In Another World (Old Man Devastation Tour)

Рана, которая не заживает Rolling Stone, апрель 1980 Кэмерон Кроу Что-то изменилось. Непонятно, когда и что именно, но если вы следили за этой историей, вы знаете, о чём я. Большую часть последних шести месяцев и Пол Маккартни, и Джон Леннон держались в строгой неопределённости относительно слухов о возможном воссоединении, не подтверждая и не отрицая. Самые определённые цитаты, которые нам удалось получить, были личными выпадами в адрес характера друг друга и относительной способности доводить дело до конца. Это было довольно странно, немного грустно наблюдать, но это была стратегия, которая держала нас на расстоянии, пока ситуация развивалась. Но в последние несколько недель эта стратегия, похоже, изменилась. Никто больше ничего не отрицает. «Мы говорили, да», — сказал Маккартни репортёру у входа в свои лондонские офисы во вторник днём. «Пару раз. Это было, э-э…» — он сделал паузу, чтобы улыбнуться, — «…это было что-то». Леннон, когда его спросили о том же несколькими днями позже у входа в Дакоту: «Конечно, мы говорили. Мы же не дети». Он пошёл дальше. Затем, уже почти как запоздалая мысль, бросил через плечо: «У него всё хорошо». Это можно было бы пропустить, если не обращать внимания. Но мы, конечно, обращали внимание, и если вы читаете это, то и вы тоже. «О чём-то договорились», — говорит один старший промоутер, попросивший не называть его имени. «Я не знаю, о чём именно, никто на самом деле не знает, но атмосфера полностью изменилась. Три месяца назад вы не могли дозвониться ни в один лагерь. Теперь нам перезванивают». Самым конкретным доказательством стало событие на прошлой неделе, когда Джон Истман, адвокат Маккартни и тесть, был замечен входящим в Дакоту в среду днём. Он пробыл внутри два часа. Ни представители Леннона, ни Маккартни не захотели комментировать характер встречи, но символизм не ускользнул ни от кого. И есть ещё вещи, которые они говорят друг о друге. Это, пожалуй, больше, чем что-либо другое, сводит фанатов с ума. Потому что Пол Маккартни и Джон Леннон говорили друг о друге в прессе целое десятилетие, и никогда это не звучало так. Маккартни, когда его недавно спросили в Мейфэре об интервью Леннона Rolling Stone: «Джон — взрослый мужчина, который говорит то, что думает. Я решил верить ему на слово, и вам советую». Леннон, в редкий момент, когда он останавливается, чтобы ответить репортёрам, дежурящим у его дома на 72-й улице, недавно сказал следующее, когда его спросили, будет ли сделано официальное заявление: «Я не собираюсь вдаваться в подробности, но скажу, что я не передумал. И он тоже». Маккартни, когда его спросили, остаётся ли он при своём заявлении о том, что у Леннона нет на это сил после многих лет отсутствия в музыке: «Есть такое предположение, что раз он молчал, значит, он не… Я бы не стал его списывать со счетов. Никогда не списывал». Леннон, когда его спросили, что он думает о том, чем Маккартни занимается всё это время: «Хорошую музыку. Он всегда делал хорошую музыку. Я всегда это знал». Затем, когда журналисты начали лихорадочно записывать его слова, он сказал: «Не печатайте это, как будто это новость». Это, конечно, новость. Это, для всех, кто провёл последнее десятилетие, наблюдая за тем, как эти двое ведут свою размолвку через пресс-релизы, меткие тексты песен и редкие интервью-гранаты, переброшенные через Атлантику, — примечательная новость. Джон Леннон считает, что Пол Маккартни делает хорошую музыку. Пол Маккартни не списывает Джона Леннона со счетов. Что-то изменилось. Эти развороты на 180 градусов, совершённые публично, без признания того, что разворачиваться было от чего, — это либо поразительная наглость, либо самое «леннон-маккартниевское» в мире, в зависимости от того, как на это посмотреть. Грег Миллуорд — двадцатишестилетний парень, живёт в трёхкомнатном доме в Сиракьюсе, штат Нью-Йорк, с пятью другими молодыми людьми. У него немного вещей, но в центре гостиной стоит пыльный проигрыватель и пластинка Abbey Road, которую проигрывали так много раз, что винил в некоторых местах стал мягким. Он вырос в Нью-Брансуике, Нью-Джерси. Его старшая сестра Барб была настоящей битломанкой, которая сорвала голос на концерте в 65-м и хранила билет в шкатулке с украшениями много лет. Грегу было одиннадцать в 1965-м. Слишком мал для концертов и слишком мал для истерии. Он получил пластинки от Барб, влюбился в их раннее творчество, а затем потерял нить где-то вокруг Revolver. Он сказал мне, что был слишком молод для их драматического поворота к психоделии, и к Sgt. Pepper он уже переключился на другое. А потом они распались. «Мне было шестнадцать, — рассказывает он мне. Мы сидим на кухне того сиракьюсского дома, которая пахнет кофе и типографской краской от бесчисленных листовок, сложенных у двери. — И я вернулся к пластинкам, ко всем, от корки до корки, и это было как…» — он задумывается, и его лицо загорается. — «…как перечитывание книги, для которой ты был слишком молод в первый раз, и вдруг всё становится понятно». Он работает в сиракьюсском совете мира, печатает листовки, зарабатывает очень мало, занимается делом, в которое верит. У него есть диплом социального работника, который он пока не использовал. Он написал в Rolling Stone в марте, потому что, говорит он, не мог перестать думать об одном. «Я никогда не видел их живьём, — говорит он. — Вот что не даёт мне спать по ночам. К тому времени, как я понял, что упускаю, их уже не было. И я с этим смирился, по большей части. Но есть эта рана». Он обхватывает кружку с кофе руками. «Не во мне конкретно. В самом этом явлении. Слушаешь пластинки и слышишь это — есть что-то, что не зажило между ними». Он знает, что это не воссоединение The Beatles. Он очень чётко это понимает, чётче, чем большинство людей вдвое старше его, следящих за этой историей. «Джордж и Ринго сказали нет. Это решено». Он пожимает плечами. «Но Джордж и Ринго — я имею в виду, я люблю их, они гениальны — но они никогда не были сердцем этой раны, правда? Рана — это эти двое. Всегда были эти двое». Я спрашиваю его, что, по его мнению, происходит. «Я думаю, — осторожно говорит он, — что двое мужчин, которые должны были помириться давным-давно, наконец-то до этого дошли». — Он делает паузу. — «Я не знаю, во что это выльется. Будет ли это тур, или запись, или просто, может быть, одна песня. Но я знаю, что что бы это ни было, это будет блестяще». Он смотрит в окно. Сиракьюсское утро серое и обычное. «Я просто хочу услышать, как они звучат сейчас, — говорит он. — Вот и всё. Я хочу услышать, как они звучат, когда они больше не злятся». Никто не знает, будет ли это тем, что нас ждёт. Как говорит Грег, это может быть концерт, тур или просто песня. Но отрицания прекратились. И Джон Леннон считает, что Пол Маккартни делает хорошую музыку. И где-то в Сиракьюсе двадцатишестилетний парень с потёртой пластинкой Abbey Road ждёт, что будет дальше. Как и все мы.

***

Джон — «Не списывать со счетов», — сказал Джон в никуда, протяжным приторным голосом, которым он передразнивал Пола. — «Не списывать со счетов», — он снова пропел это, утрируя, затем фыркнул, грохнув кружкой с кофе о стойку. — Шесть месяцев он поливал меня грязью во всех изданиях, а теперь он «не списывает со счетов». Как будто он не говорил, что я выдохшийся старый хрыч, всего три месяца назад. В дверях появился Фред. — Вы со мной разговариваете? — «Рана, которая не заживает», — прочитал Джон заголовок статьи напыщенным тоном, вместо ответа Фреду. Он опустил журнал. — Очень поэтично. Очень душевно. — То есть со мной? — Господи, Фред, ты видишь здесь кого-то ещё? — Я просто спросил… — Ты читал этот бред? — перебил Джон, снова склоняясь над глянцевыми страницами. Фред помедлил. — Да, я видел. — Хм. — Джон хмыкнул. — И что ты думаешь об этой части про фаната? — Какого фаната? — Грега. — Джон нашёл страницу. — Грег Миллуорд, двадцать шесть, Сиракьюс. Миротворец. — Он читал мгновение. — Звучит как идеалист. — Он фыркнул. — Взрослей, Грег. Фред промолчал. — Я серьёзно. — Джон оттолкнул журнал. — Взрослей. Выйди на улицу. Познакомься с девушкой. Тебе двадцать шесть, ты в Сиракьюсе с заезженным Abbey Road, и ты ждёшь, пока два мужика средних лет разберутся в себе, чтобы ты мог жить дальше? — Он остановился. Он посмотрел на фото Грега — овальное лицо, серо-голубые глаза, глядящие в серое обычное утро из-за широких очков. Он вздохнул. В квартире Дакоты было очень тихо в последнее время. Йоко торчала в студии больше обычного, включала экспериментальную музыку, которую Джон боялся признаться, что не понимает и не любит. Если она была не в студии, то на встречах, куда его не приглашали или не информировали. Она не упоминала его крикливую перепалку с Полом. Не упоминала тот факт, что он в приступе ярости согласился работать с тем самым человеком, которого Йоко недолюбливала больше всех. Она не упоминала встречу с Истманом. Она вообще много чего не упоминала. Она с ним почти не разговаривала. Совсем. Джон ждал, что она поднимет эту тему, но она не стала, и теперь он подозревал, что и не собирается. Ему хотелось, чтобы она просто вылетела из студии и заорала на него, выпотрошила его, поставила на место. Он бы это заслужил. Тогда он мог бы унижаться и молить о прощении, а она бы всё это прекратила, сама позвонила бы людям Пола и сказала, что Джон ничего этого не будет делать. Конец истории, дело закрыто. Обычно она так и делала, когда Джон действовал опрометчиво, — приходила и всё исправляла. Но сейчас она этого не делала. А значит, она заставляла Джона жить с последствиями своих поступков. Что было… неприятно, мягко говоря. Шон, по крайней мере, был простым. Шону нужны были сок, поезда и чтобы Джон сидел на полу и издавал звуки. Это Джон умел. Снаружи, на 72-й улице, количество прессы удвоилось. Может, утроилось. Каждое утро он выглядывал в окно и считал. Каждый день он замечал новое лицо. Кого-то, кого не видел раньше. И странная вещь заключалась в том, что это было не совсем неприятно. В этом было что-то. Что-то бодрящее в том, чтобы проходить мимо них, в этой необходимой настороженности. Он забыл, каково это — быть новостью. Не той новостью про The Beatles, никогда больше той, но какой-то. Что-то, что происходит. Что-то, за чем следит мир. — Встреча с Истманом, — сказал Фред, осторожно доливая ему кофе. Джон вздрогнул; он забыл, что Фред всё ещё стоит там. — В статье о ней есть. Джон повернулся к помощнику медленно. — Я знаю, что есть. — Видно, — сказал Фред с любопытством. Джон отмахнулся небрежным жестом. — Это был силовой ход. — Он сказал это так, будто это было очевидно. — Пол решил, что пришлёт своих родственников с официальным предложением, а я посмотрю и отступлю. Он вспомнил звонок из офиса Истмана. Было предложено встретиться, чтобы обсудить детали их соглашения. О чём именно, чёрт возьми, он договорился, он понятия не имел. Но он явно на что-то согласился. Он знал уже тогда, что визит Истмана в Дакоту был способом Пола поднять ставки. Джону придётся либо согласиться, либо отступить, а отступление означало бы признание того, что он сказал все эти слова об открытости к работе в Rolling Stone, на пороге собственного дома и по телефону, ничего из этого не имея в виду. Что он, наверное, и не имел. Или имел. Он не был до конца уверен. Всё вырвалось в такой спешке во время того телефонного разговора с Полом, что он уже не понимал, что из этого правда. В конце концов он позволил Истману прийти. Напоил его чаем с печеньем за кухонным столом и сидел там, думая весь разговор: «Пол тебя подослал, да? Пол думает, что сможет напугать меня бумажками». Что только заставило Джона упереться ещё сильнее из чистого упрямства, и он отдавал себе отчёт, что это не самый изощрённый способ реагировать на ситуацию. И это было до того, как он прочитал предложение. — Контракт, — сказал Джон с отвращением. — Я тебе рассказывал, Фред? — Нет. — Оскорбительно. Вот подходящее слово. — Почему? — Сорок концертов, — сказал Джон. — Сорок. Начиная с августа, Фред. Через три месяца. Пол, видимо, решил, что я могу просто бросить всё и… — он взял журнал, только чтобы снова положить его. — У меня сын, знаешь. Четырёхлетний. Он это учел? И города. Он хочет начать в Лондоне, это нормально, но потом он отправляет нас везде. Каир, Кейптаун, Буэнос-Айрес. Везде, где он когда-либо хотел побывать, судя по всему. — Он постучал пальцами по стойке. — И я только-только получил грин-карту. Он думает, правительство США позволит мне мотаться по миру без предупреждения? Не то чтобы я поехал. Потому что я ничего не подписываю. Потому что ничего не происходит. — Хм, — кивнул Фред рассеянно. — И песни. Раскладка песен по сет-листу. Хочешь знать соотношение его песен к моим? Фред, по-видимому, решил, что правильный ответ на это — молчание. — Выглядит так, будто я буду вторым гитаристом в шоу Пола Маккартни, — сказал Джон. — Абсолютно неприемлемо. Я дал это понять. В письменном виде. — Пауза. — Существенные поправки. Фред поднял глаза. — Например? — Например, даты перенести. Например, сет-лист пересмотреть. Например, структуру оплаты, которую я счёл… — он поискал слово, — оскорбительной. Люди Пола придумали структуру оплаты, которую я могу описать только как работу грёбаного вора. — Пауза. — В общем, я переписал всё. — То есть Вы переписали контракт. — Я внёс изменения. Фред медленно, осторожно кивнул. — Это называется переговоры, Фред. Так работают контракты. — Ясно, — сказал Фред точно таким же тоном. Джон перевернул журнал лицом вниз на стойке. — Ничего не происходит, Фред, — сказал он. — Ясно, — сказал Фред, поставил кружку в раковину. — Ничего не происходит. — Потому что он не подпишет, — сказал Джон. Фред кивнул. — Он не подпишет. — Джон взял свой кофе. — Что-нибудь случится. Всегда что-то случается. Он прочитает встречное предложение и решит, что время не подходит, или у Линды будут соображения, или она снова забеременеет, наверное. Так обычно и бывает. Фред посмотрел на него долгим взглядом. — Что? — сказал Джон. — Ничего. — Я тебе говорю, это дело заглохнет к следующей неделе. Фред взял свой кофе и пожал плечами.

***

Пол — Да он, блять, всё переписал! — кричал Пол в трубку своему тестю. Он стоял в своём кабинете на ферме, который за последние несколько недель превратился из комнаты, где он работал, в комнату, где он расхаживал, делая вид, что работает. Контракт перед ним был на тридцати двух страницах. Он прочитал его столько раз, что мог цитировать куски наизусть. — Он внёс поправки, — попытался смягчить Истман. — Он всё переписал. Даты, города, песни — от того, что мы отправили, ничего не осталось. — Я заметил. — Он добавил Японию. — Я заметил. — Он знает, что я больше никогда ногой не ступлю в Японию. Он знает! — Я знаю. — И он сдвинул всё на шесть месяцев. На шесть месяцев! О чём он вообще думает? — Пол встал из-за стола и провёл рукой по волосам. За окном кабинета его ферма лежала в своей обычной серости. Он видел поля, лошадей и свет в тёмной комнате Линды. Жизнь, которую он построил. Жизнь, которая в данный момент ускользала между пальцев. — Я тоже заметил. — Голос Истмана был ровным. — Пол. Нам стоит обсудить, что мы отправим в ответ. — Что значит «что мы отправим в ответ»? Мы не отправляем ничего. Либо он подписывает оригинал, либо ничего не будет. — Это один из вариантов. — Наступила долгая, тяжёлая пауза. — Пол… насколько ты серьёзно настроен? На самом деле. Пол посмотрел в окно и глубоко вздохнул. Выдохнул. Честный ответ был… он не знал. Он действительно не знал, и причина, по которой он не знал, заключалась в том, что всё это не было решением. Это была серия событий, каждое из которых становилось чуть более реальным, пока он не оказался здесь с тридцатидвухстраничным контрактом на столе. Даже решение составить контракт в первую очередь не казалось решением. Он не сидел после своей перепалки с Джоном и не думал: «Так, логичный следующий шаг — составить юридический документ». Он просто набрал номер, и когда Истман ответил, Пол сказал без предисловий: «Нам нужно кое-что составить», а Истман спросил: «Что составить?», а Пол сказал: «Контракт, для тура», и была пауза, и Истман сказал: «Понял», и на том всё. Он действовал на адреналине и ярости, и всё. Истман был юристом. Истман имел дело с намерениями и вещами, которые можно было предъявить в суде. Ему не нужно было знать, что Пол, по сути, втянул Джона Леннона в юридический документ. Некоторые утра он просыпался с чувством, что всё это неизбежно, что это уже происходит, что это началось ещё до того телефонного звонка, до интервью Rolling Stone, до всего этого. Другие утра он лежал в темноте в четыре часа и думал: «Какого чёрта я наделал?» — Я не знаю, — наконец сказал он, и это была правда. — Я так и думал, — осторожно сказал Истман. — Слушай, есть другой подход. Мы можем отправить что-то, что на поверхности выглядит разумным, но на самом деле потребует… — Дальнейших переговоров, — сказал Пол. — Да. — Чего-то, на что он никогда не согласится. — Я этого не говорил. — Но ты это имеешь в виду. Истман помолчал. — Я имею в виду, что это может дать тебе время подумать. Пол посмотрел на контракт на столе. Даже зачёркнутое и переписанное официальным языком его юристов, в каждой поправке чувствовался Джон. Всё усложнял до предела. Пол помолчал. — Сделай это, — сказал он. — Пол… — Мне нужно знать, серьёзно ли он настроен. — Он взял контракт и начал расхаживать с ним, свернутым в трубку. — Если он серьёзен, он ответит. Если нет… — Если нет, — продолжил Истман, — мы узнаем. — Верно. Пол остановился у окна. Внезапно его осенило: две недели назад человек, с которым сейчас он разговаривал, был внутри Дакоты. Его тесть сидел напротив Джона Леннона в квартире Джона Леннона, пил с ним чай и разговаривал с ним. Недавно. Гораздо недавнее, чем Пол, что… мысль вызвала странное тошнотворное чувство в животе. Дело в том, что… у Пола была версия Джона, которая жила в его голове, построенная исключительно из вырезок и журнальных фотографий. А этот человек только что был в комнате с реальным, настоящим человеком. Он хотел спросить. Он хотел спросить с того самого момента, как Истман вернулся со встречи: Как он выглядел? Он в порядке? Похож ли он сам на себя? Он был в ярости на Джона. Он хотел, чтобы это было предельно ясно. Встречное предложение было оскорблением, а Япония — явной провокацией. Всё это было безумно бесяче: Джон вёл себя по-джоновски, а это было бесяче и изматывающе, и… блять. Он просто хотел знать, как у него дела. — Ну, — Пол постарался, чтобы голос звучал ровно. — Ну, ты знаешь. В общем. — Он сказал это как бизнесмен, проводящий должную осмотрительность, спрашивая из профессионального интереса, чисто из практических соображений о жизнеспособности проекта. — Леннон? — переспросил Истман, удивлённый. — Джон, да. — Он был… — Истман, казалось, собирался с мыслями. — Ну, он, э-э… — Пауза в голосе Истмана привлекла внимание Пола. Он выпрямился. — Он что? — Он был очень… — ещё одна пауза. Истман, казалось, подбирал слова с необычной тщательностью. — Слушай, он знал всё это наизусть, у него были соображения по каждому пункту, и он не… — ещё одна пауза. — …не был против этой идеи. У меня сложилось такое впечатление. В кабинете стало очень тихо. — Он не блефовал? — переспросил Пол, ошеломлённый. — Насколько я мог судить, нет. Он казался настроенным на то, чтобы что-то сделать. — Настроенным, — повторил Пол. — Так казалось. Или… — Истман перекалибровался. — То есть, у меня сложилось такое впечатление. — Хм, — хмыкнул Пол, не зная, что ещё сказать. — Хотя кто знает, в конце концов, ты знаешь его лучше всех, так что… — Ясно. — Пол посмотрел в окно. — Ясно. — Я бы не придавал этому слишком большого значения, — сказал Истман. — Я и не придаю, — сказал Пол, что было неправдой. Это был Джон, он не мог не придавать значения. В этом всегда была проблема, эта компульсивная потребность расшифровывать каждое слово и жест, пока он не поймёт, что они значат. Вполне возможно, что Джон был «настроен», как сказал Истман. Но было столь же вероятно, что Джон рассчитал с обычной точностью, что лучший способ выбить Пола из колеи — это казаться тем, кто хочет этого больше. Быть решительным, конкретным и настроенным ровно до того момента, пока ему не станет выгодно им не быть. И самое пиздецкое было в том, что Пол не мог понять, что из этого правда. — Давай составим новое предложение, — сказал он. — Сложное.

***

Позже тем вечером, после того как Линда и дети легли спать, он разложил контракт по кухонному столу и начал его размечать. Он сказал себе, что уделит час, может, два. Пройдёт по первому разделу, сделает пометки, поймёт, где они находятся, а потом ляжет спать и вернётся к этому утром. Но он всё ещё сидел там в полночь, когда Линда спустилась за стаканом воды. Она остановилась в дверях кухни, щурясь от света, с распущенными волосами, одной рукой уже потянувшись к крану. — Иди спать, — сказала она, оглядывая стол, десятки страниц, разложенных от одного конца до другого, поля, исписанные его каракулями. — Через минуту. — Пол. — Она подошла к нему и положила руку на плечо. Он стряхнул её, не злобно. — Мне просто нужно закончить этот раздел. — Какой раздел? — Четвёртый. Она посмотрела на оставшуюся стопку страниц. — Там двенадцать разделов. — Да, работы много. Линда вернулась к крану, налила воды и посмотрела на него поверх стакана, пока пила. Она склонила голову набок. — Ты в порядке? — осторожно спросила она. — Он отступит, — ответил Пол, не поднимая глаз. — Пол. — Он всегда отступает, всегда так делал, и в этот раз будет так же, потому что это Джон, а Джон не доводит дела до конца, так всегда и бывает… — Пол. — Она поставила стакан. — Хватит. — Резкая нотка в голосе заставила его поднять глаза. — Хм? Она облокотилась о раковину, скрестив руки, глядя на него прямо, с понимающим видом. — Что с тобой происходит? — В смысле, я просто прохожу раздел… — Я не про грёбаный раздел, который ты читаешь. — Она показала на него, на стол, на всё это. — Я говорю о тебе. Он посмотрел на неё пустым взглядом. — Ой, да брось, Пол. Месяцами ты мне говорил, что ничего не происходит. Не беспокойся, Лин, это просто слух, Лин, Джон просто болтает, Лин. А сам уклоняешься от вопросов в прессе, не спишь, постоянно на телефоне, а на прошлой неделе приходит большой конверт от моего отца, и ты упоминаешь, очень небрежно, очень кстати, что вы составили контракт. И теперь у нас на обеденном столе лежит тридцатидвухстраничное соглашение, где расписаны детали тура с человеком, с которым ты десять лет твердил, что никогда больше не будешь работать. — Она помедлила. — Я ничего не упустила? — Ну, я никогда не говорил «никогда», правда? — Пол. — Я никогда не использовал слово «никогда», Лин, я говорил «маловероятно». — Господи Иисусе, Пол. — Линда опустила руки. — Я слышала весь тот телефонный разговор, или ты забыл? — Она посмотрела на него ровно. — Так что давай пропустим ту часть, где ты говоришь, что ничего не происходит, потому что я слышала, как ты орал Джону, что тебе ничего так не хочется, как снова работать с ним. Твои слова. Очень громкие. Рот Пола открылся и закрылся, как у беспомощного пескаря. — Так помоги мне понять. Что правда? Ты рад этому или ничего не происходит? Потому что не может быть и того, и другого. — Слушай, — сказал он тем голосом, которым начинал, когда собирался быть очень разумным, — технически, пока обе стороны не подписали окончательную, взаимно согласованную версию контракта, ничего юридически не обязывает. Это значит, что в любой момент этого процесса любая сторона может выйти без последствий. Это значит, что у нас сейчас… это переговоры. Вот и всё! Переговоры не означают, что что-то происходит, они означают, что две стороны изучают возможность чего-то, а изучение возможности — это не то же самое, что… — О боже, — сказала Линда. — …обязательство, что означает, что в строгом юридическом смысле ничего на самом деле не… — Ой, да пошёл ты! — Линда развернулась и вышла из кухни. — Он отступит! — крикнул Пол ей вслед. — Вот увидишь! Дверь кухни тихо закрылась за ней.

***

Джон Джон проснулся в три часа ночи и потянулся к Йоко ещё до того, как полностью пришёл в сознание, но её сторона кровати была холодной. Он вздохнул и полежал мгновение, прислушиваясь к квартире. Дакота ночью была настолько привычна, что он мог нарисовать карту здания по звуку. Он знал каждый скрип и щелчок. Гул и жужжание лифта, низкий свист ветра снаружи, приглушённые шаги соседей сверху. Он напряг слух, прислушиваясь к ней, но не услышал Йоко. Она стала так делать всё чаще с февраля. Не каждую ночь. Иногда он просыпался и видел её спину, обращённую к нему, дыхание ровное и глубокое. Но в другие ночи, как эта, её просто не было. Она была в студии, может быть, или на встрече, которая затянулась… или он не знал. Он сел и нащупал очки на тумбочке. Надел их медленно, затем встал и подошёл к окну спальни в темноте. Он смотрел вниз на Центральный парк внизу, на голые огни дорожек, на редкое такси, проезжающее по Сентрал-Парк-Вест. Нью-Йорк в три часа ночи всё ещё работал, всегда работает, город, который никогда не давал ему чувствовать себя одиноким. Он думал о Поле. В последнее время он делал это часто. Просыпался в темноте и находил Пола уже там, в своей голове, — тяжёлого, грузного, как камень на груди. Это не было новостью, если честно. Пол всегда был там. В этом и был пиздец, который он никогда не мог признать. В каждой версии своей жизни, в каждой комнате, в которой он когда-либо стоял, всегда был этот низкочастотный фон Пола Маккартни, как шум в ушах. И как шум, он переставал замечать его на месяцы, даже на годы. Но иногда, ни с того ни с сего, он просыпался в три часа ночи — и вот он, звенит, высоко и назойливо, как обычно. Он пытался заглушить его несколько раз и несколькими разными способами, с переменным успехом. Он не думал о Новом Орлеане, если мог этого избежать. Или, точнее, о том, что было до него. Запах кожи в калифорнийском солнце. Тяжёлый дым марихуаны в воздухе. Липкое тепло кожи к коже в калифорнийскую жару. Пальцы в тёмных волосах в комнате с задёрнутыми шторами. Жгучий привкус кокаина в горле. Ему не нравилось об этом думать. Вместо этого он думал о звонке своего телефона в Лос-Анджелесе, о голосе Йоко, а затем, пять месяцев спустя, о Шоне. Шон, который спал в конце коридора сейчас, чьё существование было самым конкретным доказательством того, что Джон сделал что-то правильно хотя бы раз в жизни. Он услышал, как за стеной дзынькнул лифт, затем мягкий звон ключей. Он снова лёг в кровать и лежал в темноте, слушая, как она двигается по квартире. Он мог проследить её тихие шаги в темноте, маршрут, который она выбирала, когда пыталась его не разбудить. Он запомнил его много лет назад. Он лежал неподвижно, давая ей думать, что он спит, и старался сделать дыхание ровным. Она вошла в спальню, и он почувствовал, как она остановилась. — Ты не спишь, — сказала она. — Сплю, — пробормотал Джон. Она издала короткий звук. Она некоторое время возилась в комнате, снимая серьги, раздеваясь и складывая одежду. Затем она села на край кровати. Джон чувствовал, как матрас прогнулся под её весом. Она не прикасалась к нему. — Где ты была? — спросил он, глядя в стену. — Вышла. — Пауза. — Не могла уснуть. — Я тоже. Тишина, затем: — Я думала, — сказала Йоко. — О чём. Она помолчала. — О твоей ситуации, — наконец сказала она. Джон продолжал дышать ровно. — Каждый раз, когда он приближается к тебе... Ты словно забываешь, — тихо сказала Йоко. — Ты знаешь, что всплывало на тех сессиях. — Она не пошевелилась, не повернулась. — Я была там, Джон. Я была с тобой в той комнате. — Пауза. — Ты слаб. — Йоко. — Это как наваждение. — Она снова помолчала. — Ты просто продолжаешь возвращаться. Неважно, чего это тебе стоит. — Она сказала это просто, как диагноз. — Ты себя не ценишь. В этом самое печальное. Джон смотрел в потолок. То, чего он не мог ей объяснить, чего не мог объяснить никому, по сути, даже себе, заключалась в том, что это не был выбор. Это не было решение, которое он принимал, возвращаясь к Полу. Это было больше похоже на гравитацию. Как будто какой-то внутренний полюс в нём был ориентирован на Пола Маккартни с июля 1957 года и так и не переориентировался, сколько бы лет ни прошло и сколько бы миль он ни проложил между ними. Он пытался. Он правда пытался. Десять мучительных лет. И все эти месяцы кружения, интервью, не-звонков, звонков Фреду за сплетнями, отправки одной из их песен British Telecom и переписывания половины контракта — ничто из этого не было новым. Это было древнейшее в нём. Это было то, что было до Йоко, до Шона, до всего остального, что он мог вспомнить. — Иди в кровать, — сказал он. Йоко посидела на краю матраса ещё мгновение, затем легла, отвернувшись. Пространство между ними казалось огромным. Джон смотрел в потолок. В конце коридора спал Шон.