Хроники города, где шли дожди из чужого счастья

День, когда я дочитал книгу — Я дочитал, — сказал я, входя в комнату. Вероника подняла глаза от книги. У неё на коленях лежал томик стихов — не её, какого-то классика, — и она выглядела умиротворённой. — Что дочитал? — Книгу. Целиком. От начала до конца. Она отложила томик и села прямо. — Какую? — «Сто лет одиночества». — Ты читал её два года. — Три. Но сейчас я дочитал. И знаешь что? — Что? — Конец грустный. Но правильный. Всё встало на свои места. Вероника улыбнулась. Она понимала, что я говорю не только о книге. За последние два года я закончил не только статью. Я закончил проект по измерению эмоционального искрения (Кирсанов сказал: «Наконец-то, голубчик, я уж думал, не доживу»). Я починил микроволновку (она проработала три дня и сломалась снова, но сам факт). Я научился готовить что-то кроме ананасов из банки (теперь я умел ещё и яичницу). Я даже начал читать новую книгу — и дошёл до середины. — Ты меняешься, — сказала Вероника. — Меняюсь? — Да. Раньше ты был как фейерверк. Взрывался идеями и гас. А теперь — как костёр. Горишь ровно и долго. — Это ты меня подожгла. — Я? — Да. Ты — моя искра. Только в обратном смысле. Обычно искра поджигает, а ты — успокаиваешь. Ты — анти-искра. — Анти-искра звучит как лекарство от аллергии. — Ты — моё лекарство от аллергии. На жизнь. На рутину. На страх. Она засмеялась. Я сел рядом и взял её за руку. Пальцы сомкнулись — тёплые и прохладные одновременно. Цепь замкнулась. Снова. Она замыкалась каждый раз, когда мы касались друг друга. — Знаешь, о чём я жалею? — спросил я. — О чём? — О том, что мы встретились только сейчас. Что я не знал тебя раньше. В детстве. В юности. Когда всё было сложно и непонятно. Когда я думал, что я бракованный. Что со мной что-то не так. — Если бы мы встретились раньше, мы могли бы не узнать друг друга. — Почему? — Потому что тогда мы ещё не были собой. Ты не играл на баяне. Я не писала стихи. Мы были заготовками. Черновиками. А сейчас мы — чистовики. — Чистовики? — Да. Окончательные версии. С помарками и исправлениями, но окончательные. Я подумал. — Мне нравится. Чистовики. С помарками. — Мне тоже. Мы сидели и молчали. За окном река текла вниз — временно, наверное, но сейчас это было именно так. И в этом молчании было больше слов, чем во всех книгах, которые я не дочитал. Я посмотрел на стопку книг на подоконнике. Пруст, Гегель, «Краткая история времени», учебник по баяну, кулинарная книга. Все — недочитанные. Кроме одной. — Я подумал, — сказал я. — Может, мне не надо дочитывать всё? — Что ты имеешь в виду? — Может, некоторые книги должны оставаться недочитанными? Не из-за лени. А потому что они — как открытые вкладки. Возможности. Напоминания. Если я закрою все вкладки — останется пустота. Вероника подумала. — Знаешь, — сказала она, — я думаю, ты прав. Но не совсем. — А как? — Некоторые книги надо дочитывать. Те, которые важны. А некоторые — оставлять открытыми. Чтобы было куда возвращаться. Твой Пруст — он как маяк. Ты на него смотришь и помнишь, что всегда есть что-то незаконченное. Что жизнь — это процесс, а не результат. — Ты слишком умная для девушки, которая пишет стихи в заметках телефона. — А ты слишком мудрый для человека, который спорит с холодильником. — Мы идеальная пара. — Да. Идеально странная. Я обнял её. Книги на подоконнике, кажется, одобрительно зашуршали страницами.