In Another World (Old Man Devastation Tour)

Джон Джон проводил Эндрю Котта до лифта в половине двенадцатого. Ляпнул какую-то глупость про хлеб, которую тут же пожалел, затем посмотрел, как закрываются двери, и постоял в коридоре ещё немного, прислушиваясь к тишине. Когда он вернулся в квартиру, Йоко, как он и подозревал, уже скрылась в своей студии. Это плохо. Обычно она уходила туда дуться. Нервничая, он отправился на кухню и поставил чайник. Пощёлкал зубами, поправил на стойке то, что не нуждалось в поправке, побарабанил пальцами по столешнице и стал ждать. Она не вышла. Он пошёл проверить Шона, который спал днём, затем вернулся на кухню. Помыл кружку, из которой пил во время интервью, затем вытер её и убрал на место. Тишина. Джон высунулся из кухонной арки и посмотрел в коридор. Дверь в студию была приоткрыта, из-под неё пробивалась полоска света. Никакой музыки не играло, значит, она не работала. Просто сидела там в тишине. Джон оттолкнулся от дверного косяка. — Йоко. Никакого ответа. Он тихо прошлёпал по коридору, дважды стукнул в дверь. Она не отозвалась, тогда он приоткрыл дверь двумя пальцами. Она сидела там с книгой в любимом зелёном бархатном кресле. Всё ещё в том, что было на ней во время интервью (всё в чёрном, как всегда), и выражение лица у неё было то, которое он про себя называл «галерейным лицом» — очень тщательно нейтральное. — Интервью, по-моему, прошло хорошо. Она закрыла книгу, поднялась и прошла мимо него на кухню. Джон развернулся и пошёл за ней, почти бегом, чтобы поспеть за её шагами. — Котт хороший. Не лезет. — Нет, — сказала Йоко, открывая холодильник, заглядывая внутрь и ничего оттуда не доставая. — Ему и не нужно было. — Что это значит? Она закрыла холодильник и повернулась к нему. Затем облокотилась о стойку, скрестила руки и посмотрела ему прямо в глаза. — Ты сказал мне, — произнесла она размеренно и медленно, — что звонишь в Rolling Stone, чтобы сообщить людям, что ты ещё жив. Это были твои слова. — Ну да, это было частью… — Что ты всё ещё художник, всё ещё человек, всё ещё, — она сделала неопределённый жест, — с нами. Вот что ты мне сказал об этом интервью. — Так и было. — А потом ты садишься в то кресло, — Йоко указала на то, в котором он сидел час назад, — и говоришь Эндрю Котту, что ты открыт к работе с Полом? Джон фыркнул и скрестил руки. — Ой, да брось, не говори, что ты купилась на это. — Что за херню ты несёшь? — Ну, я же не всерьёз, да? Йоко приподняла брови с явным скепсисом и коротко усмехнулась. — Это был тактический ход, — Джон начал размахивать руками. — Он ходит и рассказывает журналистам, что открыт ко всему, а сам ничего не делает. Я решил припереть его к стенке. Раскрыть его блеф. — Дай-ка я удостоверюсь, что правильно поняла, — Йоко прижала два пальца к виску и медленно растёрла кожу. — Ты позвонил в Rolling Stone, впервые за пять лет, чтобы сказать то, что даже сам не имеешь в виду? — Чтобы доказать свою точку зрения. — Ты серьёзно, Джон? — Я не знал, что скажу это, пока не сказал. — Джон. — Она произнесла его имя так, будто отчитывала Шона. — Хочешь — не верь, но это правда. — Это, — сказала Йоко, — говорят, когда не хотят разбираться, почему они что-то сделали. — Она всё так же стояла, облокотившись на стойку, руки скрещены, глядя на него взглядом, от которого становилось холодно. В нём не было гнева, но было что-то гораздо более контролируемое, и это пугало сильнее. — Ну, ладно, я думал об этом уже несколько месяцев, — сказал он, что было максимально близко к правде. — Слух не утихал, он всё говорил об этом как-то расплывчато, и я просто… я подумал… — Ты думал о нём, — медленно повторила Йоко. — Месяцами. — Не о нём! Да ради бога, о ситуации… о слухе… — Ты просил Фреда принести Industry Eye в бумажном пакете, Джон. Он открыл рот, чтобы возразить, но вместо слов вырвался только жалкий писк. — Я видела это в мусорке, — она склонила голову, разглядывая его лицо. — Я не придала значения. Мгновенное любопытство. Это нормально. — Пауза. — Но ничего не бывает «просто так», когда дело касается него, да? — Это не… Я не… — Джон запнулся. Провёл рукой по волосам. — Почему ты ничего не сказала? — Потому что ждала, скажешь ли ты мне сам. — Она сказала это так просто, без обвинения. — Ты рассказываешь мне всё. Так мы работаем. Ты рассказываешь мне всё, я помогаю тебе разобраться, и мы принимаем решения вместе. Это… — она замолчала, — так мы работаем. — Я не… — Ты должен был сказать мне, — сказала она. — До того, как сказал это журналисту. Я должна была узнать первой. — Пауза, точная и обдуманная. — Я всегда узнаю первой. Обычно он сдавался в такой момент. Извинялся, объяснял, давал ей доступ, которого она просила. Он знал этот путь наименьшего сопротивления вдоль и поперёк. Но на этот раз он просто повернулся обратно к чайнику. — Это не было спланировано, — настаивал он. — Просто вырвалось. Такое иногда случается. Долгая неловкая тишина. — Янов бы кое-что сказал об этом, знаешь, — наконец холодно произнесла Йоко. Джон рассмеялся, несмотря на себя, коротко и безрадостно. — Ой, только не начинай. — То, что всплыло в тех сессиях. О нём, конкретно. — Это была херня, — твёрдо сказал Джон. — Всё это. Мы сидели в комнате, орали, а человек с дипломом говорил нам, что это значит, и половина была чушью, замаскированной под… — Ты плакал три дня, — тихо сказала Йоко. — Люди плачут в терапии, Йоко, в этом суть. Человек с дипломом говорит нам, что мы чувствуем, и берёт за это кучу денег. Я не думаю, что это… — Я была там, Джон, — сказала Йоко. — Ты не понимаешь… — она осеклась и посмотрела в окно, где пролетел голубь. Когда она снова посмотрела на него, у неё был вид человека, который с чем-то смирился. — Я не дура, — наконец сказала Йоко. — Я знаю, что ты не дура. — Тогда не обращайся со мной как с дурой. — Она развернулась и направилась в коридор. — И я бы предпочла, — она обернулась, — чтобы мне говорили раньше, чем Эндрю Котту. — Йоко. Она не обернулась. — Я просто хотел припереть его к стенке! — крикнул он ей вслед, в голосе звучала отчаянная нотка. — Вот и всё. — Как скажешь, Джон, — бросила она через плечо, затем вернулась в свою студию и захлопнула дверь.

***

Пол Пола за последние три недели спрашивали, по его подсчётам, пять раз о комментариях Джона Леннона в Rolling Stone. Что было особенно досадно, потому что он искренне верил, на краткий и прекрасный миг, что всё это кончено. Звонки Истману прекратились. В журналах, которые он читал, печатали настоящие новости, говорили о событиях в мире, не имеющих отношения к нему или Джону, или к вопросу о том, воссоединяются или не воссоединяются два бывших битла. Угроза юридическими мерами сработала, или история себя исчерпала. Так или иначе, всё кончилось. Он был в этом уверен. Он даже перестал избегать музыкальной прессы, что, оглядываясь назад, было его первой ошибкой. Он почти не глядя взял Rolling Stone в киоске, постоял там, прочитал первые три страницы, чувствуя себя совершенно нормально, а затем перевернул на интервью с Ленноном, и горячий чай попал ему прямо в нос. На следующий день у Пола были дела в Лондоне, что означало долгую дорогу на машине, а значит, Линда поехала с ним (она всегда ездила, когда ему нужно было быть «Полом Маккартни», а не просто Полом). Ещё до того, как машина остановилась у офисов MPL на Сохо-сквер, он их увидел. Небольшая толпа журналистов стояла там, вся в движении, словно стая птиц, готовая взлететь, с записывающей аппаратурой наготове. Это была не просто горстка фотографов, надеющихся поймать кадр. Нет, это было нечто более скоординированное, целый рой. Как он ни ненавидел это признавать, он мог понять, объективно, почему это выглядело как большая новость. За десятилетие случились все возможные комбинации Beatles, кроме этой. Так что пресса, конечно, сошла с ума. Двое мужчин, которые десять лет отказывались признавать существование друг друга, внезапно, возможно, может быть, при определённых обстоятельствах, оказались открыты для… чего-то. Он понимал, как это выглядит. Он отлично понимал, как это выглядит. Но в этом-то и была проблема. Чего они не понимали, чего Пол мог бы объяснить, если бы кто-нибудь дал ему, блять, закончить предложение, так это того, что всё это было полной хернёй. Джордж сказал нет. Ринго сказал нет. Что бы это ни было, то расплывчатое, неопределённое что-то, на которое Джон намекал в том интервью, это не было воссоединением Beatles, потому что для воссоединения нужны все четверо, а все четверо никогда не согласятся. Отчасти поэтому он и сказал это в своём интервью. Но потом Джон пошёл и сказал то же самое. Что… немного всё усложнило. Но он знал лучше их всех. Он знал Джона Леннона двадцать три года, и если Пол знал о нём что-то наверняка, так это то, что он говорил вещи. Грандиозные, размашистые, окончательные заявления, произнесённые с абсолютной убеждённостью, которые он потом отрицал через шесть секунд или шесть месяцев, как будто никогда их не делал. Пол наблюдал за этим всю свою взрослую жизнь. Он сказал, что Beatles круче Иисуса. Он сказал, что не верит в Beatles. И он сказал много всего между этим, что в тот момент имел в виду абсолютно серьёзно и абсолютно не имел в виду, когда его спрашивали позже. — Хочешь, я скажу им, чтобы они убирались? — голос Линды вернул его в настоящее. Он моргнул, глядя в окно, и повернулся к ней, похлопав её по колену. — Они не уйдут, даже если попросить вежливо. — Пол с опаской наблюдал, как они заметили его машину, выпрямились и начали сходиться. — Лучше просто покончить с этим. Я сейчас всё отрицаю, решительно, и к выходным всё закончится. Он почти поверил себе, когда говорил это. Линда нашла его руку на заднем сиденье и крепко сжала её. Машина остановилась, он открыл дверь, и на него обрушился шквал голосов, вспышек камер и диктофонов. — Пол… — Мистер Маккартни… — Пол, как вы ответите на комментарии Джона Леннона в Rolling Stone… Пол улыбнулся той улыбкой, которая тащила на себе всё самое тяжёлое с 1963 года. — Джон много чего говорит, — ответил он бодро, уже двигаясь, весь такой непринуждённый и беззаботный. — Всегда так было. Прошу прощения. Он оказался внутри до того, как они успели задать следующий вопрос.

***

Прошла неделя. Пол старался не читать ничего, что могло содержать его имя рядом с именем Джона. Ни Industry Eye, ни Rolling Stone, ни Melody Maker — ничего. Он чинил крышу, и она потихоньку приходила в порядок. Он помогал Стелле с проектом о динозаврах. Звонил брату. Он целенаправленно жил внутри той жизни, которую построил, и к концу недели ему удалось убедить себя, что вся эта история должна была утихнуть. Но у него снова была деловая встреча, что означало поездку в Лондон. Он увидел их с дальнего конца улицы, ещё до того, как машина успела повернуть за угол, и у него упало сердце. — Господи Иисусе, — сказал он. Водитель, Эд, взглянул в зеркало заднего вида. — Они здесь каждый день, мистер Маккартни. С прошлой недели. Пол посмотрел на кучку журналистов у входа в офис. Недели. — Каждый день? — переспросил он, не веря своим ушам. — Так точно, сэр. Пол откинулся на сиденье со вздохом, посмотрел в окно и впервые по-настоящему понял, что это не пройдет само. На этот раз Линда осталась в машине, наблюдая за ним через окно с защищённым видом. Они повернулись разом, когда услышали, как открылась дверца, и знакомый напор и толпа заставили его сердце биться чаще. Все их диктофоны нацелены, вопросы уже летят в него, как пули. — Пол, Леннон с вами связывался? — Пол, тур действительно состоится? — Пол, вы открыты для этого так, как Джон сказал, что открыт? Пол поднял обе руки. — Так, так, так. — Он подождал, пока шум немного стихнет. Надел ту же старую, надёжно обаятельную улыбку, на этот раз с чуть большим усилием. — Слушайте. Вот что я скажу, а потом я пойду внутрь, и мы закончим. — Он обвёл их взглядом, убеждаясь, что завладел их вниманием. — Если когда-нибудь действительно что-то случится — тур, коллаборация, как бы вы это ни называли — мы с Джоном должны будем сначала сесть и нормально поговорить. Нам нужно будет встретиться. По-настоящему. В одной комнате. — Он сделал паузу для убедительности. — Этого пока не случилось. Так ведь? Мы не разговаривали. Так что прямо сейчас мне вам действительно нечего сказать. — Он ещё раз оглядел их, покачал головой, почти смеясь. — Всё ясно? Это всё, что у меня есть. Затем он развернулся, забрал Линду из машины и быстрым шагом вошёл внутрь. Он сел за стол переговоров, думая: «Так, всё понятно. Я всё сказал. Ничего не происходит. Они это напечатают». Они не напечатали.

***

Через несколько дней Пол и Линда пошли ужинать в тихое место в Мейфэре, куда он ходил годами именно потому, что там его оставляли в покое: уютный столик в углу, никакой суеты. Это была идея Линды — выбраться, отвлечься, побыть вдвоём. Хорошая идея. Правда хорошая. Два часа разговоров ни о чём важном, только о детях, ферме, книге, которую читает Линда, её идее для новой фотосерии. Пол хорошо поел, выпил бокал вина и почти забыл думать о Джоне и Rolling Stone. Но, как назло, они ждали его снаружи. Не так много, как в прошлый раз, — четыре, может, пять. Они материализовались из кустов, как только Пол и Линда вышли из ресторана. Линда, надо отдать ей должное, пошла прямо к машине с невозмутимостью женщины, у которой десять лет опыта общения с такой публичностью, и которая давно решила не удостаивать её реакцией. Они нахлынули все сразу — стена шума. Пол сделал всё возможное, чтобы игнорировать их, ведя Линду к машине, придерживая рукой её спину. Он открыл для неё дверцу, помог сесть, и уже поставил одну ногу в машину. — …Пол, Джон сказал… — …Леннон сегодня утром… — …что Джон… — …ответ Леннону… — …Джон Леннон сказал… Джон, Джон, Джон, Джон, Джон. Он остановился, вздохнул и обернулся. — Я пытаюсь поужинать с женой, — сказал он очень вежливо, очень чётко, тоном, который означал прямо противоположное. Он показал на Линду, которая сидела в машине с непроницаемым лицом. — Это Линда. Мы женаты, знаете. Мы ужинали. На мгновение воцарилась тишина, репортёры лихорадочно строчили в блокнотах. — Джон Леннон, — продолжил Пол, с медленной артикуляцией человека, находящегося на пределе терпения, — взрослый мужчина и прекрасно способен говорить за себя. Я не собираюсь проводить этот вечер, стоя на тротуаре в Мейфэре, и интерпретировать его интервью за него. Это не… — он осекся, покачал головой, усмехнулся, — это больше не моя работа, понятно? Спокойной ночи. Он сел в машину и захлопнул дверцу. Эд вырулил в мейфэрский трафик, и Пол откинулся на сиденье, уставившись в потолок. Несколько долгих секунд тишины, затем он пробормотал себе под нос: — Взрослый мужчина. — Ммм, — согласилась Линда. — Прекрасно способен говорить за себя, как ты сказал. — Вопрос в том, — Пол повернулся к окну, — почему каждый раз, когда он говорит за себя, это становится моей проблемой? В следующий понедельник, проходя мимо роя журналистов у офиса MPL, он улыбнулся им и сказал что-то настолько ничего не значащее, что это даже не тянуло на предложение. Но потом он увидел это в The Times.

***

«БЕЗ КОММЕНТАРИЕВ» — ОТВЕТ МАККАРТНИ НА СЛУХИ О ТУРЕ Ребекка Коул The Times, февраль 1980 За десять лет, прошедших после того, как The Beatles распались громко, дорого и с окончательностью, казавшейся в то время абсолютной, Пол Маккартни редко испытывал недостаток в словах на эту тему. В 1970 году, объявив о распаде через собственный пресс-релиз, он был недвусмысленен до жестокости: ему было лучше, сказал он, с семьёй. Ему было двадцать восемь, и он говорил серьёзно. Дверь, для всех практических целей, была закрыта. Это стоит помнить, рассматривая его недавние замечания. За последние четыре недели Маккартни четырежды высказывался по вопросу о возможной коллаборации с Джоном Ленноном и The Beatles. Каждый раз он был вежлив, собран и почти полностью безинформативен. Его ответы, по порядку: «Джон много чего говорит». «Нам нужно будет сначала сесть и нормально поговорить». «Джон — взрослый человек и может говорить за себя». И, сказанное у входа в его офисы на Сохо-сквер, где Маккартни проводил переговоры, которые, по данным источников, были связаны с его издательской компанией MPL Communications, в данный момент ведущей переговоры о наследии Эдди Кокрана, — простое: «Без комментариев». MPL, которая уже управляет каталогом Бадди Холли, не подтвердила переговоры о Кокране. Маккартни, что характерно, тоже ничего об этом не говорит. На поверхности его четыре ответа выглядят как уклонения. Как отточенные отмазки человека, который находится на виду публики с ранних двадцати и умеет контролировать своё восприятие до мелочей. Маккартни не из тех, кто попадает в интервью неподготовленным. Когда он хотел закрыть слух в прошлом, он это делал. Что делает язык этих конкретных ответов особенно примечательным. Он не сказал, что этого никогда не случится. Он не сказал, что у них с Ленноном нет планов работать вместе, и что обсуждаемое воссоединение не рассматривается. Вместо этого он сказал: «Нам нужно будет сначала сесть и нормально поговорить. Нам нужно будет встретиться. В одной комнате». Эти заявления — не отрицания, а условия. А условия, по своей природе, подразумевают возможность их выполнения. Однако, сказать наверняка, намерен ли Маккартни именно такую интерпретацию, извне невозможно. Он может просто выбирать слова осторожно. В конце концов, его не раз цитировали неверно, и он усвоил урок. Он может ориентироваться в действительно неопределённой ситуации единственным доступным ему инструментом — осторожной двусмысленностью. Он, конечно, может не иметь в виду под этим ничего, кроме поверхностного смысла. Но Пол Маккартни 1970 года не нуждался бы в четырёх попытках и «без комментариев», чтобы прояснить свою позицию. Ему хватило одного вопроса и ответа десять лет назад. Похоже, что-то изменилось. Представители как Маккартни, так и Леннона отказались от комментариев для этого материала.

— Ребекка Коул, обозреватель отдела культуры

***

Пол избегал индустриальной прессы три недели. Он был дисциплинирован. Впечатляюще дисциплинирован, на самом деле. Но The Times он оставил, потому что, ну, The Times — это просто новости. The Times — серьёзная газета, освещающая серьёзные вещи и не занимающаяся сплетнями о музыкальной индустрии и слухах о воссоединении The Beatles, и вопросом о том, значит ли «без комментариев» Пола Маккартни что-то или нет. К тому же он довольно любил следить за политикой и мировыми новостями. Даже читал раздел культуры иногда. И там был кроссворд, который нравился Линде и в котором она была лучше него. The Times — это нормальная вещь, которую нормальные люди читают за завтраком, и она не портит им утро. Поэтому, когда он увидел своё имя на третьей странице раздела культуры, у него упало сердце. Они взяли его единственное небрежное замечание, это «без комментариев», сказанное почти случайно, не журналисту, а фотографу, который что-то крикнул ему, когда он садился в машину, — и сделали это своим заголовком. В ярости он ворвался в кабинет и набрал Истмана. — Они напечатали «без комментариев». — Я знаю, — сказал Истман, ещё до того, как Пол успел договорить. — Они не напечатали ни одного из моих чётких… я говорил чёткие вещи, знаешь. Чёткие, отклоняющие вещи. А они всё перекрутили, выставили меня каким-то уклончивым. Пауза. — Пол, ссылка на пятую поправку работает в американском суде. В британской прессе это просто выглядит так, будто ты что-то скрываешь. — Я не знаю, что это значит, я не американец. — Право не свидетельствовать против себя. — Ну. — Проблема в том, что в девяти случаях из десяти это выглядит как признание вины. Неважно, насколько ты невиновен. Как только ты говоришь «без комментариев», люди предполагают, что тебе есть что сказать, и ты просто не хочешь этого говорить. — Но мне правда нечего было сказать. — Я тебе верю. — Голос Истмана был ровным. — Но Ребекка Коул из The Times этого не знает. — The Times, Господи… я попал в The Times. Первый раз я попал в The Times в 1964-м, когда мы прилетели в JFK, а теперь… — он остановился, чтобы собраться. — А теперь я попадаю в The Times за то, что не ответил на вопрос о Джоне Ленноне. Вот мой вклад в культурное наследие на этой неделе. Джон Истман прочистил горло на другом конце провода. — Если уж на то пошло, я думаю, ты справлялся с невозможной ситуацией так хорошо, как кто-либо мог. Проблема не в том, как ты с ней справлялся. Проблема в том, что она не проходит. — Почему она не проходит? — Потому что Джон Леннон пошёл в Rolling Stone и сделал из этого историю, и теперь это история. И, Пол… — наступила многозначительная пауза. — Ненавижу говорить «я же говорил», но я же говорил, что такой подход может привести не к самым лучшим результатам. Пол вздохнул долго и обречённо. — Да, да, ну. Молчание. Затем осторожно: — Что ты хочешь, чтобы я сделал, сынок? — Что-нибудь, да что угодно! Сделай заявление, может быть. Поговори с их редакторами. Что-то юридическое, мне всё равно, только, пожалуйста, сделай так, чтобы это прекратилось. — Заявление о чём, конкретно? — Ты юрист, придумай что-нибудь. — Ну, я не могу просто выйти и сказать, что Пол Маккартни определённо не воссоединяется с Джоном Ленноном. Это просто станет новым заголовком: теперь у них ссора, теперь драма, теперь мы дали им новый материал для писанины на ещё две недели. — Значит, я не могу сказать «да» и не могу сказать «нет». — Не в печати. Не сейчас. — Господи Иисусе. — Пол зажал лоб от раздражения и продолжил ходить по комнате. — Пол. — Голос Истмана был устойчив. — Ты знаешь, что на самом деле остановит это? Пол ничего не сказал, только покачал головой и продолжил шагать. — Просто поговори с ним, — сказал Истман с таким видом, будто ему физически больно это произносить, наверное, уже в сотый раз в его жизни. — Что бы там ни было между вами двумя, вам нужно разобраться напрямую. Всё это было бы значительно проще, если бы это не происходило через грёбаную прессу. Пол замер. — Он не хочет меня слышать. — Ты этого не знаешь. — Я знаю Джона. — Конечно, — сказал Истман, не без тепла. — Но прошло много времени. Пол помолчал мгновение, затем сказал устало: — Просто найди другой способ. Истман, который занимался этим деликатным танцем уже больше десяти лет, вздохнул. — Посмотрим, что можно сделать.