероника. Ты не должна спрашивать, что он делает вечером. Ты должна ждать, пока он спросит. Но слово не воробей, а текстовое сообщение — тем более. Оно уже улетело в Златогорск, где река течёт вверх, и его не вернуть. Василий: «Сегодня вечером я буду спорить с холодильником о смысле жизни. Холодильник считает, что смысла нет. Я считаю, что смысл есть, но он прячется в морозилке. А ты?» Я: «Я буду слушать музыкальную шкатулку, которая ждёт письмо, которое никогда не придёт. И, возможно, писать стихи». Я снова пожалела. Зачем я написала про стихи? Теперь он спросит. Все спрашивают. Василий: «Стихи? Покажешь?» Ну вот. Я: «Нет». Василий: «Почему?» Я: «Потому что стихи — это как нижнее бельё. Их показывают только тем, с кем уже как минимум выпили чай». Пауза. Он думал. Или смеялся. Или и то и другое. Василий: «Тогда предлагаю выпить чай. Виртуально. Сегодня в девять вечера. Ты со своей шкатулкой, я со своим холодильником. Идёт?» Я посмотрела на шкатулку. Шкатулка смотрела на меня. Она всё ещё ждала письмо. — Не дождёшься, — сказала я ей. — Но чай я с ним выпью. Телефон пиликнул снова. Василий: «И кстати. Я тоже кое-что скрываю. Не только стихи бывают нижним бельём. Иногда это ещё и музыкальные инструменты, на которых стыдно играть». Я: «???» Василий: «Всё. Интрига. До девяти». И он замолчал. Я просидела в подсобке до обеда, разбирая книги. Все три пахли одиночеством, но разного сорта. Первая — одиночеством гордым, с нотками табака и кожи. Вторая — одиночеством тихим, с ароматом лаванды и старческих рук. Третья — одиночеством молодым, отчаянным, с примесью чернил и неотправленных писем. Третью я забрала домой. Глеб Аркадьевич не возражал — он знал, что некоторые книги должны найти своего читателя, а не просто стоять на полке. В обед зашла Мила. Мила ворвалась в магазин, как всегда, шумно и немного хаотично — будто её занесло сюда порывом ветра. У неё были рыжие волосы, которые она никогда не расчёсывала, и очки на пол-лица, которые она никогда не протирала. Она работала в библиотеке Светлого Яра и выглядела так, будто всю жизнь провела среди книг и переняла у них привычку накапливать пыль. — Ну?! — сказала она с порога. — Рассказывай. — О чём? — О нём. О том, с кем ты переписывалась вчера до ночи. У тебя глаза светятся. Буквально. Я думала, это только у ночниц бывает. — Это из-за тумана, — сказала я. — Врёшь. Туман сегодня прозрачный, он глаза не зажигает. Рассказывай. Я вздохнула. Спорить с Милой было так же бесполезно, как спорить с Глебом Аркадьевичем. Но если Глеб Аркадьевич был похож на шкаф, то Мила была похожа на сквозняк — она проникала всюду и выдувала правду, даже если ты её тщательно прятала. — Его зовут Василий. Он из Златогорска-на-Стрежне. У него ломаются микроволновки. — Что? — Он говорит, что у него избыток электричества. Искрение. Он не может контролировать... Мила сняла очки и начала их протирать. Это был плохой знак. — Вероника, — сказала она медленно, — ты понимаешь, что ты сейчас описываешь человека с нервным расстройством? — Это не расстройство. Это дар. — Дар — это когда ты слышишь вещи. А когда от тебя ломаются микроволновки — это повод обратиться к электрику. Или к психиатру. — Ты не понимаешь. — Я понимаю, — Мила надела очки и посмотрела на меня поверх стёкол. — Ты нашла человека, который тоже странный. И теперь думаешь, что это судьба. Но странность странности рознь. Твоя странность — она тихая. Ты слышишь чужую боль и молчишь о ней. А его странность — она громкая. Она ломает технику. Что будет, если она начнёт ломать тебя? Я молчала. Шкатулка на полке тихо заиграла свой вальс — ей показалось, что момент подходящий. — Он пишет мне, — сказала я наконец. — И от его сообщений у меня внутри теплеет. Не в метафорическом смысле. Буквально теплеет. Как будто я выпила горячего чаю. И это тепло доходит до кончиков пальцев. Мила долго смотрела на меня. Потом вздохнула. — Ладно. Чай — это серьёзно. Но обещай мне одну вещь. — Какую? — Если он предложит встретиться, ты скажешь мне. И мы вместе решим, стоит ли тебе ехать в этот город, где река течёт вверх. Потому что в таких городах обычно живут либо гении, либо сумасшедшие. А иногда — и то и другое в одном лице. Я пообещала. Но когда Мила ушла, я открыла телефон и посмотрела на нашу переписку. На его последнее сообщение. «Иногда это ещё и музыкальные инструменты, на которых стыдно играть». Что за инструмент? Скрипка? Виолончель? Флейта? Я представила его с флейтой. Потом с виолончелью. Потом — зачем-то — с арфой. Арфа не вязалась с его образом. Арфа вообще редко с кем вяжется. В девять вечера я налила себе чай — настоящий, с мятой и мёдом, — села в кресло у окна и взяла телефон. Он уже был онлайн. Василий: «Чай готов. Холодильник предупреждён. Шкатулка с нами?» Я: «Шкатулка с нами. Она всё ещё ждёт письмо. Но сегодня она согласилась сделать перерыв». Василий: «Правильно. Письма приходят, когда их не ждёшь». Я: «Это из какого-то фильма?» Василий: «Нет. Это я сам придумал. Но звучит как из фильма, согласись». Я: «Звучит как цитата, которую ставят в статус и забывают». Василий: «Ты всегда такая язвительная?» Я: «Только по чётным дням. Сегодня среда — я язвительная». Василий: «А по нечётным?» Я: «По нечётным я загадочная и молчаливая. Но это сложно проверить через переписку». Он прислал смайлик. Не тот, который плачет от смеха, а другой — задумчивый, с моноклем. Я не знала, что такой существует. Мы переписывались до полуночи. Он рассказывал о Златогорске — о реке, которая возвращает слова, о фонарях, которые вспыхивают синим, когда мимо проходит влюблённый, о тёте Рае, которая считает его реинкарнацией своего покойного мужа. Я рассказывала о Светлом Яре — о колодцах, которые шепчут желания, о туманах, которые приносят обрывки чужих снов, о Глебе Аркадьевиче, который помнит время до фуникулёра. В какой-то момент я поймала себя на том, что смеюсь вслух. Одна. В пустой квартире. С чашкой остывшего чая. Шкатулка на полке молчала. Она слушала. Когда я легла спать, туман за окном сгустился и стал почти синим — как те фонари, о которых он рассказывал. Мне показалось, что туман принёс чей-то сон. Чей — я не знала. Но сон был хороший. Тёплый. С ароматом мяты и мёда. Я закрыла глаза и подумала: интересно, у него сейчас тоже туман за окном? Или в Златогорске сегодня ясно? И ещё я подумала: интересно, он правда существует? Или я его придумала? Эта мысль была такой страшной, что я поскорее заснула, чтобы не думать её дальше.