Хроники города, где шли дожди из чужого счастья

День, когда мы поженились, и тётя Рая плакала громче всех Свадьба была маленькая. Мы не хотели пышных торжеств. Не хотели ресторанов, тамады и конкурсов с воздушными шарами. Мы хотели только самых близких, на берегу Стрежня, чтобы река текла вверх и уносила наши клятвы туда, где они никогда не забудутся. Мама Василия, разумеется, пыталась взять организацию в свои руки. — Нужен ресторан! — кричала она в трубку. — Нужны голуби! Нужен оркестр! — Мама, какие голуби? — Белые! Они символизируют мир и плодовитость! — Мама, мы не хотим голубей. И плодовитость мы тоже пока не хотим. — А что вы хотите?! — Мы хотим тихую церемонию на набережной. Только вы, папа, тётя Рая и пара друзей. Мама обиделась. Но когда мы добавили, что она может печь пироги, — смягчилась. Пироги были её суперсилой. С пирогами она чувствовала, что контролирует ситуацию. В итоге церемония прошла на набережной, ровно в том месте, где река делала особенно крутой поворот вверх. Регистраторша — женщина с уставшим лицом и начёсом — сначала удивилась, что мы хотим регистрироваться на улице, но потом привыкла. В Златогорске-на-Стрежне вообще ко многому привыкаешь. Тётя Рая была в новом фартуке — специально сшитом для свадьбы, с вышитыми розами. Мама — в том самом цветочном халате, но поверх него был надет приличный жакет. Папа сказал: «Хороший день». Три слова — неплохо. Мила приехала из Светлого Яра и всю церемонию промокала глаза платком. Глеб Аркадьевич прислал в подарок ту самую музыкальную шкатулку — «ей у вас будет хорошо». Профессор Кирсанов принёс в подарок прибор для измерения эмоционального искрения — «в хозяйстве пригодится». Мы поблагодарили, хотя не были уверены, что будем измерять. И мы стояли на берегу реки — я в простом белом платье (без шлейфа, без кринолина, «удобно и элегантно», как сказала Мила), он в тёмно-синем костюме (который мама заставила его купить, потому что «не в футболке же жениться, Вася, люди смотрят»). Регистраторша зачитала стандартный текст. Мы сказали «да». Обменялись кольцами. Поцеловались. И в этот момент река... остановилась. Буквально. Вода замерла. Течение вверх прекратилось. На секунду река Стрежень стала зеркально-гладкой — как будто затаила дыхание. — Что это? — прошептал кто-то из гостей. — Цепь замкнулась, — сказала я. — Система заработала. Река выдохнула. И потекла снова — но теперь, кажется, иначе. Как будто вековая задача была выполнена, и теперь Стрежень могла просто течь. Куда захочет. Может быть, вверх. Может быть, вниз. Может быть, кругами. Фонари на набережной вспыхнули синим — все разом. Где-то далеко, в Светлом Яре, колодцы зашептали радостную весть. А в Межгрибье, в старой бане, пар поднялся столбом и принял форму старческого лица — и лицо это улыбалось. — Ну вот и всё, — сказал Василий. — Что «всё»? — Мы замкнули цепь. Спасли два города. Поженились. Что дальше? — Дальше? — я взяла его за руку. — Дальше — жизнь. Обычная. С баяном, пирожками и холодильником. — И с ананасами? — Ананасы — только по праздникам. Тётя Рая плакала громче всех. Она стояла в своём фартуке с розами и причитала: «Женечка! Женечка бы гордился!» Мама плакала молча, уткнувшись в плечо папе. Папа не плакал, но его глаза подозрительно блестели. Мила подошла ко мне и обняла. — Ты теперь замужем, — сказала она. — Я знаю. — И у тебя есть баянист. — И у меня есть баянист. — Я же говорила, что хочу быть подружкой невесты. — Ты и была подружкой невесты. Единственной. — Тогда ладно. Я довольна. Вечером был пир. На даче в Межгрибье, под яблонями, с пирогами (пять видов), с самоваром Глеба Аркадьевича и с баяном. Василий играл «Амурские волны», а потом — новую мелодию, которую сочинил специально для этого дня. — Как называется? — спросила я. — «Вероника», — сказал он. — Просто «Вероника». И я заплакала. Впервые за этот день. Потому что это было самое лучшее название.