In Another World (Old Man Devastation Tour)

Джон «Так. Проверка. Так. Кажется, работает. Я откопал эту штуку на задворках шкафа, в коробке за вещами Шона. Потратил двадцать минут. Забыл, что нужно зажимать обе кнопки сразу, иначе не включится. Ну вот, теперь работает. Пахнет пластиком и чем-то несвежим. Старым дыханием, наверное. Моим… с тех пор, когда я последний раз ею пользовался. Йоко нет. Не знаю, где она. Шон с няней. Середина дня, а я сижу в кабинете и молчу. Не знаю, зачем я так тихо… здесь же никого нет. Старые привычки. Я не брал эту штуку в руки годами. Не знаю, какой сегодня день. Фред скажет. Апрель. Какое-то число. Четырнадцатое, наверное. Я уже неделю говорю «четырнадцатое», так что пусть будет четырнадцатое. Я не стал привлекать юристов. Не думал, что они нужны… я же всё равно на самом деле не собираюсь это делать. Так что я одного выдумал. Дал ему еврейское имя — Харви Стайнберг. Ну или Бергстайн, не помню, как именно написал. Короче, Харви всем занимается. Я говорил об этом с Фредом. Не знаю зачем. Он бесполезен. Ну, почти. Идея с плотностью белья была его. Фред такой, вроде бы невзначай: «Вставь пункт о минимальной плотности простыней». Я подумал, что это самое безумное, что я слышал, и вставил. Люди Пола устроили скандал. Так что отдаю должное. В остальном — бесполезен. Вечно твердит: «Поговори с Йоко, Джон. Поговори с Йоко». Ага. Сам контракт… ну, это документ, самый настоящий документ. Он у меня перед глазами. Тридцать шесть страниц, Пол. Тридцать шесть. Там есть пункт о гостиницах — оттуда и взялась история с плотностью белья, — и пункт о сет-листе, который мы правили туда-сюда уже не знаю сколько. Изначальное соотношение было примерно семнадцать его песен против восьми моих. Я, блять, просто офигел. Ну и наглость. Харви был в ярости. А потом ещё это вегетарианство. По-моему, он просто дразнит меня. Точно. Он знает, как я люблю бургер. Он и сам их любил, пока Линда до него не добралась. Двадцать пять дат. С сентября по декабрь. Домой к Рождеству, сказано в контракте. Харви счёл, что это милый штрих. Я давал интервью журналистам. Да, знаю! Но когда твоя жена отказывается это обсуждать, твоих юристов не существует, а единственный друг — парень, который сутками стоит у твоего подъезда, надеясь тебя сфотографировать, — вариантов не так много. Журналисты всё спрашивают, как я к этому отношусь, а я несу какую-то херню про Пола. Правдивую, но дурацкую. А потом ухожу и думаю: «Зачем я это сказал? Почему я продолжаю это говорить? Это правда, но зачем я…» Интересно, чем он занимается сейчас. У меня тут два часа дня, значит, в Шотландии около семи. Наверное, ужинает. Или чинит что-то. Он вечно что-то чинит. Решает, что проблема решаема, и просто… решает. Бесит до чёртиков. Я сегодня слышал его по радио. Интересно, значит ли это, что он в городе. Ну, если и так, он не звонил. Ничего страшного. Я не… я не думаю о том, позвонит ли он, раз уж я сижу здесь и разговариваю с диктофоном о нём в два часа дня… Два старых пердуна. Представляешь. Два старых сморщенных пердуна на сцене… «Ай ванна хол ё хэ-э-энд» Жалко. До ужаса жалко. Дети в первом ряду: «Ого, да это же история, папа плачет», а мы с Полом стоим в очках для чтения со своими старческими… боже. Хотя Пол всё равно будет выглядеть как грёбаный хорист, как всегда. Он всегда так не справедливо, правда? Я выгляжу как учитель истории, а он… вон как. В общем… Когда я пытаюсь это представить… не знаю. Мозг просто отказывается работать. Просто отключается. Это ловушка. Да? Должна быть ловушкой. Или, может, это просто параноидальная часть моего мозга говорит… а она значительная часть, меня уверяли, несколько раз, в нескольких странах. Шесть недель. Шесть недель, и каждый раз, когда Харви отправляет правки, ты их принимаешь. Каждую мелочь. В чём тут подвох? Я всё жду, что ты начнёшь выёживаться по какому-то поводу, а ты просто… Может, в этом и есть подвох. Быть таким разумным, чтобы я подписал, а потом… что? Не знаю. Это ловушка. Должна быть. Я только не пойму, что произойдёт, если я в неё попадусь. Кстати, концерт на мой день рождения. Харви вставил. Девятое октября. Мне будет сорок. На сцене. Не знаю, зачем я это сделал. Или, стоп, я, наверное, и не делал. Это Харви.»

***

Джон возвращался из парка дальней дорогой. В последнее время он часто так делал. Не потому, что дальняя дорога была живописнее (нет, просто ещё один кусок асфальта и ещё больше голубей). А потому, что короткая заканчивалась слишком быстро, а в квартире последнее время было очень тихо. Он свернул на 72-ю улицу и замер. Их стало больше, чем обычно. Десять, одиннадцать, может, больше. Все столпились у входа, перекрывая движение, так что просто зайти в собственный дом превратилось в целое испытание. Он стоял в конце квартала и обдумывал варианты. Можно побежать. Но куда? Они же не уйдут. Рано или поздно придётся столкнуться с ними. Можно попробовать пробраться чёрным ходом, но он не любил пользоваться им днём — боялся, что кто-нибудь из них всё равно заметит. Он вздохнул, собираясь с духом. Он занимался этим двадцать лет. Он умел проходить сквозь толпу, превращаться из обычного человека на улице в рок-звезду, прокладывающую себе путь. Он делал это тысячу раз. Просто сегодня ему особенно не хотелось. Он прищурился и заметил в толпе Гореша. Тот стоял на своём обычном месте, чуть левее входа, с фотоаппаратом наготове, проверял экспонометр. Он явно торчал здесь уже давно и, как заметил Джон, стоял довольно хитро — вклинился между входом в Дакоту и самой активной частью журналистов. Без вызова — просто стоял там. Твёрдо. И… просто стоял. В груди у Джона слегка отпустило. Орда наконец заметила его на другом конце квартала, и все разом повернули камеры в его сторону. Джон сохранил ровный темп, засунул руки в карманы и уставился прямо перед собой. Вопросы посыпались, едва он преодолел половину расстояния: — Джон… — Мистер Леннон… — Джон, правда ли, что… Он ещё выше поднял плечи и начал протискиваться сквозь прессу. Один из репортёров шагнул вперёд чуть быстрее и чуть ближе, вытянув диктофон, и Джон вздрогнул. А потом, внезапно, Гореш оказался между ним и чересчур ретивым журналистом, выставив вперёд руку. — Дайте ему грёбаное пространство! — крикнул Гореш. Он упёрся ногами, превратившись в живой щит между Джоном и мельтешащими руками. Джон продолжал пробиваться сквозь толпу, мимо вопросов, через ворота и наконец вырвался по ту сторону. Глубоко вздохнув, он замер на секунду и оглянулся на Гореша, который уже вернулся на своё место, снова подняв камеру, словно ничего не случилось. Джон подождал, затем слегка качнул головой. Гореш опустил камеру и посмотрел на него. Джон дёрнул головой. — Подойди-ка на минутку, — сказал он. Гореш ткнул себя в грудь. — Да, ты. — Джон приоткрыл ворота. — Хочешь чаю? — Я… — Гореш посмотрел на свой фотоаппарат, потом на вход, потом на Джона. — Я… — Давай. — Вы увер... — Гореш понизил голос почти до шёпота. — Вы уверены? Джон посмотрел на него. — Гореш, — сказал он. — Составишь компанию одинокому старику? Гореш бросил взгляд назад, на других фотографов, которые теперь смотрели на него с откровенной неприязнью, а потом шагнул вперёд. — Да, — выпалил он, торопливо надевая крышку объектива. — То есть да, конечно. Хорошо. — Отлично. — Джон придержал для него ворота, затем захлопнул их за ними. — Только без фанфаронства. — Ладно, — сказал Гореш, яростно кивая.

***

Лифт в Дакоте был старым и медленным, и издавал на подъёме звук, который Джон перестал замечать много лет назад, но который Гореш наверняка замечал сейчас. Джон наблюдал за ним. — Он всегда так, — сказал Джон. — Что именно? — Этот звук. — А. Ладно. — Гореш кивнул. — Он не упадёт, — сказал Джон. — Я и не думал. — Но здание довольно старое. Гореш с недоумением посмотрел на него. — Он не упадёт, — снова сказал Джон. Лифт прибыл, они пересекли лестничную площадку и направились к двери Джона. Он отпер её и впустил их обоих. Джон так и не привык к тому, как Дакота обходится с дневным светом, как она его экономит, как даже в ясные дни в комнатах царит сумрак. Но со временем это ему даже понравилось. Ему это шло. — Садись, — сказал Джон, уже снимая ботинки и направляясь к кухне. Гореш сел на краешек дивана, с фотоаппаратом всё ещё на шее. Кухня пахла утренним кофе и чем-то, что Йоко готовила вчера вечером, но Джон не мог определить, чем именно. Он включил чайник, нашёл две кружки и встал у окна, пока вода закипала. Парк в основном замер. Он смотрел, как по дорожке бежит одинокий бегун, как голуби клюют что-то в земле, как голые деревья раскачиваются на ветру. Он отнёс чай обратно в гостиную к Горешу, который всё так же сидел на краю дивана, выпрямив спину, положив руки на колени, быстро и осторожно оглядывая комнату. Джон поставил кружки на стол и сел напротив. — Расслабься, — сказал Джон. — О, я… — Гореш выпрямился ещё больше, что физически казалось невозможным. — Я расслаблен. — У тебя вид человека, который пришёл на собеседование. — Извините. — Гореш медленно выдохнул. — Просто я… я просто не могу… — он замялся, жестикулируя так, будто хотел сказать: «ёлки-палки, какой же это пиздец». Джон рассмеялся и кивнул на фотоаппарат, который всё ещё висел у того на шее, давая понять, что можно его снять. Гореш посмотрел вниз, будто забыл, что он там. — Извините… о господи… — он снял камеру через голову, лицо залилось ярким румянцем. Джон взял свою кружку. — Просто сделай глубокий вдох, сынок. Тебя никто не выгоняет. Гореш сделал долгий, глубокий выдох. Его позвоночник опустился примерно на дюйм. — Уже лучше, — сказал Джон. — Просто… — Гореш снова беспомощно оглядел комнату. — Это ваша квартира. — Да, это она. — И я внутри, — Гореш взял чай обеими руками. — Пью чай. Джон склонил голову, оценивающе глядя на Гореша. — Это проблема? — Нет, — сразу ответил Гореш, а затем добавил: — Дайте мне минутку. Джон дал ему минутку. Двадцатилетний фотограф пил свой чай и смотрел по сторонам с отсутствующим выражением лица, челюсть отвисла, глаза остекленели. Джон наблюдал. Он на миг подумал: какого чёрта он вообще решил позвать этого пацана наверх? Стоял у входа, увидел знакомое лицо и подумал... что? Что было бы неплохо с кем-нибудь поговорить этим днём. Что в квартире в последнее время стало очень тихо. Что Гореш торчит там снаружи каждое утро вот уже три года без пропусков, это ведь что-то должно значить, такая преданность, и может быть… Может быть, ему просто хотелось компании. Гореш прочистил горло. — Это… — он кивнул на гитару, прислонённую к дальней стене, и тут же осекся. Джон подождал. — Это Ваша? — спросил Гореш. Он услышал свой вопрос, и лицо его сморщилось. — Какой дурацкий вопрос, — тут же сказал он. — Вы здесь живёте. Конечно, она Ваша. Простите. — Она всё равно расстроена, — сказал Джон вместо ответа. — Понятно, — Гореш серьёзно кивнул, будто это была жизненно важная информация. Джон полез в карман куртки и достал косяк, который носил с собой с самого парка. Он хотел выкурить его по дороге назад, но не стал — не с таким количеством фотографов вокруг. Он положил его на стол между ними. Гореш посмотрел на косяк. — Мне нужно с кем-то поговорить, — сказал Джон, — кто не работает на меня и не моя жена. Он некоторое время смотрел на него. Затем поджёг косяк. Запах сразу разошёлся по комнате, этот особый мускус, и Джон откинулся на спинку дивана, сделал первую затяжку, почувствовал, как она оседает внутри. Он передал косяк Горешу. Гореш взял его с осторожным выражением человека, который изо всех сил старается выглядеть более непринуждённо, чем чувствует себя на самом деле. Затянулся, задержал дым примерно на секунду… и закашлялся. Джон наблюдал за ним с лёгкой усмешкой. — Так, — выдавил Гореш. — Не обязательно… — Всё нормально. — Он передал косяк обратно, глаза слезились. — Я в порядке. Я нормально. — В первый раз? — Нет. — Пауза. — Наверное, второй или третий. Джон взял его обратно, смеясь, и посмотрел на Гореша внимательнее. Гореш был молод, даже моложе, чем казался на улице, каким-то образом. С округлым лицом, слегка мягковатый в талии, и тонкие усы. Совсем такие усы, какие двадцатилетний отращивает, чтобы выглядеть старше, но которые вместо этого заставляют выглядеть ровно на двадцать с небольшим. Он сидел, положив руки на колени, моргая слезящимися глазами и изо всех сил стараясь выглядеть как человек, который курит марихуану с известными рок-звёздами всё время и не находит в своей текущей ситуации ничего примечательного. Джон вспомнил те времена, когда встречал своих кумиров. Особую муку этого. Он однажды встретил Элвиса и вёл себя совершенно невыносимо. Потом не мог этого объяснить. Какая-то защитная реакция, которая включалась, когда он был не в своей тарелке, рефлекс огрызаться, когда на самом деле он испытывал благоговение. Ничего не мог с собой поделать. Полжизни провёл, желая быть рядом с людьми, которыми восхищался больше всего, и другую половину, давая им понять, что они ему не нужны. Он вдруг почувствовал неожиданную, острую волну сочувствия к этому парню. Джон смотрел, как Гореш делает маленький деликатный глоток чая, ставит кружку и снова оглядывает гостиную. Затем: — Зачем я здесь, собственно?.. — Объективно, — перебил Джон. — Между мной и Полом. Кто выглядит сильнее? Челюсть Гореша отвисла. — Вообще, не отвечай. — Джон тут же замахал рукой. — Забудь. Гореш закрыл рот. — И не… — Джон ткнул в него пальцем. — Не говори мне то, что я хочу услышать. Я не для того тебя позвал. Этого я и от Фреда могу добиться. Гореш на мгновение замер. Джон видел, как он переваривает услышанное — особый паралич человека, который кого-то любит и которого только что попросили быть честным об этом человеке. — Я не знаю, что сказать, — наконец сказал Гореш. — Ну скажи что-нибудь. Поэтому я тебя и позвал, как думаешь? — Ладно. Хорошо. — Начал Гореш осторожно. — То есть, послушайте… Вы всегда были… я думаю, большинство людей сказали бы… — Он остановился, чтобы начать снова. — Вы мой любимый. Вы это знаете. Вы всегда были моим любимым. Я считаю, вы… я имею в виду, вы же Джон Леннон… чёрт… ваше творчество говорит само за… — Гореш, — сказал Джон. — Извините, да. — Гореш поудобнее перехватил кружку. — Ну, Пол последнее время… Пол был очень заметен. Очень… на виду. Пресса, его цитаты… — Значит, Пол выглядит сильнее. — Я этого не говорил… — Ты собирался. — Я собирался сказать, что вы оба выглядите сильными. — Пол. — Джон посмотрел на него. — Хватит стараться не задеть мои чувства. Я взрослый человек. Мне в этом году сорок. Гореш сделал долгий, заметный вдох. — Я думаю, вы оба выглядите так, будто говорите серьёзно. Это… не совсем отвечает на Ваш вопрос… — Не совсем. — Но, судя по тому, что я вижу — в буквальном смысле вижу, стоя снаружи каждый день, — похоже, что два человека изо всех сил стараются казаться равнодушными. Пол отыгрывает это очень хорошо. Он заметен, но без отчаяния. Его цитаты… — он сделал паузу, — они хороши. Выставляют его великодушным. Открытым. — Ещё пауза. — А Вы не очень. Джон уставился на него. — Это выглядит так, будто вы его дразните. Играете в игру. Джон моргнул. — Ты же сказал не щадить мои чувства, — напомнил Гореш. — Да, сказал. — Джон сделал долгую затяжку. — Сказал. — Выдохнул. — Ладно. — Простите. — Не извиняйся. Это… — Джон махнул рукой. — Это хорошо. Полезно. — Он посмотрел на потолок, усмехнувшись себе под нос: — Засранец. — Что? — Ничего. — Джон прочистил горло. Он задумался об этом. О том, какой Пол великодушный, открытый, снисходительный. Как всё это подаётся в прессе. Если Пол такой великодушный, то какого хрена вегетарианское меню, семнадцать его песен против восьми, шесть недель переписываний контракта туда-обратно, где все требования Харви Бергстайна вычёркивали и переписывали? Это не великодушие. — Люди вообще говорят об этом? — наконец спросил Джон. — Обычные люди? Не только пресса. — Вы серьёзно? — Гореш посмотрел на него. — Да все только об этом и говорят. Я имею в виду — все. В моём доме, парни в закусочной, женщина в химчистке, она спрашивала меня на прошлой неделе, она знает, что я стою у вашего здания, и… — Что она сказала? — Сказала, что разрыдается, если ничего не выйдет. Что она молится, чтобы вы на самом деле… — Гореш осекся. — …чтобы это было по-настоящему. Джон впитал это. — Люди думают, я ещё на что-то способен? — спросил он и тут же почувствовал отвращение к себе за этот вопрос. — Что? Да. Конечно. Не будьте глупцом. — Гореш покачал головой. — Разумеется. Никого это не волнует. — Гореш покачал головой, но так, будто это было не совсем то, что волнует людей. — А что их волнует? — Сделаете ли вы это на самом деле. — Гореш сделал паузу. Джон запнулся. — В смысле… — Он поёрзал. — Есть контракт, знаешь. Девять его версий. Мой… есть юрист, ну, выдуманный, Харви… он уже шесть недель спорит с людьми Пола. И каждый раз, когда Харви что-то предлагает, они это исправляют. Каждую мелочь. Билл, сет-лист, пункт о гостиницах, права на запись — всё. Всё это должно было развалиться ещё недели назад, я так всё время думаю, вот что меня гложет… в какой-то момент заканчиваются вещи, которые можно исправлять, и ты либо подписываешь, либо уходишь. А Пол продолжает всё исправлять и не уходит. И я продолжаю всё переделывать и не ухожу. Но, с другой стороны, есть ещё подпункт о записях — один этот подпункт мог бы… — Он внезапно остановился, словно очнувшись от транса, и поднял глаза. Гореш сидел очень тихо. Его рот был слегка приоткрыт, глаза блестели. У него был вид человека, который только что стал свидетелем того, как сам Христос явил чудо. — Вы говорите мне… — очень тихо и почти про себя произнёс Гореш. — Есть контракт? Настоящий? То есть это не просто слухи? Существует настоящий… — Стоп. — Джон поднял руку. — Стоп. Сделай вид, что я ничего этого не говорил. — Но… — Нет. Я серьёзно. — Джон подался вперёд. — Это не должно выйти из этой комнаты. Ни слова. Никому. Ни женщине из химчистки, ни парням из закусочной, никому. Ты меня понял? Гореш захлопнул рот и помотал головой, будто стряхивая наваждение, а затем яростно закивал. — Мне нужно, чтобы ты сейчас был очень чёток со мной, — сказал Джон. — Потому что, если это просочится — если я узнаю, что это от тебя, — ты больше никогда не появишься на этом квартале. Никогда. Я лично прослежу. У меня есть связи. — Джон… — Я серьёзно. — Я знаю, что серьёзно. — Гореш смотрел на него не моргая. Джон долго смотрел на него, пытаясь понять, говорит ли Гореш правду. — Клянусь, Джон. Жизнью. Честно. Джон, я никогда… — Знаю. — И, как ни странно, он и правда знал. Что-то в том, чтобы стоять снаружи здания каждое утро в течение трёх лет… в этом есть особый вид преданности. Странная преданность. Необъяснимая преданность. Но преданность. Он откинулся на спинку и прищурился, глядя на остатки косяка, и коротко затянулся. — Понимаешь, — сказал Джон уже тише, — мне, возможно, придётся его подписать. Контракт, то есть. Прошли недели, а спорить почти не о чем. У Харви заканчиваются возражения. — Он помолчал. — Это значит, что в какой-то момент мне придётся принять решение. Гореш медленно кивнул. Джон посмотрел в окно и вздохнул. Они оба сидели с этим чувством. — Кто вообще придёт на такое? — наконец спросил Джон. — Все наши фанаты теперь мамаши. Сидят где-нибудь дома. У них ипотека. — Я приду, — тут же сказал Гореш. Джон внимательно посмотрел на него. — Сколько тебе лет? — Двадцать четыре. — Двадцать четыре. — Джон переварил это. — Ты даже не… — Восемь, — сказал Гореш. — Мне было восемь, когда вы выступали у Эда Салливана. Я открыл вас позже. — Он слегка пожал плечами. — Мне было тринадцать, когда я нашёл пластинки, и я… — Он остановился. — Все мои друзья такие же. Никто из нас не был достаточно взрослым, но мы всё равно выросли на этом. Это просто… живёт дальше. Музыка просто живёт дальше. Джон долго смотрел на него. — Двадцать четыре, — снова сказал он, уже себе. — Нас много, — сказал Гореш. — Больше, чем вы думаете. В квартире стало очень тихо. — Можно Вас кое о чём спросить? — Голос Гореша стал прерывистым. Джон сделал жест, разрешая продолжать. Гореш подался вперёд. — А вы вообще этого хотите? Хоть немного? Джон посмотрел на него. — Это, — сказал он, — золотой вопрос. Он посмотрел на косяк. Затянулся. — Я не… — начал он. — Я не не хочу. — Он говорил медленно, как будто сам нащупывал путь. — То есть, эта идея… она росла, если честно. А раз уж я честен, а я честен, потому что… — он показал на Гореша, на комнату, на всё это, — …очевидно, теперь моя жизнь выглядит именно так. Быть честным с человеком, который меня фотографирует. Гореш просто усмехнулся. Джон докурил косяк. — А что, если это будет катастрофа? — услышал он свой вопрос — самый честный из всех, что он произнёс вслух за последние месяцы. Он и сам не был уверен, произнося это, что именно имеет в виду. Катастрофа в каком смысле? В том, что он давно не практиковался, не выходил на настоящую сцену годами, мышечная память атрофировалась? Или катастрофа в том, что он снова выйдет на сцену с кем-то, и все причины, по которым он ушёл, хлынут обратно, и он вспомнит, почему вообще возвёл эти стены? Гореш помолчал. — Можно я вам кое-что расскажу? — сказал он. — Давай. — Мой старший брат, — сказал Гореш. — Мы не разговаривали семь лет. Он уехал в колледж, когда мне было четырнадцать, и это было как… — он покачал головой, — будто он и не думал. Просто уехал. И я винил его во всём. В том, что творилось дома, в том, что отец ко мне придирался, во всём. Я был так зол. Он покрутил кружку в руках. — А потом отец умер. И я разозлился ещё сильнее, потому что теперь у меня никогда не будет тех отношений с ним, которых я хотел, и почему-то в этом снова был виноват мой брат. Так что, когда пришло время похорон, я не хотел, чтобы он приезжал. — Но он приехал, — сказал Джон. — Да. — Гореш кивнул. — Это было ужасно. Мама плакала. Я наговорил гадостей. — Он помолчал. — Но он всё равно оставался моим братом. И когда всё кончилось, когда мы просто стояли на кухне с ужасной едой, которую кто-то принёс, я понял, что он — единственный, с кем я могу поговорить. Об отце. Обо всём. Он был единственным человеком в мире, у которого был такой же отец. — Снова пауза. — Мы говорили три дня. Я узнал, что всё это время ошибался. Он уехал не для того, чтобы бросить меня. Он уехал, чтобы спасти себя. И если бы меня не оказалось там, когда он приехал на те похороны… Он замолчал. Джон сидел в тихой кухне и долго молчал. — Три дня, — наконец сказал Джон. — Три дня, — сказал Гореш. — И ты всё это время ошибался. — Всё это время. — Гореш посмотрел на свои руки. Он просто пожал плечами. — Я чуть не упустил свой шанс. Джон снова кивнул. Он долго смотрел на гитару у стены. Затем поднялся. — Пойдём, — сказал он. — Я провожу тебя чёрным ходом. — Чёрным ходом? — Есть другой выход. — Джон уже шёл через квартиру, на кухню, мимо коридора, где стены были увешаны рисунками Шона. — Фотографы тебя не заметят. Если они увидят, как ты выходишь через парадное, они… — он сделал жест, — тебе это не нужно. Гореш пошёл за ним через кухню, мимо двери в кабинет, по узкому коридору, который, казалось, никуда не вёл, пока не привёл к неприметной служебной двери, пахнущей старым камнем и пылью. — Два пролёта вниз, — сказал Джон. — Налево внизу. Выход через служебный вход на 71-ю.