In Another World (Old Man Devastation Tour)

Пол Маккартни: После Wings, до того, что дальше Melody Maker, декабрь 1979 Интервью: Анджелика Бриджес Я встречаюсь с Полом Маккартни в вестибюле лондонского отеля во вторник днём. Он опаздывает, бодр и весел по поводу своего опоздания и приходит с чашкой чая, которую принёс откуда-то ещё. На нём тёмное шерстяное пальто поверх мягкой шёлковой рубашки, джинсы, потёртые ботинки. Без свиты, без помощника. Он входит в дверь так, будто точно знает, куда идёт, и уже здесь бывал. Он садится, одобрительно оглядывается и говорит: «Мне нравится это место. Мы останавливались здесь однажды. Или где-то похожем. Линда точно знает». Он не уточняет детали. Я брала у него интервью в последний раз в 1975 году, в другом отеле, в другом городе, на пике работы Wings, когда всё вокруг него было ярким и блестящим. Тогда он был обаятелен (он всегда обаятелен), но в этом было что-то лихорадочное — словно человек, который изображает расслабленность, а не переживает её. Теперь ему тридцать семь. Знаменитая улыбка всё ещё при нём, но появляется она иначе — менее автоматически, более обдуманно, будто он решил её подарить, а не просто выдать по заказу. Он ставит чай на столик между нами, откидывается, кладёт ногу на ногу и смотрит на меня с тем внимательным, слегка насмешливым выражением человека, который дал много интервью и решил, на этот раз, получать от него удовольствие. Мы начинаем. Тур закончился осенью. Что Вы чувствуете сейчас, когда прошло время? Хорошо, да. Очень хорошо, на самом деле. Забавно, знаешь, когда ты внутри всего этого, ты не видишь картины целиком. Ты просто… ты в автобусе, ты на сцене, ты в отеле, и всё сливается в одно. А потом ты возвращаешься домой, садишься на своей кухне и думаешь: «Так, это случилось». И это было хорошо. Это было по-настоящему — хорошо. Линда и дети были с Вами почти всё время? Всё время, да. По-другому я теперь не умею. Пробовал — не получается. Некоторые умеют разделять: вот моя работа, а вот моя личная жизнь, и никогда они не пересекаются. Я не так устроен. Мне нужно, чтобы они были рядом. Линда особенно. Она держит меня… она держит меня в правильном направлении. Скажем так. Дети в туристическом автобусе. Должно быть, это хаос. (смеётся) Организованный хаос. Линда в этом очень хороша. Я хуже. Я, скорее, хаотическая часть этого уравнения. Но да, Стелла бегала по коридорам каждой арены, где мы играли, и я подумал: «она запомнит это». Что бы ни случилось дальше, она запомнит, как в восемь лет носилась по немецкой арене в половине двенадцатого ночи. Хорошее ли это воспитание или нет — пусть кто-то другой решает. Wings затихли после тура. Что дальше? Хороший вопрос. Я и сам его себе задаю, если честно. Иногда, думаю, нужно дать вещам отлежаться. Ты заканчиваешь одно и думаешь: «Так, что дальше?», а на самом деле ответ иногда — «пока ничего». Что некомфортно для меня. Я не природный «пока ничего» человек. Но я примеряю это на себя. Посмотрим, как сядет. Вы проводили время в Шотландии. Да. Да, у нас там ферма, и отличное для этого место. Для «пока ничего». На ферме всегда есть чем заняться, так что ты никогда не делаешь ничего, но это другое «что-то». Более физическое. Меньше — (машет рукой) — меньше всего этого. Вы также активно занимаетесь бизнесом. Ходят слухи о приобретении каталогов через MPL. Где Вы это слышали? Индустриальные разговоры. Всегда есть индустриальные разговоры. Слушайте. Я скажу так. Есть артисты, которых я люблю. Артисты, которые много значили для меня, когда я только начинал, которые сформировали — которые сформировали всё, правда. И я думаю, важно, кто заботится об этой музыке. Я думаю, важно, чтобы кто-то заботился о ней правильно. Дальше я не буду много говорить, потому что ничего ещё не завершено, и я не хочу… Вы знаете, как бывает. Ты что-то говоришь, и это становится историей, и у всех появляется мнение, ещё до того, как ты… да. Спросите меня через полгода. Справедливо. Можно спросить Вас о другом, что сейчас обсуждают? О, ну вот, началось. Нет-нет, всё нормально, спрашивайте. Ходят слухи, что Джону Леннону поступило предложение о туре. Я не слышал об этом. В индустрии поговаривают, что кто-то всерьёз пытается уговорить Джона поехать в тур. Хм… я имею в виду. Я не… смотрите, люди всегда… всегда кто-то пытается заставить Джона что-то сделать. Это не новость. Так было с 1970 года. Всегда находится кто-то с гениальной идеей о том, чем Джону стоит заниматься. Джон очень хорошо умеет их игнорировать. Вы не думаете, что в этом что-то есть от правды? Честно? Нет. Я не думаю, что Джон… смотрите, Джон не выпускал музыку годами. Он был очень доволен, занимаясь своими делами, что… хорошо для него, правда. Но тур? Для тура нужен материал. Нужно… нужно желание. А я просто не думаю, что у Джона есть это желание сейчас. Я не думаю, что он… я не думаю, что в нём есть на это силы, в данный момент. Без обид Джону. Интересная формулировка. Я просто имею в виду практически. Логистически. Нельзя отправиться в тур на одной доброй воле. Нужны песни. А Джон… Джон был очень сосредоточен на других вещах. Что отлично. Хорошо для него. Также есть предположение, что это может быть не сольный тур. Я не слышал об этом. Не слышали. Нет. Это что-то меняет? Слушайте, вот в чём дело между мной и Джоном. И я скажу это, потому что люди всегда хотят, чтобы я что-то сказал о нас с Джоном, и я могу просто… вот в чём дело. Я открыт к работе. Я всегда был открыт. Сыграть с Джоном снова, сделать что-то вместе, я думаю, это могло бы быть… я думаю, музыкально это могло бы быть нечто невероятное, потому что что бы ни происходило между нами, музыка всегда была… музыка всегда была правильной. В этом никогда не было проблемы. Так в чём была проблема? Время никогда не подходит. Для нас. Знаете, я готов, а он нет, или он в том месте, где, может, открыт для чего-то, а я занят чем-то другим. Мы никогда не… мы никогда не оказывались в одном месте в одно время. Эмоционально. А сейчас? Сейчас я чиню крышу в Шотландии. Спросите Джона.

***

Джон К утру пятницы Джон прочитал интервью четыре раза, что было на четыре раза больше, чем он намеревался вообще когда-либо читать всё, что Пол Маккартни говорил в печати. Он был абсолютно спокоен. У него все было хорошо, просто жил своей жизнью, а потом Фред оставил Melody Maker на кухонной стойке с его кофе, как будто это было просто ничего, как будто это был просто журнал, а не двухстраничное интервью с Полом Маккартни, которое Джон теперь читал в четвёртый раз, с челюстью, которая делала что-то такое, что ему нужно было срочно остановить, если он не хотел лишиться коренного зуба. «Не думаю, что в нём есть на это силы». Наглость. Ну просто невероятная наглость. Джон поднял трубку и позвонил Ринго. Телефон прозвонил три раза, затем щелчок, означающий, что Ричи снял трубку. Джон даже не стал ждать приветствия. — Он сказал, что у меня нет на это сил, что за козёл. — Значит, видел, — ответил Ринго, вместо приветствия. Джон предположил, что Ринго привык к таким частым звонкам от него за эти годы. Помогало то, что он отставал всего на три часа, а не на шесть, и что он обычно поднимал трубку. — Ты слышал? Он сказал, что у меня нет на это сил. Вздох. — Слышал. — Вслух. Журналистке. — Я слышал, Джон. — В печати. — Джон. — Я просто… я отмечаю, что это в печати. Для протокола. — Отмечено. — Звук чего-то, что убавляют на заднем плане, означал, что Ричи уделяет ему всё своё внимание, что при других обстоятельствах было бы трогательно. — Знаешь, он ведь не совсем неправ. Джон остолбенел. — Ты на чьей стороне, Ричи? — Не на чьей. Я просто отмечаю, что ты не делал музыки четыре года, а Пол… — Я знаю, кто такой Пол, Ричи, спасибо. Молчание, затем с конца Ринго: — Как ты, кстати? — Как я? Я… я в бешенстве, Рингс, вот как я. — Похоже на то, да. — Потому что он сказал, что у меня на это нет сил. Журналистке. — Ты уже говорил. Ринго звучал как всегда: терпеливо, тепло, непоколебимо, как очень жизнерадостная стена. — Ты знаешь, какой он, — продолжил он. — Он говорит одно, а имеет в виду совсем другое. Сам не понимает, что несёт. Джон открыл рот, но захлопнул, потёр переносицу. — Он сказал, что открыт для этого, — вырвалось у Джона. Он не планировал этого говорить. — Ага. — Пауза. — Ну, очень благородно с его стороны. — Ты понимаешь, что это такое, да? Это типичный Пол. Он говорит что-то великодушное, чтобы чувствовать себя великодушным, а сам пальцем не пошевелит. Он говорит, что открыт для всего, с 72-го, и ни хрена не случилось. — Ну… — Это пустые слова. Это маккартниевское ни-о-чём, замаскированное под мирный жест. «Я открыт к работе». Что это вообще значит? Открыт, как дверь нараспашку? Очень удобно быть открытым, когда ты не думаешь, что другой человек воспользуется этим. — А ты воспользуешься? — Нет, — сказал он. — Ммм. — Пауза. — Ты позвонил, чтобы обсудить тур или чтобы обозвать Пола ублюдком? Джон открыл рот. Закрыл. — Какой тур? — Тот самый, о котором Пол очень неубедительно сказал, что не слышал, в том же интервью, где он сказал, что у тебя нет на это сил. — Ринго помедлил. — Тур, Джон. — Нет никакого тура, — рявкнул Джон, затем облокотился о стойку. — Почему все думают, что есть какой-то ебаный тур? — Потому что об этом говорят везде, — голос Ринго был почти ласковым. — Значит, к тебе всё-таки обращались? — Ко мне… — Джон остановился, затем переспросил: — А к тебе? Пауза. — …Да. — Тебе пришло письмо. — Несколько недель назад. Я сказал нет, и на этом всё, я не думал, что это стоит обсуждать с вами. Джон снова взял журнал, только чтобы положить обратно. — И всё? — Для меня — да. Джон прищурился. — Для тебя. — Для меня. — А для кого-то ещё. В трубке повисло напряжённое молчание. — Ринго… — угрожающе начал Джон. — Я, возможно, разговаривал с Джорджем, — быстро сказал Ринго. — К Джорджу тоже обращались? — Он позвонил мне, когда получил своё письмо. — Он позвонил тебе, но не мне. — Джон… — Нет, это… — Джон остановился. Перестроился. — Всё нормально. Абсолютно нормально. Джордж позвонил тебе, вы оба сказали нет, отлично, живём дальше. — Пауза. — Что ещё Джордж тебе сказал? — Ничего… — Ринго. Вздох. — Он упомянул, что Полу поступает гораздо больше контактов. Чем нам. С разных сторон. — Пол, — повторил Джон. — Да. — С Полом связались. — Похоже на то. — И Джордж это знает. — Да. — И Джордж сказал тебе. — Джон, я… — Но не мне. — Джон свернул Melody Maker в трубочку и постучал им по краю стойки. — Джордж там развернул целую… целую информационную сеть, обзванивает всех, очень обеспокоен, очень в курсе, и ему даже в голову не пришло позвонить мне. — Я думаю, — осторожно сказал Ринго, — Джордж не был уверен, что ты захочешь знать. — Почему я не захотел бы знать? Ринго промолчал. — Почему я не… — Джон замолчал. На кухне стало очень тихо. Снаружи по 72-й проехала скорая, звук сирены затих вдалеке. — Я не какой-то хрупкий цветочек, знаешь, я могу пережить новости о Поле. — Джон. — Я в порядке. Мне плевать. Я просто говорю, что странно, что он позвонил тебе, а не мне. — Он не хотел бередить старые раны, — просто сказал Ринго. — Ты знаешь Джорджа. Он не хотел поднимать эту тему с тобой. — Поднимет что, интересно? Ринго промолчал. — Нечего поднимать, — сказал Джон. — Ясно. — Нечего. — Как скажешь, Джон. — Пол сказал, что у меня нет на это сил. Это единственная причина, по которой я позвонил. — Верю, — сказал Ринго тоном человека, который соглашается с тем, во что не верит ни на секунду. Тишина. — И он сказал, что время никогда не подходит, — фыркнул Джон. Он не планировал этого говорить, просто вырвалось. — Можешь такое представить? Это всё, что он сказал в интервью. Будто это так, блять, просто. — Я видел. — «Время никогда не подходит». — Джон посмотрел на журнал на стойке, лицо Пола, застигнутое на полуслове, с этой ужасной, идеальной улыбкой. — Десять лет… и это всё, что он может сказать. Повисла долгая пауза, дольше, чем было комфортно. Джон слышал, как Ринго ёрзает, возможно, даже встаёт, чтобы пройтись. — Можно спросить? — наконец сказал Ринго. — Какая разница, всё равно спросишь. — Почему тебя это так задевает? Джон ответил не сразу. — То есть? — Этот конкретный слух. Эти люди с туром! Это случается каждые полтора года, Джон. Ты знаешь это не хуже моего. Какой-то богатый придурок решает, что он будет тем, кто наконец провернёт это дело, рассылает пару писем, его посылают, и он уходит. Это как по накатанной. Так было с 1970 года. Пауза, Джон покусывал губу. — Так почему ты звонишь мне в… — звук того, как Ринго проверяет время, — …половину десятого в пятницу утром и читаешь мне строчки из Melody Maker? Джон нахмурился. Хороший вопрос, который он сам себе ещё не задавал. — Он… он перешёл на личности, — вот что вырвалось. — Понятно. — Он сказал это журналистке. Что у меня нет на это сил. Это клевета. — Голос Джона стал резче. — Это личное, Ринго. — Ммм. — Пауза. — Или это просто Пол. Болтает. Говорит вещи, в которые сам не верит. — Он верил в это достаточно, чтобы сказать вслух. — Да, верил. Он также сказал, что открыт к этому и что музыка никогда не была проблемой. — Ринго помедлил. — На самом деле он много чего сказал. Джон промолчал. — Почти как будто он обращался к кому-то конкретному, — очень осторожно сказал Ринго, — кто, он знал, это прочитает. Джон не ответил сразу. — Открыт к этому, — пробормотал он больше себе, чем Ричи. — Ему ничего не стоит сказать такое, да? Выглядит хорошим парнем в печати, а ничего на самом деле не происходит, потому что я никогда не… — он остановился. — Никогда не что? — осторожно спросил Ринго. Джон снова нашёл почву под ногами. Выпрямился, и внезапная идея пришла ему в голову. — Знаешь, что мне нужно сделать? — Не знаю, Джон, но мне не нравится, к чему ты ведешь. — Заткнись… нет. Я должен дать интервью. Ага, да, позвоню кому-нибудь, кто захочет меня взять, и скажу, что я тоже открыт к работе. Посмотрим, как быстро он попятится. Посмотрим, насколько он открыт, когда это действительно будет на столе. Припрём его к стенке. Я говорю, что открыт, он говорит, что открыт, и что тогда? Тогда мы оба открыты, и никто не может отступить, не выглядя мудаком. — Джон… — Ринго помедлил. — Это ужасная идея. — Правда? — Это реально одна из худших твоих идей, а у тебя их было много. — Или она гениальная. — Нет. — Она разоблачит его, Ринго. Публично припрёт к стенке. Он сказал, что время никогда не подходит — отлично, я сделаю так, чтобы время подошло, и посмотрим, насколько он на самом деле открыт к этому. — А если он не отступит? Джон колебался долю секунды. — Отступит, — сказал он убеждённо. — Правда? Пауза. — Он всегда отступает, — сказал Джон. — Джон, — очень мягко сказал Ринго, — я не думаю, что это на самом деле так. — Я позвоню Джорджу, — сказал он. — Он скажет тебе то же самое. — Не говори ему, что я звоню, ладно? — Джон, он скажет тебе то же, что и я. — Не говори. — Господи. — Слышно было, как Ринго становится всё более раздражённым. — Слушай, передавай привет Йоко. И Джон… — Не делай глупостей, я знаю. — Знаешь? Потому что не похоже. — Пока, Ринго. — Пока, родной. Джон повесил трубку. Постоял на кухне. Взял журнал, перевернул его лицом вниз и сразу же взял снова. Открыт к этому. Ну что ж. Посмотрим.

***

Пол Дыра стала меньше. Немного. Если встать под определённым углом при правильном свете и слегка наклонить голову, можно было утверждать, что дыра стала меньше, чем неделю назад. Он добился некоторого прогресса в том смысле, что картонные коробки на чердаке больше не намокали под дождём, что было первоочередной задачей, и солома, которую он раздобыл у мужика в деревне (после двадцатиминутного разговора, в котором ему пришлось притворяться, что его зовут Дэвид), держалась. По большей части. Один угол его не совсем устраивал, и часть карниза потребует внимания до весны, но дыра стала меньше. Да, определённо меньше. Он спустился по лестнице в бледном декабрьском свете, стянул перчатки и остановился, чтобы взглянуть на неё из сада. С этого расстояния зияющая пасть в крыше была почти невидима, никто бы и не подумал, что с ней когда-то было что-то не так. Линда появилась в задней двери с беспроводным телефоном, протянутым к нему. — Мой папа, — сказала она. Пол стянул вторую перчатку. — Как он каждый раз узнаёт, когда я на крыше? — Думаю, он просто звонит наугад и ему везёт. — Она передала ему телефон и ушла внутрь. Пол облокотился о садовую стену. — Алло. — Как Шотландия? — Холодно. Как Нью-Йорк? — Тоже холодно. — Голос Истмена звучал напряжённо, Полу это не понравилось. — И как там дыра? Линда говорит, стала больше. — Ну, она стала меньше. — Ну и хорошо. — Пауза. — Я читал статью в Melody Maker. — Хорошее интервью, не правда ли? — Это было определённо что-то. — Пол слышал, как Истмен устраивается поудобнее в своём кресле за три тысячи миль, в Нью-Йорке. — Прости? — Пол выпрямился, его брови исчезли под чёлкой. — Что это значит? — Ничего, я просто… у меня возникло несколько вопросов. — Давай, — сказал Пол несколько раздражённо. — Та часть про Джона. Пол посмотрел на крышу, и под этим углом он всё ещё видел угол тростника, который его не устраивал, слегка приподнимающийся на ветру. — Что с ней? — Ну, во-первых, ты соврал. — Ничего подобного, — фыркнул Пол. — Ты сказал, что ничего не знаешь о туре. — Я и не знаю. — Пол. — Я слышал отраслевые сплетни. Это не одно и то же. — Это не одно и то же, что совсем ничего не знать. — Пауза. — И фраза о том, что у него нет на это сил. Пол оттолкнулся от стены и начал ходить взад-вперёд. — Я просто был честен. Он не выпускал музыку годами. Это объективное наблюдение. — Можно подумать, — сказал Истмен, как человек, занимающийся этим уже давно, — что после всего, что произошло, у тебя выработалось хоть какое-то понимание того, насколько легко этот мужчина обижается. — Джон уже большой мальчик. — Мне интересно, ты пытался вывести его из себя? — Нет, — слишком быстро ответил Пол, — я пытался дать ему выход, если на то пошло. Если я говорю, что не думаю, что он настроен на это, то никто ничего от него не ждёт. Он может просто согласиться со мной и жить дальше своей жизнью. — Ну, сомневаюсь, что он это так воспримет. — Слушай, мне задали прямой вопрос, и я ответил. Так проходят интервью. — М-м. — Истмен не звучал убеждённым. — Что Линда думает? Пол взглянул на кухонное окно. Линда была внутри, двигалась, занималась чем-то со своим Nikon, детьми или обычными делами. Она прочитала интервью и вернула его ему без комментариев. — Она не придаёт этому значения. Она доверяет мне разобраться. Это, — Пол улыбнулся, несмотря на себя, — это одна из моих любимых черт в ней. — Очень здраво, — сказал Истмен тоном, который предполагал, что лично он находит это несколько неудобным. — Слушай. — Пауза. — Можно спросить тебя кое о чём? Как думаешь, почему эти звонки не прекращаются? Пол нахмурился. — В каком смысле? — Джордж и Ринго сказали нет месяцы назад, и с тех пор ни слуху ни духу. Мне стало любопытно, и я позвонил их менеджерам на прошлой неделе, просто чтобы проверить. Оба — одно письмо, один отказ, полная тишина. А мы вот уже два месяца, и я всё ещё фильтрую звонки для тебя каждые несколько дней. Пол молчал. — Иногда чаще, чем раз в день, — добавил Истмен. Пол выпрямился. — Ты не говорил мне этого. — Потому что знал, что это тебя только расстроит, и надеялся, что они утомятся сами. — Пауза. — Я говорю тебе сейчас. — Каждые несколько дней? — Иногда чаще. — Почему ты не… — Потому что я справлялся с этим. Всё ещё справляюсь. Но, я не знаю, я подумал… я подумал, что тебе стоит знать. Пол ничего не сказал на мгновение, а затем волна ярости поднялась к его шее. — Почему мы вообще всё ещё говорим об этом? — наконец рявкнул он, и он услышал гнев в собственном голосе, прежде чем смог его остановить. — Прошло два месяца. Прошло два месяца. Этой херне пора бы уже сдохнуть. Такое всегда проходит. Почему это — нет? — Не знаю, — сказал Истмен, что он говорил нечасто. — Я правда не знаю. Наступило долгое молчание, в течение которого Пол продолжал ходить взад-вперёд перед каменной стеной коттеджа, вытаптывая траву. — Слушай, Пол. Ты говорил с Джоном обо всём этом? Тот угол тростника снова приподнялся на ветру. Пол с тоской посмотрел на него. — Он не захочет слышать от меня об этом. — Откуда ты знаешь? — Я просто знаю. — Пол потёр затылок. — Я правда думал, что делаю ему одолжение. — Правда? — Да! — Ладно! Слушай, всё, что я говорю, это что кто-то очень умно всё это провернул. И что бы они ни предлагали… — Пауза. — Я не знаю. И ты не можешь убедить меня, что ты сделал то интервью, не думая, что он его прочитает. — Все читают Melody Maker. — Пол. Долгая пауза. Трава совсем вытопталась под ногами. Ему хотелось отойти подальше от дома, по-настоящему размяться, но он знал, что если попытается, сигнал телефона сразу начнёт пропадать. Он вместо этого пнул землю, подняв маленькие комочки грязи. — Мне плевать, что ты думаешь. Это интервью было моим способом положить всему этому конец. Я сказал, что не думаю, что у него нет на это сил, я сказал, что время никогда не подходит, я сказал… слушай, никто, прочитав это, не подумает, что что-то происходит. Это то, чего я хотел. — И тем не менее. — И тем не менее ничего! — Пол слышал разочарование в собственном голосе и особо не пытался его скрыть. — Это пустой слух о пустом туре, который никто не делает, и он просто продолжает, — он махнул рукой в воздухе, бесполезно, — плавать. Почему он всё ещё плавает? Я практически высмеял это. — Ты также сказал, что был бы не против снова сыграть с ним. — Но это было просто общее заявление. Это не было грёбаным приглашением. — М-м. Пол оттолкнулся от стены, ярость пульсировала в нём. — В следующий раз, когда они позвонят, а они, судя по всему, звонят постоянно, что, откровенно говоря, безумие. — Он остановился, собрался и сделал глубокий вдох. — В следующий раз, когда они позвонят, скажи им, что мы будем вынуждены принять юридические меры. Это сработает. Долгая пауза. — Мы примем? — спросил Истман. — Юридические меры? — Мы примем, если они не остановятся. — Пол снова посмотрел на крышу. — Я просто хочу, чтобы это закончилось. Истмен ничего не ответил на это. — Слушай, спасибо, что сообщил обо всём этом. Я позвоню тебе на следующей неделе, — сказал Пол. — Поговорим на следующей неделе. — Ответил Истмен, прежде чем повесить трубку. Угол тростника свободно хлопал на ветру. Пол с минуту смотрел на него, затем пошёл за лестницей.

***

Джон Леннон высказывается Rolling Stone, февраль 1980 Интервью: Эндрю Котт Джон Леннон позвонил в Rolling Stone во вторник утром в январе. Он не стал объяснять, зачем. Сказал, что хочет поговорить, назвал дату и повесил трубку. Когда мы приезжаем в Да́коту, он уже в гостиной — босиком, с дымящейся кружкой кофе в руках. Гостиная огромная и в равной степени захламлённая: искусство на каждой поверхности, железная дорога Шона оккупировала дальний угол, деловая корреспонденция Йоко Оно сложена стопкой на низком столике у окна, где она сидит — в основном молча, иногда подсказывает ему слово, когда он теряет нить, иногда кивает, когда он ищет у неё подтверждения. Она, как всегда, всё видит. На Ленноне белая льняная рубашка и джинсы, волосы длиннее, чем на недавних фотографиях. Выглядит он моложе, чем в 1975 году, — что кажется почти невозможным, но факт остаётся фактом. Он садится в кресло напротив меня, поджимает ноги, и мы начинаем. Хотя, оглядываясь назад, понимаешь: он уже начал. Ты не давал интервью почти пять лет. Почему именно сейчас? А почему нет? (Йоко) Почему нет? (Мне) Ну, раньше у меня было что сказать — я говорил. А потом нечего стало — я заткнулся. По-моему, логично. Большинство людей, знаешь, треплются, когда им нечего сказать. Я решил попробовать наоборот. И что вышло? Было неплохо помолчать. А теперь? А теперь хочется говорить. Что изменилось? Всё меняется. Ничто не меняется. Шон ходит… (Йоко) сколько ему было, когда он пошёл? (Йоко что-то говорит) Четырнадцать месяцев. Четырнадцать месяцев — и уже топает. Это изменилось. Хлеб я теперь пеку лучше, чем пять лет назад. Это тоже изменилось. А вид из окна тот же. И это не изменилось. Тебя называют затворником. Меня много как называли. В основном те, кто со мной даже не знаком. Затворник — это тот, кто от кого-то прячется. Я не прячусь. Я просто… я здесь. Есть разница. Ты счастлив здесь? Сложный вопрос. Счастлив? Я… да. Наверное. Я что-то, во всяком случае. (Йоко) Мы счастливы? (Йоко кивает) Всё, официально — мы счастливы. Ты не пишешь музыку. Не пишу. Тебя это не беспокоит? Следующий вопрос. Значит, беспокоит? Я сказал «следующий вопрос». Слушай, я теперь хлеб пеку. Вот чем я занимаюсь. Я знаю, как это звучит, и мне плевать. Давай о слоне в комнате. Ты сам нам позвонил. Это необычно. Джон Леннон не звонит в Rolling Stone и не просится на интервью. Что на самом деле происходит? Я же сказал — мне было что сказать. После пяти лет молчания. После пяти лет, когда мне было что сказать, но я решил промолчать. Есть разница. Можно задать прямой вопрос? Этот звонок как-то связан со слухами о тебе? Ну, Эндрю, о чём ты? Я не слежу за сплетнями. Как ты сказал, я затворник. Ладно. Я имею в виду слухи, которые ходят с осени и никак не утихают, — о том, что ты можешь поехать в тур. Слушай… всегда находится кто-то, кто делает «серьёзные предложения». Всегда. Очень серьёзные. Очень финансово обеспеченные. Очень желающие обсудить «возможность». (передразнивает) «Мистер Леннон, мы хотели бы обсудить с вами одну очень серьёзную возможность». Мне приходят письма. Всем приходят. Тебе пришли письма? Я получаю много корреспонденции. Это не «нет». Нет. Не «нет». Значит, совпадение? Пять лет молчания — и ты звонишь нам как раз в тот месяц, когда эти слухи попали на обложку Industry Eye? Я считаю, что совпадения недооценивают. И ещё я считаю, что люди видят то, что хотят видеть. Это очень по-человечески. Могу это понять. Обычно такие слухи умирают через пару недель. Тебя не удивляет, что этот жив до сих пор? Ну, это лестно, если честно. Мы распались десять лет назад, а это всё ещё самое интересное в музыке. Что, наверное, говорит о состоянии музыки. Без обид. Значит, в этом ничего нет. Я этого не говорил. А что ты говоришь? Я говорю, что не писал музыку четыре года. Я не гастролировал — боже, когда я в последний раз гастролировал? (Йоко) Йоко: Шесть лет назад. Во-от. Шесть лет. У меня нет новой музыки, а песни, которые есть, — как минимум десятилетней давности. На таком материале тур не построишь. Многие бы сказали, что построишь. ХА! Ну, я мог бы только выйти и (корчит рожу) «Йестердэй…» Это намёк? Боже, нет. Нет. Не печатай это как намёк. Явно не намёк. (Йоко) Не намёк? (Йоко качает головой) Видишь. Не намёк. Давай сменим тему. Давай. Музыкальный мир сильно изменился за пять лет. Правда? Как именно? Панк. Новая волна. Всё это… А, ну да. Мне кое-что нравится. Кое-что звучит как-то, что мы в Гамбурге в 1960-м пытались делать, ещё не понимая, что делаем. Мы говорим какое-то время о Гамбурге, о первых годах, о Ливерпуле. Он рассказывает охотнее, чем я ожидал, — конкретно, с юмором и иногда с резкостью. А потом, без какого-либо перехода, он говорит: Я в прошлом месяце читал Melody Maker. Важно отметить — он говорит это, глядя в пустоту, а не на меня. Я думал, ты не следишь за сплетнями. Я не слепой, Эндрю. Я вижу, что вокруг происходит. Я видел интервью Пола. Ты, наверное, тоже. Все видели. Это же Melody Maker, в этом и суть. Наверное. Он наговорил много всего. Пол, когда разгоняется, может наговорить. Ты знаешь, какой он? Ну, может, и не знаешь. Но у него есть эта манера — ты никогда до конца не уверен, понимает ли он сам, что говорит. Бесит, если честно. (Йоко) Это всегда бесило, да? В общем, он сказал, что время никогда не подходит. Для нас. И знаешь… я не буду с этим спорить. Время и правда никогда не подходило. Всегда что-то: альбом, судебный иск, кто-то с кем-то не разговаривает… Время всегда было отстойное. Тут он прав. Полный балл за точность, Пол. А ещё он сказал, что открыт к этому. К тому, чтобы снова играть вместе. Сказал это в печати, в Melody Maker, сказал, что открыт. А я тебе скажу: я слышал, как Пол говорил, что он открыт к чему-то. И что? Ничего. Ему ничего не стоит это сказать. Очень по-половски. Ты звучишь скептически. Ну, я не уверен. Вот он сказал про время, я всё думаю об этом. Потому что… сейчас у меня, по сути, ничего нет. Буквально ничего. И, насколько я понимаю, Пол тоже сидит в Шотландии на ферме и тоже ничего не делает. Wings… ну, что там с ними случилось. Но? Но… время, впервые за десять лет, на самом деле не проблема. Вы разговариваете? Мы не не разговариваем. Сложный ответ. Сложный вопрос. К чему ты ведёшь? Я открыт к этому. Ого, серьёзно? Да. Я открыт к этому, и время — не проблема. Так что вот. Печатайте. Ты пришёл сюда сегодня, чтобы это сказать? Кто знает. Я не планирую так далеко. Но ты это сказал. Это нужно было сказать. Как думаешь, Пол ответит? Я думаю, Пол читает Rolling Stone. Думаю, большинство людей читает Rolling Stone. В этом и смысл. А если нет? Значит, он не так открыт, как говорил. Джон Леннон сам провожает нас до лифта. В коридоре он останавливается, будто вспоминая что-то. «С хлебом — когда будете писать, не делайте всю эту штуку с хлебом странной. Это просто хлеб». Мы обещаем, что постараемся. В лифте, спускаясь вниз, я проверяю свои записи. Он заговорил о Поле Маккартни сам, через двенадцать минут, как будто просто ждал подходящего момента.

— Эндрю Котт