До последнего рейса

Новый месяц принёс новые правила. Тэхён больше не считал дни. Они слились в один длинный, бесконечный рейс с редкими остановками на сон и еду. Он привык к запаху авиационного топлива, который въелся в волосы и кожу так глубоко, что даже после душа казалось,что он всё ещё там, на перроне, среди бетона и железа. Привык к гулу двигателей, который стал для него колыбельной, странной, шумной, но успокаивающей. Привык к тому, как закладывает уши при взлёте и как потом, на высоте десяти тысяч метров, наступает та особенная тишина, которую слышат только те, кто работает в небе. Привык к старшей Хван, а точнее к её резким командам, её вечно недовольному лицу и странной, сухой заботе, которая проявлялась только в самые критические моменты. Привык к Минсоку, проще будет сказано, к его болтливости, его неуместным шуткам на брифингах и тому, как он умел разрядить обстановку одним нелепым замечанием. Привык к своей пустой квартире на окраине Сеула, где по-прежнему было тихо, но теперь на стене висела карта мира с булавками — маленькими разноцветными точками, отмечавшими города, где он успел побывать за эти месяцы. Токио, Шанхай, Бангкок, Осака... Каждый раз, глядя на неё, он чувствовал лёгкое головокружение — смесь гордости и неверия. Он, Ким Тэхён, парень из маленького городка, летал по всему миру. И это было только начало. Привык он и к Чимину с Хосоком. Они встречались раз в неделю, в кафе у аэропорта, в китайском ресторанчике в городе, однажды гуляли по набережной до полуночи, пока Чимин не замёрз и не заставил всех идти греться в круглосуточную забегаловку. Тэхён с ними смеялся, жаловался на работу, слушал их истории и постепенно начинал верить, что в этой огромной холодной авиации можно найти не только врагов, но и друзей. Хосок был старше, спокойнее, он часто давал советы, которые Тэхён записывал в телефон, чтобы не забыть. А Чимин был тем, кто заставлял его улыбаться по-настоящему — не той профессиональной улыбкой, которой он встречал пассажиров, а настоящей, от которой теплело в груди. Но вот Чон Чонгук оставался занозой, глубокой, въевшейся под кожу, сросшейся с мышцами и нервами. Тэхён думал, что время притупит остроту. Он ошибался. Тот ледяной взгляд, тот голос, те слова о том, что он не должен был оказаться в этой раздевалке, — всё это въелось в подкорку, всплывало в самые неожиданные моменты. Когда он завязывал галстук по утрам, смотря в зеркало, ему казалось, что позади стоит высокая тёмная фигура и наблюдает. Когда проходил мимо пилотской раздевалки, сердце на секунду замирало, ожидая, что дверь распахнётся и оттуда выйдет он. Когда видел в небе самолёт «Скайвелии» — белый фюзеляж с синей полосой вдоль бортов, — внутри поднималась волна глухой, беспомощной злости. Он не ждал новой встречи. Он боялся её. Потому что знал: если они столкнутся снова, он либо проглотит очередную порцию унижения, либо сделает что-то, о чём пожалеет. Он прокручивал в голове сценарии: что бы он сказал, как бы он выглядел, как бы он не отвёл взгляд. Но когда наступала ночь и он оставался один, глядя на пляшущие за окном огни города, он понимал: всё, что он придумал, рухнет в тот момент, когда Чон Чонгук посмотрит на него своими глазами. Потому что с ним невозможно было быть готовым. Он был как шторм — такой же непредсказуемый, разрушительный, сметающий всё на своём пути.

***

Сегодня был вторник, на часах же 06:15. Тэхён стоял в зоне брифинга, слушал привычную утреннюю сводку, перебирал в голове чек-лист предстоящего рейса. Рейс 612 — Сеул — Осака, вылет в 8:40, время в полёте — два часа десять минут. Обратный рейс — 613, Осака — Сеул, вылет в 14:00. Экипаж работал по обороту: туда и обратно, один день, без ночёвки. Командир Пак — мужчина лет пятидесяти с усталым лицом и вечно полуприкрытыми глазами, который, казалось, мог заснуть стоя, но при этом держал в голове все метеосводки за последнюю неделю. Старшая Хван — собранная, как боевая единица, с планшетом в руках и вечно недовольным выражением лица, которое пугало стажёров больше, чем любые инструкции. Четыре стажёра, включая Тэхёна, и одна практикантка из академии, которую прикрепили к ним на неделю — юная девушка с огромными глазами, которая тряслась при каждом слове Хван. Кажется, её звали Сулу. Солнце только начинало подниматься, заливая комнату бледным золотистым светом, который просачивался сквозь жалюзи и рисовал на полу длинные, наклонные полосы. Пахло кофе, бумагой и усталостью, а Тэхён уже давно не различал этих запахов по отдельности, они слились в один общий, авиационный, который сопровождал его каждый день. Кто-то пил кофе из пластиковых стаканчиков, кто-то зевал в кулак, кто-то тихо переговаривался в углу — обычное утро. Тэхён почти провалился в полудрёму, когда командир Пак поднял голову от планшета и произнёс: — Сегодня у нас особенный пассажир. В его голосе появилась та лёгкая напряжённость, которая всегда означала одно: кто-то важный летит на борту. Тэхён внутренне собрался, отогнал остатки сна, выпрямил спину. Он чувствовал, как по залу пробежало невидимое электричество: все насторожились, замерли, ожидая продолжения. — Из штаба «Скайвелии» летит инспектор отдела качества. Будут проверять совместные рейсы. Так что без глупостей, — командир Пак обвёл взглядом стажёров, задержавшись на каждом на секунду дольше обычного. — Особенно вы. У них строгие критерии, они смотрят всё: осанку, улыбку, как вы держите поднос, как разговариваете с пассажирами, как поправляете форму, когда никто не видит. Одна ошибка — и личное дело украшается пометкой, которая может стоить перевода. Кто-то застонал, кто-то начал лихорадочно поправлять галстук. Тэхён чувствовал, как в груди заворочалось знакомое напряжение. Инспектор из «Скайвелии» — это серьёзно. Но он был готов, в целом, он всегда был готов. За эти месяцы он не получил ни одного выговора, ни одной серьёзной жалобы. Хван хвалила его осторожно, но регулярно. Он делал свою работу хорошо. — И ещё, — командир Пак сделал паузу, и эта пауза затянулась на несколько секунд дольше обычного. Он понизил голос, будто то, что он собирался сказать, не предназначалось для чужих ушей. — Инспектор — капитан Чон Чонгук. Мир рухнул, улыбка исчезла. Тэхён перестал дышать. Он не слышал, как кто-то ахнул, как Минсок рядом выругался шёпотом, как практикантка побледнела так, что стала цвета бумаги. Он слышал только одно — стук собственного сердца. Оно колотилось где-то в горле, панически, гулко, заглушая всё остальное. Чон Чонгук. Который обещал вышвырнуть, если увидит снова. И он летит с ними туда и обратно на одном самолёте. Четыре часа в замкнутом пространстве. Четыре часа, когда Тэхёну придётся улыбаться, разносить напитки и чувствовать на себе тот холодный, уничтожающий взгляд. — Тэхён? — голос Хван прорвался сквозь шум. Она стояла рядом, смотрела на него строго, выжидающе. — Ты меня слышишь? Он заставил себя сделать вдох. Воздух застревал в лёгких, пахло бумагой и кофе — и этот запах, такой привычный, вдруг стал чужим. Тэхён заставил себя смотреть в глаза Хван, не отводить взгляд. Лицо не должно было ничего выдать. — Да, — ответил он. Голос предательски дрогнул. — Всё в порядке. Хван посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Она знала о том инциденте в раздевалке, знала, что Чонгук обещал его убрать, знала, что у Тэхёна внутри всё переворачивается от одного этого имени. Но она ничего не сказала, только кивнула: — Работаем. Без глупостей.

***

Брифинг закончился. Тэхён вышел в коридор. Ноги несли его почти автоматически, но внутри всё дрожало — мелкая, противная дрожь, которую невозможно контролировать, которая поднималась откуда-то из глубины позвоночника и расходилась по всему телу. Он прислонился к стене, закрыл глаза. Пытался дышать ровно, но воздух застревал в лёгких, как будто в горле стоял комок. «Чон Чонгук. Инспектор. Он будет смотреть на каждое моё движение. Он ищет, к чему придраться. Он ждёт, чтобы я ошибся. Надеюсь, всё же он не помнит тот день в раздевалке, не помнит моё лицо, моё имя, мою улыбку». — Ты как? — к нему подскочил Минсок. Лицо у него было испуганное, но скорее любопытное, чем сочувствующее. — Ты слышал? Тот самый Чон Чонгук… — Слышал, — перебил Тэхён резче, чем хотел. Он открыл глаза, посмотрел на Минсока. Тот отшатнулся. — Иди работай. Трап через двадцать минут. Минсок обиженно поджал губы, хотел что-то сказать, но передумал. Развернулся и ушёл, оставив Тэхёна одного в пустом коридоре. Тэхён посмотрел на своё отражение в стеклянной двери. Бледное лицо, тёмные круги под глазами — он не высыпался уже неделю, но старался этого не показывать. Платиновые волосы падали на лоб мягкими прядями, он не успел их уложить сегодня утром. Форма сидела идеально, ведь он проверил трижды перед выходом из дома, каждую пуговицу, каждый шов. Он выглядел спокойным и собранным. Выглядел так, будто ничего не случилось и ничего не должно случиться. Оставалось сделать так, чтобы это было правдой. В раздевалке он сел на скамейку, уставился в пол. Руки продолжали дрожать. Посмотрел на ладони — на них ещё не было мозолей, но кожа стала грубее. Он видел маленькие полумесяцы от ногтей — он сжимал кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу. «Ты не тот стажёр из раздевалки. Ты изменился. Ты работал. Ты стал лучше. Ты не должен бояться его. Ты должен показать ему, что ты не боишься, чёрт возьми». Но он боялся. Он боялся, что снова увидит тот холодный взгляд, услышит тот ледяной голос, почувствует себя пустым местом. Он боялся, что Чон Чонгук снова заставит его почувствовать себя никем.

***

Перрон встретил его холодным утренним ветром. Небо было серым, низким, затянутым облаками, которые обещали дождь к вечеру. Самолёт стоял у трапа — A321, среднемагистральный, чистый, с ещё не стёршимися следами вчерашней уборки. Тэхён прошёл в салон, проверил свои зоны — ряды D и E, аварийные выходы, количество подушек и пледов. Всё было на месте, всё работало. Он сел в кресло у иллюминатора, закрыл глаза. Последние минуты перед посадкой пассажиров — единственные минуты тишины, которые будут сегодня. За окном было видно, как заправщики снуют по перрону, как тягачи тащат багажные тележки, как далеко, на взлётной полосе, другой самолёт разгоняется и отрывается от земли, взмывая в серое небо. «Ты справишься. Ты готовился к этому. Ты знал, что это может случиться».

***

Посадка началась в 8:10. Тэхён встал у входа в салон. Спина прямая, руки сложены перед собой, улыбка — та самая, идеальная, которую он тренировал в академии часами, стоя перед зеркалом, пока не начинало сводить скулы. Первые пассажиры потекли мимо: молодой парень с рюкзаком, который смотрел в телефон и чуть не врезался в дверной косяк, женщина с ребёнком, который плакал и тянул руки к матери, бизнесмен с кожаным портфелем, который уже разговаривал по телефону на повышенных тонах. Тэхён приветствовал каждого, показывал места, помогал убрать багаж на верхнюю полку. Всё как обычно. Ничего особенного. Он почти успокоился. Почти поверил, что сможет пройти этот рейс, не встретившись с Чонгуком взглядом. Что капитан, может быть, опоздает или перенесёт полёт на другой день. Что судьба смилостивится над ним сегодня. Но потом в дверях показалась знакомая фигура. Тэхён заметил его не сразу: сначала чёрное пальто, потом тёмный свитер, потом лицо. Чон Чонгук шёл по трапу медленно, небрежно, как человек, у которого нет никаких причин торопиться. Без формы он выглядел почти нормально, обычный пассажир, который летит по делам. Но Тэхён узнал его сразу: по походке, по тому, как он нёс плечи, расправленные и напряжённые, как у человека, который всегда готов к бою. По тому, как смотрел вперёд, не замечая никого вокруг, будто мир существовал только для него. Сердце Тэхёна ухнуло куда-то вниз, в самую глубину, и замерло там холодным, тяжёлым комком. Он чувствовал, как его руки начинают дрожать. — Доброе утро, добро пожаловать на борт, — произнёс Тэхён. Голос не дрогнул. Ни одной ноты страха. Улыбка застыла на месте, хотя внутри всё кричало и рвалось наружу. Чонгук остановился. Медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на Тэхёна, и мир сузился до точки в центре его тёмных, холодных глаз. Чонгук изучал его, как изучают незнакомый предмет, пытаясь понять, представляет ли он угрозу. Взгляд скользнул по платиновым волосам, по скулам, по застывшей улыбке, задержался на значке, на галстуке. Вернулся к глазам. В его взгляде не было узнавания поначалу — только холодное, профессиональное сканирование. Тэхён надеялся, что Чонгук не вспомнит, что тот день в раздевалке был для капитана настолько незначительным, что он уже стёр его из памяти. Потом по лицу Чонгука пробежала тень, лёгкая, почти незаметная. Уголки губ дёрнулись — он узнал. И сразу за этим своего рода насмешка, такая же холодная, как и месяц назад. — Ты, — сказал Чонгук. Голос тихий, почти ласковый, и от этой ласковости становилось только хуже. В этом слове было всё: презрение, усталость от того, что он снова видит это лицо, и лёгкое раздражение. — Доброе утро, капитан, — повторил Тэхён, не давая дрожи прорваться в голос. — Желаю приятного полёта. Чонгук наклонил голову, рассматривая его, как рассматривают насекомое, которое случайно попало на стол. Сделал шаг вперёд, сокращая расстояние, слишком близко для обычного разговора. Теперь они стояли так близко, что Тэхён чувствовал запах его одеколона: резкий, дорогой, холодный. — Ты запомнил меня, — сказал Чонгук. Это был не вопрос. — Конечно, сэр, — ответил Тэхён, чувствуя, как под ложечкой затягивается тугой узел. — Я запоминаю всех пассажиров, которых обслуживаю. — Ты ещё не обслуживал меня. Лишь ошибся дверью, ведь так? — Мужчина хмыкнул, оценивая всю ситуацию, не скрывая своей издевательской улыбки. — Простите, сэр, я не знал, что это пилотская зона. Как я уже говорил в прошлый раз, это больше не повторится. — Уже повторилось, — Чонгук сделал ещё полшага вперёд, загораживая собой проход. Позади него кто-то из пассажиров закашлялся, но капитан, казалось, не замечал никого, кроме Тэхёна. — Ты снова на моём пути. Тэхён чувствовал, как кровь приливает к лицу, не от стыда, от злости. Но он удержал улыбку, а она трещала по швам, но держалась. — Я работаю здесь, сэр, — сказал Тэхён ровно. — А вы — пассажир на моём рейсе. Я буду делать свою работу, независимо от того, на чьём пути окажусь. Чонгук замер. На его лице промелькнуло что-то....удивление? Злость? Тэхён не мог разобрать. — Посмотрим, как ты будешь делать свою работу, — тихо сказал Чонгук и прошёл в салон. Тэхён выдохнул. Воздух ворвался в лёгкие, горячий и горький. Он не заметил, что задерживал дыхание. Рядом стоял Минсок и смотрел на него круглыми, как блюдца, глазами. — Ты что, только что спорил с капитаном Чоном? — прошептал Минсок. — Я ответил на вопрос, — поправил Тэхён, хотя голос дрогнул. — Это не спор. Это факты. Минсок хотел что-то добавить, но, видимо, передумал и отошёл.

***

Посадка закончилась через десять минут. Двери закрылись с характерным шипением гидравлики. Командир Пак объявил о взлёте — голос его звучал ровно, без эмоций. Тэхён прошёл в свою зону — экономический класс, ряды с 14 по 28 — и начал внутреннюю подготовку к раздаче. Он знал, где сидит Чонгук. Ещё на посадке заметил — ряд 17, место у окна. Капитан развернул ноутбук, надел наушники и делал вид, что работает, но Тэхён чувствовал: Чонгук следит, когда парень оказывался в поле его зрения, холодный взгляд упирался в спину, в затылок, в профиль. Взлёт прошёл штатно: рёв двигателей, вибрация, нарастающая до предела, потом резкий толчок, когда колёса отрываются от бетона, и ощущение невесомости, которое Тэхён любил больше всего в этой профессии. Самолёт набирал высоту, за окном облака становились всё ближе, а земля уходила вниз, превращаясь в карту с крошечными городами и реками. Тэхён смотрел на это, и на мгновение ему стало легче, как будто вместе с землёй он оставлял внизу Чон Чонгука и все его слова. Но потом сигнал отключения ремней безопасности прозвенел, и началась обычная работа. Тэхён катил тележку между рядами, разливал напитки, улыбался пассажирам, отвечал на вопросы, поправлял подголовники. Он старался не думать о 17 ряде, старался не чувствовать на себе тот тяжёлый взгляд, старался убедить себя, что это просто ещё один рейс, ещё один пассажир, ещё один день. Но когда тележка остановилась у ряда 17, он не мог этого игнорировать. Чонгук поднял голову от ноутбука. Медленно, демонстративно. Снял наушники, положил их на колени,а после посмотрел на Тэхёна. — Что-нибудь будете, сэр? — спросил он. Голос ровный, почти безразличный. — Кофе, — сказал Чонгук. — Чёрный, чтобы горячий, а не тёплый. Тэхён кивнул. Потянулся за кофейником, который стоял на самом краю тележки, наверное, кто-то из стажёров поставил его неаккуратно, и теперь он был неустойчив. Тэхён заметил это в последнюю секунду, но было поздно — пальцы скользнули по гладкой поверхности. Самолёт тряхнуло в этот самый момент. Лёгкий толчок, смена воздушного потока, ничего серьёзного. Такое бывает постоянно, экипаж даже не объявляет об этом. Но Тэхён в этот момент стоял на полусогнутых, тянулся за кофейником, и толчок пришёлся на ту долю секунды, когда его равновесие было самым уязвимым. Он пошатнулся, схватился за край тележки, чтобы не упасть, но кофейник уже выскользнул из его рук. Горячий, чёрный кофе хлынул через край, заливая поднос, край тележки, край кресла. И Чон Чонгука. Тёмная жидкость плеснула на его свитер: на грудь, на рукав, на брюки. На белую рубашку, видневшуюся из-под ворота. Ткань мгновенно потемнела, пропитавшись влагой, и Тэхён видел, как коричневые разводы расползаются по светлой ткани, как капли падают на закрытый ноутбук, как кофе стекает по ткани и капает на сиденье. Тэхён замер. Мир вокруг перестал существовать. Он слышал только, как где-то вдалеке ахнула пассажирка, как кто-то зашипел, как Минсок выругался шёпотом. Всё это было где-то очень далеко. А здесь, в этой точке пространства, были только он и Чон Чонгук. Чонгук не двигался. Он сидел в кресле, весь в кофе, и смотрел на Тэхёна. В его глазах не было ярости, не было крика. Там было всё: злость, обида, унижение. Всё вместе, в одном взгляде. — Ты, — тихо сказал Чонгук. Одно слово. Оно повисло в воздухе, как нож над головой. — Сэр, я… — начал Тэхён, но слова застряли в горле. Он не мог дышать, не мог двигаться, не мог думать. — Ты, — повторил Чонгук. Теперь в его голосе появилось что-то гораздо хуже. Тихая, ледяная злость, от которой хотелось провалиться сквозь пол. — Ты только что облил меня кофе, на моём рабочем рейсе. — Сэр, самолёт тряхнуло, я не удержал… — Молчи, — перебил Чонгук. Голос его стал громче. — Ты стажёр. Твоя работа — не ронять вещи. Твоя работа — не обливать пассажиров, особенно инспекторов. Особенно — меня. Тэхён смотрел на кофейник, валяющийся на тележке, на лужу кофе, растекающуюся по подносу, на коричневые капли на Чонгуке. Внутри всё оборвалось, рухнуло, разлетелось на мелкие осколки. — Сэр, я сейчас принесу салфетки, полотенца, я всё уберу… — Ты уже всё убрал, — сказал Чонгук. — Ты убрал свой шанс когда-либо работать в «Скайвелии». Он медленно поднялся с кресла. Кофе капал с его свитера на сиденье, на пол. Тэхён смотрел на эти капли и не мог оторвать взгляд. Чонгук стоял теперь над ним, возвышаясь, и смотрел сверху вниз. Разница в росте казалась огромной. Тэхён чувствовал себя маленьким, ничтожным, беспомощным. — Ты даже не можешь нормально извиниться, — сказал Чонгук. — Стоишь и хлопаешь глазами, как рыба на суше. — Простите, — выдавил Тэхён. Голос дрогнул, сорвался, стал почти шёпотом. — Простите, я не хотел. — Не хотел, — передразнил Чонгук. Его губы скривились в усмешке. — Красиво улыбаться ты умеешь. Кофе носить — нет. Может, тебе пойти в модельеры? Или в актёры? Там твоя улыбка пригодится. А в авиации делают другую работу. В салоне стало совсем тихо. Тэхён не мог даже пошевелиться. Все смотрели на него. — Я… — начал он. — Молчи, — отрезал Чонгук. Он отряхнул свитер, но уже бесполезно, кофе уже впитался. — Молчи и делай свою работу. Если ты вообще на неё способен. Он сел обратно в кресло и отвернулся к ноутбуку. Разговор был окончен. Тэхён стоял посреди прохода с пустыми руками. Кофейник валялся на тележке, кофе тёк на пол, пассажиры смотрели, кто-то шептался. Минсок застыл в конце прохода, практикантка прикрыла рот рукой, глаза у неё были огромные и испуганные. — Убери это, — раздался из-за спины голос Хван. Она появилась из ниоткуда, как всегда, когда была нужна. — Живо, и без истерик. Тэхён кивнул. Руками, которые тряслись так, что он не мог их контролировать, он поставил кофейник на место, достал салфетки, начал вытирать лужу. Пальцы не слушались. Салфетки рвались, кофе размазывался, а не впитывался. Он чувствовал, как слёзы подступают к глазам, но заставил себя не плакать. Не здесь. Тем более не перед ним. — Я сама, — сказала Хван, отстраняя его. — Иди в сервисную. Приведи себя в порядок. Сейчас же. Тэхён хотел возразить, но не смог. Он просто развернулся и пошёл в хвост самолёта, прикрываясь шторкой сервисной зоны. Там, за шторкой, он опустился на колени. И больше не мог сдерживаться.

***

Он не плакал громко. Он вообще не издавал звуков, но слёзы текли по щекам, горячие, солёные, казалось, что они бесконечные. Он сидел на коленях, прислонившись боком к стене, и смотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали, крупная, неконтролируемая дрожь, которая не проходила. На ладонях остались следы от ногтей — он сжимал кулаки так сильно, что поранил кожу. Но боли не чувствовал. «Ты убрал свой шанс когда-либо работать в «Скайвелии». Слова Чонгука врезались в память, как раскалённое клеймо. Тэхён закрыл глаза и увидел лицо капитана: холодное, презрительное, с этими тёмными глазами, в которых не было ни капли сочувствия. «Ты даже не можешь нормально извиниться». Он извинился, он ведь сказал «простите». Но это было не то, этого было недостаточно. Никогда не будет достаточно для такого человека. «Красиво улыбаться ты умеешь. Кофе носить — нет». Тэхён сжал кулаки, ударил ими по полу. От удара по пальцам прошла тупая боль, но он даже не обратил на неё внимания. Внутри было слишком много боли, чтобы чувствовать что-то ещё. Он сидел в сервисной зоне, сжимая кулаки, и думал о том, как всё пошло не так. Он хотел доказать, что он не просто стажёр, что он достоин большего, что он заслуживает «Скайвелию». А вместо этого он облил кофе человека, который решает, кто туда попадёт. Дверь шторки отодвинулась. Вошла Хван. Она стояла над ним, смотрела сверху вниз. В её глазах не было жалости — только требовательность. Впрочем, как всегда. — Вставай, — сказала она. — Я не могу, — прошептал Тэхён, не поднимая головы. — Можешь. Ты стажёр «Астралиса». У тебя ещё два часа полёта. Пассажиры ждут обслуживания. У тебя нет права валяться на коленях. Тэхён поднял голову. Глаза его были красными, мокрыми, но он перестал плакать. Слёзы просто закончились. — Он унизил меня, — сказал он. — При всех. Он сказал, что я не умею ничего, кроме как улыбаться. Он сказал, что я не должен работать в авиации. — И ты ему поверил? — спросила Хван. Тэхён молчал. — Я не слышу ответа, — настаивала она. — Я… не знаю, — тихо сказал он. — Может быть. Хван присела рядом с ним. Это было так неожиданно, что Тэхён перестал дышать. — Послушай меня, — сказала она тихо. — Я работаю здесь пятнадцать лет. Я видела таких, как он — высокомерных, властных, уверенных в своей безнаказанности. И я видела таких, как ты — молодых, испуганных, которые ошибаются в первый раз. И знаешь, что я скажу? Тэхён молчал. — Он не определяет твою судьбу. Только ты сам. Он может написать рапорт, может наговорить гадостей, может смотреть на тебя как на мусор. Но если ты позволишь ему решать, кем тебе быть — он выиграет. А ты этого хочешь? — Нет, — прошептал Тэхён. — Тогда вставай. Приведи себя в порядок. Иди и делай свою работу. Докажи ему, что ты не просто улыбка. Докажи себе, что ты чего-то стоишь. Тэхён посмотрел на неё долгим взглядом. В груди всё ещё болело, но к боли примешивалось что-то ещё — злость. Не на Чонгука, нет. На себя, на то, что позволил ему так на себя смотреть. Он встал, ноги дрожали, но держали. Он вытер лицо рукавом — слёз уже не было, только влажные дорожки на щеках. — У меня на галстуке пятна, — сказал он. — У тебя есть запасной в раздевалке, — ответила Хван. — После полёта. А сейчас закатай рукава так, чтобы не было видно. И работай. Тэхён кивнул. Поправил галстук, хотя пятна никуда не делись. Провёл ладонями по волосам, убрал их со лба. — Я готов, — сказал он. — Тогда иди. Остаток полёта он работал как робот. Разносил напитки, убирал подносы, улыбался. Пассажиры не замечали разницы. Они видели того же красивого стюарда с платиновыми волосами и идеальной улыбкой. Но Тэхён чувствовал себя пустым. Он не смотрел в сторону 17 ряда. Не подходил к нему, отправлял Минсока, если что-то нужно было пассажирам в той зоне. Он знал, что Чонгук смотрит на него, чувствовал этот взгляд на спине, тяжёлый, осуждающий. Но он не поднимал головы. Чонгук больше ничего не заказывал. Тэхён даже не знал, что он там делает — работает, спит, просто смотрит. Посадка в Осаке. Пассажиры потянулись к выходу. Тэхён стоял у двери, прощался, желал хорошего дня. Голос звучал ровно, автоматически. Улыбка держалась на лице, хотя внутри всё кричало. Чонгук вышел одним из последних. Он остановился на пороге. Свитер всё ещё был мокрым, а рубашка — в коричневых разводах. Он смотрел на Тэхёна, будто видел его в первый раз, и находил отвратительным. — Ты даже не извинился нормально, — сказал он. — Ты просто стоял и смотрел, как я обтекаю. — Я извинился, — тихо ответил Тэхён. — Я сказал «простите». — Этого мало. Он развернулся и ушёл.

***

Четыре часа в Осаке прошли как в тумане. Экипаж разместили в комнате отдыха при терминале — маленькой, с жёсткими диванами и пластиковыми столами. Кто-то спал, кто-то пил кофе, кто-то листал телефон. Тэхён сидел в углу на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку на противоположной стене. Он не мог заставить себя ни встать, ни поесть, ни даже просто моргнуть. Глаза болели от напряжения, но он не чувствовал этого. Минсок принёс ему рис и курицу из кафетерия — поставил рядом на столик, сказал что-то успокаивающее. Тэхён не слышал его слов, но кивнул. Посмотрел на еду перед ним, от которой поднимался пар, пахло соевым соусом и жареным луком — запах, который обычно вызывал аппетит. Сейчас он вызывал тошноту. — Ты должен поесть, — сказал Минсок, садясь рядом. — Обратный рейс четыре часа. Если ты упадёшь в обморок, будет ещё хуже. — Я не упаду, — ответил Тэхён. Голос звучал глухо, безжизненно. — Ты выглядишь так, будто упадёшь. Тэхён посмотрел на еду. Взял палочки, заставил себя поднести кусок ко рту, прожевать, проглотить. Еда была безвкусной, но в горло прошла. Он съел несколько кусочков, потом отодвинул тарелку. — Он напишет рапорт, — сказал он тихо. — На всех. — Не напишет, — отмахнулся Минсок, хотя в голосе его слышалась неуверенность. — Ему лень. И потом, он же инспектор. Если он напишет рапорт на каждого стажёра, который пролил кофе, у него не останется времени на полёты. — И он меня ненавидит. — Почему он должен тебя ненавидеть? Вы даже не знакомы. Тэхён хотел рассказать про раздевалку. Про то, как Чонгук смотрел на него, про обещание вышвырнуть. Но слова застряли в горле. Слишком личное, слишком унизительное. И потом — Минсок всё равно не поймёт. — Он просто не любит стажёров, — сказал он вместо этого. — И я ему не понравился. — Ну и чёрт с ним, — сказал Минсок. — Ты не должен ему нравиться. Ты должен делать свою работу. Тэхён посмотрел на Минсока. В глазах его не было обычной легкомысленности, была какая-то неуклюжая попытка поддержать. И Тэхён почувствовал благодарность. Маленькую, тёплую, которая пробилась сквозь холод, заполнивший его изнутри. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, — ответил Минсок и похлопал его по плечу.

***

В 13:30 началась посадка на обратный рейс. Тэхён стоял у входа. Спина прямая, улыбка на месте — та самая, идеальная, которую он тренировал часами. Он чувствовал, как внутри всё дрожит, но не позволял этому проявиться снаружи. Чонгук вошёл одним из первых. Он переоделся — вместо залитого кофе свитера на нём была чёрная футболка, облегающая, дорогая, подчёркивающая плечи и руки. Волосы были зачёсаны назад, лицо — непроницаемое. Он выглядел так, будто ничего не случилось. Будто утренний инцидент был просто досадной случайностью, о которой он уже забыл. Тэхён знал, что это не так. Чонгук прошёл мимо, даже не взглянув на него. Как будто Тэхён был пустым местом. Тэхён выдохнул — смесь облегчения и боли. Игнорирование было хуже, чем злость. Злость означала, что он существует. Игнорирование означало, что он ничего не значит. Взлёт. Набор высоты. Сигнал отключения ремней. Раздача. Тэхён катил тележку между рядами. Каждое движение давалось с трудом: ноги гудели, спина болела, голова кружилась. Но он делал свою работу, механически, как заводная кукла. Снова ряд 17. Чонгук сидел, скрестив руки на груди. Смотрел в окно. Когда тележка остановилась рядом, он медленно повернул голову. — Что-нибудь будете, сэр? — спросил Тэхён. — Нет. Чонгук отвернулся к окну. Тэхён покатил тележку дальше, руки, на удивление, не дрожали. Остаток полёта прошёл в тишине. Чонгук не заказывал ничего. Не смотрел в сторону Тэхёна. Сидел и смотрел в окно — на облака, на небо. Тэхён знал: это не забвение. Это наказание. Хуже крика и хуже злости. Полное игнорирование — как будто Тэхён не существует. Посадка в Сеуле. Пассажиры потянулись к выходу. Тэхён стоял у двери, прощался — улыбался, желал хорошего дня, помогал с багажом. Всё как обычно. Чонгук вышел последним. Он остановился на пороге. Посмотрел на Тэхёна — впервые за весь обратный рейс. В его глазах не было злости, не было презрения. — Запомни моё лицо, — сказал Чонгук тихо. — Потому что если я ещё раз тебя увижу, я сделаю так, что ты больше никогда не сможешь работать в авиации. Он не ждал ответа. Просто развернулся и ушёл вниз по трапу. Тэхён смотрел ему вслед, пока чёрная фигура не скрылась в здании терминала. Потом он сел прямо на пол, у двери, и закрыл лицо руками. Не плакал. Слёз больше не было. Внутри была пустота — такая же холодная, как взгляд Чонгука.

***

В раздевалке, после смены, Тэхён долго смотрел на себя в зеркало. Платиновые волосы слиплись от пота, под глазами — тени, в которых можно было утонуть. На галстуке — коричневое пятно от кофе. Он снял форму, повесил на плечики, переоделся в джинсы и свитер. Достал телефон, открыл заметки и нашёл старые записи. Написал новую: «День пятьдесят седьмой. Я облил его кофе. Не специально, но он никогда не поверит. Он сказал, что напишет рапорт, и что, если ещё раз увидит меня, убьёт мою карьеру». Он убрал телефон, взял куртку и вышел из раздевалки, не оглядываясь. Ветер на улице был холодным, резким, почти зимним. Тэхён подставил ему лицо, позволил бить по щекам, по глазам. Пусть сдувает этот день, пусть сдувает Чон Чонгука, его холодные глаза, его пустые слова. Не сдуло. В автобусе он сидел у окна, смотрел на огни города. Он не знал, что будет завтра, не знал, дойдёт ли рапорт до начальства. Не знал, останется ли он в «Астралис», не знал, сможет ли он снова улыбаться так, как раньше. Знал только одно: он ненавидит Чон Чонгука. Так, как можно ненавидеть только того, кто разрушил твою мечту. Даже если она разбилась по твоей собственной глупости. Автобус свернул на трассу. Огни стали реже, город остался позади. Тэхён закрыл глаза и откинулся на спинку сиденья. Впереди была ночь. А завтра — новый день.