In Another World (Old Man Devastation Tour)

Всё ещё Джон Дверь за Горешем закрылась, и квартира снова погрузилась в тишину. Джон снова сел на диван и какое-то время не двигался. Две кружки на кофейном столике всё ещё стояли там. Кружка Гореша была почти нетронута. Он прокрутил в голове всю сцену: как он спросил, кто выглядит сильнее, как он разболтал про контракт, вывалил детали, которые определённо не следовало вываливать пацану, который просто стоит снаружи его дома. То, как он спросил «думаешь, я всё ещё способен на это?» — и сейчас, в одиночестве в своей гостиной, его передёргивало от этого воспоминания. Не переборщил ли он, впустив его? Задавая эти вопросы? Не выглядел ли он отчаявшимся, жалким и одиноким? Ему просто хотелось с кем-то поговорить, вот и всё. А теперь он чувствовал себя хуже, чем до прихода Гореша, что, в общем-то, логично. Это было очень в его духе в последнее время. Он дал себе тихое и искреннее обещание: какое-то время не выходить из дома. Никаких спонтанных приглашений, никаких чаепитий с фанатами с последующими странными вопросами о его психологическом состоянии. Лучше вообще избегать человеческого общения какое-то время. В последнее время он чувствовал себя совершенно разбитым и не видел, чтобы разговоры с людьми помогали. Он выключил лампу, посидел в темноте, затем лёг спать.

***

Прошло несколько дней. Джон проснулся поздно, около десяти, может, пол-одиннадцатого, под звуки Шона и Хелен в другой комнате — Шон лепетал без остановки о том, что он строил или разрушал. Йоко уже ушла, её сторона кровати была холодной, дверь в студию закрыта, когда он проходил мимо. Он прошлёпал в носках в комнату Шона. — Папа! — Шон бросился к нему с пола с абсолютной уверенностью четырёхлетнего ребёнка, который ни разу в жизни не задумывался о том, что человек, к которому он бросается, может его не поймать. Джон поймал его и подкинул — раз, два, три, Шон визжал от восторга на третьем. Джон подержал его над головой мгновение, этого маленького идеального человечка, и почувствовал, как в груди слегка отпустило. — Доброе утро, — улыбнулся Джон. — Доброе! — объявил Шон, глядя в потолок. Джон опустил его, взъерошил тёмные волосы и выслушал очень серьёзное объяснение о текущем состоянии железнодорожной сети. Он кивал в нужных местах. Затем зазвонил телефон. Не его личная линия, а другая — от стойки регистрации. Та, по которой звонили, когда для него что-то приходило. — Доставка на ресепшн, мистер Леннон, — сказал швейцар в трубку. — Сейчас спущусь, — бодро ответил Джон. Он сразу понял, что это. Очередная версия. Конечно. Версия девять точка четыре или пять, или сколько там Харви обсуждал в прошлый раз. Он заметил то знакомое лёгкое чувство в животе, которое пытался игнорировать последние шесть недель. Это был просто лёгкий подъём, который предупреждал его о том, как сильно он на самом деле ждёт этих доставок. Они приходили каждые несколько дней, как по расписанию. Если быть с собой до конца честным, это был самый стабильный контакт с Полом за последние… ну, годы. Ну, не совсем контакт. Но что-то близкое. Достаточно близкое, чтобы он начал этого ждать. Он сказал Хелен, что вернётся через пять минут. Шон уже снова погрузился в поезда. Джон нашёл очки, затем куртку и направился к лифту. Он заметил, что насвистывает, где-то на втором этаже, и резко остановился. Затем через секунду-другую начал снова, потому что, ну, слушать было некому.

***

Конверт был манильским, толстым, с именем Харви, напечатанным знакомым шрифтом на бланке юристов Пола. Джон сунул его под мышку, поблагодарил швейцара и развернулся обратно к лифту. Он начал вскрывать его по пути наверх. Сначала внешний конверт, проведя ногтем большого пальца по склейке, чувствуя удовлетворяющее сопротивление. Лифт поднимался. Он вытащил документ — все тридцать четыре страницы, скреплённые клипсой, знакомый вес и плотность, к которым он привык за шесть недель, — и начал пролистывать. Он искал красную ручку — она всегда была. Пометки на полях, вычеркнутые и переписанные пункты, пометки людей Пола их аккуратным юридическим почерком. Джон привык к ним, в некотором роде, который он не слишком тщательно анализировал, к этой переписке, к странному волнению, когда находил что-то, на что можно возразить. Он продолжал листать. Никакой красной ручки. Он пролистал назад и перепроверил первые несколько страниц. Ничего. Пролистал вперёд. Всё ещё ничего. Лифт звякнул и открылся на его этаже. Он вышел, не поднимая глаз, всё ещё листая, страница за страницей, хмурясь. Он протянул руку, чтобы открыть дверь квартиры. Тридцать страниц. Тридцать две. Он открыл дверь и переступил порог. Тридцать четыре. Он остановился. Он стоял внутри своей квартиры, дверь захлопнулась за ним, но он полностью перестал двигаться, потому что внизу тридцать четвёртой страницы, на строке, обозначенной ИСПОЛНИТЕЛЬ 1, стояла подпись. Подпись Пола. Джон стоял в прихожей и смотрел. Он знал эту подпись. Знал её с шестнадцати лет, наблюдал, как она менялась годами — от небрежных каракулей подростка до этой: всё ещё небрежных, даже если они были хорошо отработанными, но никогда не ленивыми и всегда такими узнаваемо-половскими. Буква «П» взлетала вверх во что-то, что при правильном наклоне почти напоминало «Дж». Он однажды тренировался её повторять, поздней ночью где-то, просто на обороте того, что попалось под руку, и на следующий день показал Полу, как соединил их имена, сам не зная зачем. Пол посмотрел на подпись, затем на него и улыбнулся. Джон сложил бумагу, положил в карман и больше никогда о ней не упоминал. Мышечная память, вот что. Он всё ещё мог воспроизвести её сейчас, не задумываясь. — Мистер Леннон? Голос Хелен, будто из-под воды. Он попытался сглотнуть, но обнаружил, что горло у него очень, очень сухое. — Мистер Леннон, Вы не хотели бы… Он прошёл мимо неё, случайно задев плечом. — Всё в порядке, сэр? — Делай свою работу и присмотри за моим сыном, — довольно резко сказал он, направляясь в коридор к своему кабинету. — Мне нужно побыть одному. — Конечно, мистер Леннон, простите, — протараторила Хелен, явно сбитая с толку его внезапной переменой настроения. Он свернул в кабинет и захлопнул дверь. Тяжело опустился в кресло, толстый документ всё ещё в руках. Сердце вытворяло сальто в груди — глупо и нелепо. Он осознавал, что это глупо и нелепо, но ничего не мог с этим поделать. А потом он засмеялся. Потому что, Господи, какая наглость. Финальным ходом, настолько дерзким, что Джон действительно не ожидал этого, Пол Маккартни подписал контракт. Первым и без предупреждения. Смех перешёл в обречённый вздох. Внезапно он встал и подошёл к окну. Нужно было подумать. Он мог просто не подписывать. Он уже применял эту тактику однажды, с размахом, годами задерживая подписание документов о разводе до того самого судьбоносного дня в Диснейленде. До этого он держал бумаги так долго, что юристы начали звонить Йоко — хотя все знали, что они даже не жили вместе в то время. Но сейчас, ближе к сорока, чем к тридцати, он болезненно осознавал, что весь этот спектакль был крайне прозрачной попыткой привлечь внимание, замаскированной под обдумывание. Так что нет. Он не мог тянуть. Пол бы сразу это раскусил, что было почти хуже, чем подписать. Он мог подписать прямо сейчас. Он обдумал это и с искренним удивлением обнаружил, что эта мысль не пугает его так сильно, как пугала бы шесть недель назад. Харви хорошо поработал. Это была честная сделка. Что бы ни было сложным во всём этом, сама сделка была надёжной, и он это знал. Ладно, эта мысль не вызывала у него абсолютного ужаса. Он проверил границы этой мысли: он мог подписать и поехать в Англию. Англия, гастроли с Полом в частности, он прекрасно знал, каково это. Он проделывал это примерно тысячу раз. Он помнил это чувство — жить в карманах друг у друга месяцами, без реального разделения между ними, все границы размыты. Только они и… ну, ничего другого, по сути, и не было. Они вдвоём делили и комнаты и кровати, втискивались в фургоны, заказывали еду в номер в три часа ночи, пробирались на крышу покурить травку, писали нос к носу. В памяти всплыл конкретный момент. Песок в складках джинсов, липкий океанский воздух, бьющий в лицо, качающиеся пальмы с шёлковым шелестом. Слишком много выпивки. Бесконечные разговоры. Он не помнил, о чём именно, просто обо всём. Ни о чём. До того, как он научился быть осторожным с тем, что говорит людям, Полу. А затем солёные слёзы, влажные ореховые глаза и рассвет цвета шербета. Он тряхнул головой, чтобы прогнать мысль. Не стоило зацикливаться на таких вещах. Сейчас всё было по-другому. Это то, к чему он возвращался снова и снова. К лучшему или к худшему, это не были The Beatles. Не та машина, не четверо их и Брайан, и костюмы, и пресс-конференции, и весь аппарат, который в итоге превратил их всех в пустые оболочки. Это были два человека и двадцать пять концертных дат, гарантия Харви на плотность белья и раздельное питание. Он посмотрел на документ в руке. Он мог просто выбросить это нахуй. Мог бросить это в мусорку прямо сейчас и позвонить Фреду, чтобы тот передал через соответствующие каналы, что мистер Бергстайн больше не заинтересован в продолжении этого конкретного соглашения, и на этом всё. Пол бы понял… Правда? Он бы понял, что Джон сдался первым. Что это было пределом его готовности продолжать эту конкретную шутку. Он подошёл к мусорному ведру и поднёс документ над ним. Руки слегка дрожали. И тут что-то выскользнуло из страниц и упало на пол. Маленький листок бумаги, нежно-розовый и маленький. Он чуть не пропустил его в тусклом свете кабинета. Он нагнулся, чтобы поднять его. Это был почерк Пола. Он сглотнул. «И их осталось двое». Джон замер. Живот скрутило. Линдси-Хогг однажды показывал ему эти кадры. Годы назад. Сырые кадры, большую часть пятидесяти часов. Четверо в огромной, тускло освещённой студии. Пол за пианино и Джон с немытыми волосами, просто… полный мудак, в общем. Это было мучительно очевидно при просмотре. Он содрогнулся, увидев это на плёнке так, как не мог увидеть тогда. Эта отстранённость, которую он напустил на себя, эта стена, усложняющая всё, потому что что-то в нём нуждалось в том, чтобы Пол тоже это чувствовал… что бы он ни чувствовал, это удушье, эта боль, этот ужас. Он хотел, чтобы Пол страдал так же сильно, как он. И ему это удавалось в некоторые дни. Он мог видеть это на лице Пола на плёнке, в его глазах. «…и их осталось двое». Джон ненавидел себя неделями после просмотра. Глаза защипало. Он заметил это с некоторым удивлением, затем с раздражением, а затем просто… позволил этому случиться. Он сел в кресло в свете позднего утра, сжимая в руке розовый листок бумаги, слегка скомканный, и позволил глазам защипать. Он перевернул его. На обратной стороне ничего не было. Только эти пять слов почерком Пола, тем же почерком, который он знал с тех пор, как они были мальчишками, почерком, который не изменился за двадцать три года. Это не ощущалось уколом, не ощущалось вызовом. Это даже не походило на те ходы, которые Джон привык ожидать за последние месяцы: заявления для прессы, тщательно подобранные цитаты, «я открыт к работе». Джон прижал пятку ладони к глазам. Они всё ещё щипали.

***

Он не был уверен, чего он ожидал от телефонного звонка в этот момент, с подписью Пола внизу тридцать четвёртой страницы, как свершившийся факт, но он всё равно взял трубку, потому что пялиться на неё сводило его с ума, а делать что-то, даже бессмысленное, например звонить Полу, было лучше, чем ничего не делать. Он даже не знал, что скажет, если тот возьмёт трубку. Телефон прозвонил четыре раза. — Да. — И как по волшебству, вся ярость, копившаяся в его теле последние сорок минут, все его метания и ругательства, все потирания пальцами лба, всё ушло куда-то в другое место. Голос Пола. Двадцать три года, а он всё ещё делал это. Он мог месяцами, годами не слышать его, мог выстроить целые архитектуры расстояния и обиды, очень осознанно не думать о нём, а потом Пол говорил «да» в трубку за три тысячи миль, и что-то в груди Джона просто… Он блять ненавидел это. Он сидел в ту долю секунды, когда всё это разворачивалось для него, всё ещё прижимая трубку к уху, и на него нахлынуло головокружительное осознание: он не слышал голос Пола вживую больше трёх лет. Он слышал его по телефону, в записях, конечно, но всегда через что-то. Три года, когда он существовал только как цитаты в газетах и песни по радио и глянцевые фото в журналах. Он потряс головой несколько раз, чтобы прояснить мысли, отчаянно пытаясь вернуть ту нить злости, которая побудила его набрать этот номер. Он прочистил горло и попытался придать голосу строгость. — Ты подписал. — Джон. — Пол не звучал слишком удивлённо. И не слишком не удивлённо. Просто, «Джон». — Ты подписал, — повторил он, не зная, что ещё сказать. — Да. — Просто взял и подписал. — Сделка была хорошая, — просто сказал Пол. — Твои юристы хорошо поработали. — Они дотошные, — сказал Джон сквозь небольшой кашель. Наступил долгий момент неловкого молчания, потрескивающего на линии. — Ну, — сказал Джон, — это здорово, правда? Правда здорово. — Правда здорово, — ответил Пол нейтрально и совершенно непроницаемо. — Я… — Он скривился, глядя в потолок. — Я с нетерпением этого жду, — сказал он, и как только слова сорвались с губ, он закатил глаза и мысленно выругал себя. Заткнись, Джон, заткнись, заткнись. — А ты? — О, абсолютно, — сказал Пол. — Жду не дождусь. — Э-э, я удивлён, что ты можешь так надолго отрываться от детей, — осторожно сказал Джон. — Три месяца. Детям такого возраста нужно общаться со сверстниками. — Они будут в порядке, — легко сказал Пол. — Они в основном на домашнем обучении, знаешь. — О, — сказал Джон. — Хорошо. Это… хорошо. Блять. Он забыл, что Пол теперь так и делает — берёт с собой в дорогу всю ораву орущих детей. Ни одной ночи без любимой жены. Соображая на ходу, точнее, почти не соображая, он услышал, как выпалил: — Я думал взять с собой Йоко и Шона, кстати. — Блеф — В Лондон. На репетиции. — О, — сказал Пол, и в его голосе, возможно, послышалась нотка разочарования, но Джон, вероятно, это выдумал. — Да. Это будет хорошо. — Я подумал, так будет правильно, — сказал Джон. — Чтобы она была рядом. Для устойчивости, знаешь. — Шон, должно быть, в восторге. — Голос Пола звучал натянуто. — Он будет гордиться своим папой. — Он не знает, что такое гастроли, — сказал Джон, и его тон стал слегка кислым. — Ну… — начал Пол. — И мне не нужно, чтобы мой сын гордился мной за то, что я рок-звезда, — добавил Джон, снова чувствуя себя защищающимся. — Я просто хочу, чтобы он думал, что я хороший отец. Пауза. — Я знаю, — сказал Пол. — Я просто хотел сказать… — Нет, я знаю, что ты хотел сказать, — продолжал Джон, и теперь он не мог себя остановить. — И я знаю, что ты думаешь. Что я сижу здесь и ничего не делаю. Что у меня нет на это сил. Ты сам так сказал, да, той журналистке. — Джон, я… — И если это какой-то… если ты надеешься, что я буду чувствовать себя настолько глупо из-за того, что не писал музыку, что либо отступлю, либо выставлю себя полным дураком, пытаясь доказать, что могу… — он остановился. — Это не сработает. — Я не пытаюсь этого сделать, Джон. — Я пишу, — продолжал Джон, и он знал, что должен замолчать. — Музыку. Песни. Ты не единственный, кто умеет это делать, знаешь. — Я знаю, — сказал Пол, и его голос звучал слегка раздражённо. — Я помню, Джон. Мы довольно много писали вместе, ты и я. У Джона бешено колотилось сердце. На него нахлынул внезапный, ужасный момент ясности: он стоит в своём кабинете в какое-то время суток, выпив стакан скотча, прижимая трубку к уху, и только что сказал Полу Маккартни, что пишет музыку и что Пол не единственный, кто умеет это делать, как будто Пол предполагал обратное, как будто всё это вообще было об этом, как будто он не позвонил в панике, чтобы спасать ситуацию, которую сам же и создал. Он слышал себя как будто со стороны, и он звучал безумно. Джон прижал свободную руку к виску и помассировал его. Он выпрямился, прочистил горло. — Я позвонил, — сказал он, и его голос стал более ровным и сдержанным, — чтобы сказать тебе, что если ты надеешься, что я отступлю, я не отступлю. Всё. Поэтому я позвонил. Он слышал, как это звучит. Он слышал себя и знал, что это звучит параноидально. Но что-то в голосе Пола, в том, как его голос звучал как грёбаное благословение, заставило Джона вцепиться в свою позицию. Снова Кляйн. Это был Кляйн и трое детей Пола против его нуля, когда они с Йоко отчаянно пытались, это был Imagine, занявший более низкое место, чем Band on the Run, это был каждый раз, когда Джон проигрывал, а он проигрывал большую часть времени, что было всегда, потому что у Пола был этот дар — побеждать без видимых усилий, а Джон провёл всю жизнь на неправильной стороне удачи. Он не мог позволить себе и этого. Пол не мог получить и это. — Ясно, — наконец сказал Пол после мгновения, и он звучал не столько озадаченно, сколько удивлённо. — Хорошо, отлично. — Ты не веришь мне, — сказал Джон. — Я этого не говорил. — Нет, не говорил, но я чувствую. — Что за… — У тебя этот тон. — Нет у меня никакого тона. — У тебя всегда был этот тон. С детства. Ты думаешь, что я несу херню. — Ты человек слова, — очень осторожно сказал Пол. — Я усвоил этот урок. — Ясно, — сказал Джон. — Ясно, ну что ж… — он посмотрел на контракт, лежащий на столе перед ним, на ручку рядом с ним, и что-то внутри него дрогнуло, какой-то дикий импульс толкнул его вперёд. — Знаешь что, я подпишу его прямо сейчас. Пока ты на связи. Я сделаю это прямо сейчас. — О, хорошо, Джон, — сказал Пол, и этот засранец даже не звучал удивлённо. Не торжествующе. Просто… хорошо, Джон. Два самых бесячих слова в английском языке, произнесённые в самом бесячем тоне из возможных. Джон схватил ручку и с силой, превышающей необходимую, нацарапал своё имя внизу тридцать четвёртой страницы, ручка почти прорвала бумагу. — Вот, — сказал он. — Готово. — Хорошо, — сказал Пол. — Подписано. — Я слышал. — Так. — Джон положил ручку и уставился на то, что только что сделал. Его подпись, большая и намного темнее обычного, под подписью Пола. — Ну. — Ну, — повторил Пол. Наступила долгая, неловкая тишина. — Наверное, увидимся в Лондоне, — сказал Джон, не зная, что ещё добавить. — Наверное, увидитесь, — так же быстро ответил Пол. — Отлично. — Блестяще. — Тогда договорились, — сказал Джон. — Спокойной ночи, — сказал Пол, прежде чем линия прервалась.

***

Йоко вернулась в шесть. Джон услышал, как ключ поворачивается в замке, и сразу встал из-за кухонного стола. Это было глупо. Он сидел там почти час с раскрытой газетой перед собой, не читая, прислушиваясь к лифту. В тот момент, когда он услышал её ключ, он вскочил на ноги, как человек, которого застали за чем-то преступным. Когда она вошла в дверь, он уже стоял у плиты и делал что-то бессмысленное с деревянной ложкой. Он отрепетировал несколько вариантов того, как начать этот разговор, и отбросил их все. Она вошла, всё ещё в пальто, с сумкой на плече, двигаясь по квартире с ощущением цели. — Ты дома, — сказал Джон, помешивая уже переваренные макароны. — Я дома. — Она не смотрела на него. — Как прошло… — он неопределённо махнул рукой, — …где бы ты ни была. — Нормально. — Она наконец мельком взглянула на него. — Ты готовил, — сказала она. Джон посмотрел на кастрюлю на плите, на разварившуюся лапшу в красном соусе. — О. Да. Йоко поставила сумку на стул у стойки и подошла посмотреть, что он делает. Она окунула палец в кастрюлю, вытащила макаронину и отправила в рот. Прожевала, проглотила, затем едва заметно кивнула, по-видимому, принимая результат. Джона поразило, насколько странной была эта сцена. Обычно, когда Йоко возвращалась домой, он был развалившись где-нибудь, читая три вещи одновременно, с включённым телевизором, едва замечая её появление. Сегодня он стоял у плиты лицом к стене, плечи приподняты, как будто готовился к удару. Он не мог быть более очевидным, если бы попытался. — Как прошёл твой день? — снова попытался Джон, пытаясь расслабить мышцы и проваливаясь. — Нормально. — Она налила себе воды из кувшина, который они держали на стойке. — Твой? — Хорошо. Да. Нормально. — Он помешивал соус, который уже не нуждался в помешивании. Йоко смотрела на него. Он чувствовал её взгляд на затылке. — Что случилось? — спросила она, и, хотя он не смотрел на неё, он мог сказать, что её глаза сузились. — Ммм? — Что-то случилось. Он повернулся и сделал своё самое невинное лицо. — Я готовлю пасту, — сказал он. — Я не способен ни на что более зловещее. Посмотри на меня. Обычно это вызывало смех, но сегодня не сработало. Джон прочистил горло и сменил тему. — Ты думала о лете? О том, что хочешь делать? Йоко посмотрела на него. — О лете? — она наклонила голову. — Да. Ну, Монток, например, или хочешь ли ты поехать, когда хочешь поехать. Шон обожает это, знаешь, и я подумал, может, мы… — Ещё только весна началась, Джон. — Я знаю, но… — До лета недели. — Я знаю, когда лето. — Он положил ложку, затем снова взял. Она продолжала наблюдать за ним, пока он мешал. Паста быстро превращалась в кашу. Йоко поставила стакан и посмотрела на него, заметив что-то едва уловимое на его лице. Он не мог бы сказать, что именно, он изо всех сил старался выглядеть спокойным. — Что происходит? — настаивала она, делая шаг к нему. — Ничего не происходит. Я готовлю пасту. — Он отвернулся от неё, и живот скрутился. Йоко налила себе ещё воды, пока ещё одна долгая тишина накрыла кухню. — Джон, — наконец сказала она медленно и холодно. Он убавил огонь под пастой. Повернулся и облокотился о стойку. — Слушай, это не большая сделка. Я просто спросил… если мы поедем в Монток этим летом, — осторожно сказал он, — когда бы ты хотела поехать? Например, ты надеялась поехать в июне, или ты бы предпочла… — Почему мы говорим о лете? — Без причин, на самом деле. — Джон. — Без причин! Я просто пытаюсь спланировать. Думать наперёд. Ты всегда говоришь, что мы недостаточно планируем. — Я никогда этого не говорила. — Ну, тогда я сказал. Она сделала ещё шаг к нему, поднесла стакан с водой к губам, глотнула. — Планировать? Думать наперёд? — Да. — Почему вдруг такой интерес к календарям, Джон? За десять лет брака ты ни разу не спрашивал меня о июне в апреле. — Не знаю, у тебя же есть дела, галерея и такое, да? — Джон. — Её голос стал совершенно ровным. — Что происходит? Он посмотрел на неё. — Просто, ну… просто… мне, возможно, нужно быть в Лондоне в июне, — сказал он. И вот оно. Он чувствовал, как его лицо заливает краска стыда. Потому что Лондон означал только одно, и Йоко знала это. — Лондон, — повторила она. Он сглотнул. — Ммм. — Для… чего, конкретно. — Она собиралась заставить его сказать это. — Э-э… репетиций? — Его голос взлетел вверх в конце, как будто это был вопрос. На кухне было очень тихо. Слишком долго. Джон заёрзал, прислонившись к стойке, скрестил и раз скрестил руки. — О, Джон, — медленно сказала Йоко, почти с жалостью. Он открыл рот и закрыл его раз, затем два. Потому что что, блять, он должен был сказать? Что последние шесть недель он тайно вёл переговоры о гастрольном контракте с Полом Маккартни через выдуманного юриста по имени Харви Стайнберг или Бергстайн, он не мог вспомнить, который не существовал, никому об этом не говоря, и что всё началось как блеф — его блеф, блеф Пола, он уже не был уверен, чей именно, — но оказалось, что это не блеф, потому что Пол взял и подписал, и теперь Джон тоже подписал, на самом деле подписал, и он не совсем понимал, почему, но он сделал это в каком-то безумном порыве, убедив себя, что если не подпишет, Пол победил, что бы это ни значило. И он знал, что должен был сказать ей, он знал это шесть недель, но не сказал, потому что знал, что она сделает это лицо, то самое, которое она делала сейчас, и… Вместо того чтобы сказать что-либо из этого, он поднял один палец, показывая, что она должна оставаться на месте. Сердце билось быстрее, чем ему хотелось бы, он развернулся и поспешил в кабинет, открыл ящик стола и взял документ, который внезапно показался нелепо тяжёлым. Он вернулся на кухню и положил его на стол между ними. Йоко не пошевелилась. Они просто стояли там мгновение, глядя на него. — Что это? — спросила она в упор. — Бумаги, — сказал Джон, пытаясь звучать нормально. Йоко взяла их и открыла конверт. Она долго смотрела на них, он видел, как её глаза пробегают по титульной странице. Наконец она снова посмотрела на него, но теперь взгляд был другим. Никакой жалости, только ярость. — Как долго это существует? — выдохнула она. — Всего несколько… — Как долго, Джон. — Шесть недель. Примерно. — Шесть недель? — Она выглядела так, будто быстро проводила какие-то расчёты. — Ты вёл переговоры о контракте с ним шесть недель. — Харви всем занимался. — Какой, чёрт возьми, Харви? — Мой… — Джон выдохнул и закрыл глаза, прежде чем закончить предложение. — Мой адвокат. — У тебя нет адвоката по имени Харви. — Слушай… — начал Джон. — Я имею в виду, смотри, это не… это деловое соглашение, по сути, если отбросить всё, это просто… двадцать пять дат, мы дома к Рождеству, это… мы хорошо поработали над условиями, на самом деле, это очень честная сделка, объективно говоря, и я не… я даже особенно… это не то чтобы я… — Не надо. — Она подняла руку, и Джон мгновенно замолчал. Её голос слегка дрожал, что означало, что она в ярости, а это означало, что будет плохо. — Не пытайся, блять, объяснять мне это как ребёнку. Шесть недель, Джон. Джон не знал, что на это ответить, поэтому просто закрыл рот и приготовился к тому, что будет дальше. — Я так блять и знала, — сказала она. Её голос был едва слышен. — Йоко… — Я так блять и знала! — Теперь громче. Джон вздрогнул и рефлекторно посмотрел в сторону комнаты Шона. Она смотрела на него с такой сырой болью, что это было почти невыносимо. — Не обращайся со мной как с идиоткой, будто я не знаю, что это такое. Будто я не знаю тебя, Джон. — Её голос дрогнул на последнем слове, и она взяла себя в руки, челюсть сжалась. Она стояла, покачиваясь на месте. — Я знала это. Я блять знала. — Что знала? — отчаянно попытался уйти от ответа Джон. — Ты прекрасно знаешь. — Она выпрямилась, глядя ему прямо в лицо. — Ты сам это признал. — Её глаза пронзили его, и вдруг он снова был там, на полу в клинике Янова, рыдая у неё на коленях из-за человека, который никогда не поймёт боли, которую причинил. — Я был не в себе тогда! — Голос Джона слегка дрожал. — Я был таким пропащим, Йоко. Что бы я ни говорил на тех сессиях, я был… мы оба были… ты не можешь судить человека за то, что он говорит, когда он в таком состоянии. — Те сессии, — сказала она, её голос смягчился, почти нежно, но не совсем, — были лучшим, что с тобой когда-либо случалось. Ты помнишь, каким ты был до этого? Ты помнишь? — Я помню, как плакал… — Ты был болен, — сказала она мягко, успокаивающе. — Ты держался за вещи, которые делали тебя больным, и Янов помог тебе от них избавиться. Мы помогли тебе их отпустить. — Она посмотрела на него ровно. — Помнишь? — Наверное, — ответил он, моргая. Всё тем же мягким голосом, который был почти страшным: — Когда всё закончилось, ты сказал, что чувствуешь себя свободным. Ты это сказал. Помнишь? Он помнил. Он также помнил, что было до ощущения свободы. Что вышло из него в той комнате, на тех сессиях, все вещи, которые он сказал и не знал, что они в нём есть. Он думал, что открывает что-то. Он помнил, что думал так. Что он что-то узнаёт. — Ты обещала, — его голос прозвучал громче, чем он хотел, резче. — Ты обещала, что после всего этого… после всего, что я сказал в тех комнатах, всего, что я… ты сказала, что станет лучше. Ты сказала, что у нас всё будет лучше. — Он остановился. — Ты обещала. — И ты обещал, что покончил с ним! — Она бросила это ему через кухню, и вот оно, то, что лежало под всем этим, то, что никто из них не произносил вслух годами. — Ты обещал мне это. После Лос-Анджелеса, после всего. Ты обещал, а теперь на моём кухонном столе лежит контракт с вашими именами вместе, так что прости, что я расстроена. — Это не… — Не может быть, — сказала она тише, сдержаннее, что казалось ещё опаснее, — чтобы ты подписал это. Что бы ты ни делал последние шесть недель с этими призрачными юристами, хорошо. Но у тебя всё ещё есть капля самоуважения. Как у художника. Или хотя бы как у моего мужа. — Она взяла контракт. — Не может быть, что ты реально подписал это. Джон смотрел, как она листает страницы, пока не дошла до последней, затем наблюдал, как лицо Йоко пробегает через серию мелких, яростных движений, едва заметных. Затем она положила контракт и ничего не сказала, затем кивнула. Джон приготовился к нескольким реакциям. Гнев он мог выдержать. Вопросы он мог выдержать. Даже холодную точную ярость, на которую она была способна, он был готов. К чему он не был готов, так это к этому. К абсолютной неподвижности. К тому, как она просто стояла там, глядя на контракт, ничего не говоря. Это было значительно хуже того, что было до. — Скажи что-нибудь, — сказал он, делая маленький шаг к ней. Она не ответила. — Йоко. Скажи что-нибудь. — Что ты хочешь, чтобы я сказала? — Что угодно. Наори на меня. Брось что-нибудь. Не сиди просто так… Она подняла на него глаза. — Я не буду этого делать. — С хера ли нет? — закричал он, расхаживая взад-вперёд перед ней. — Могла бы, — крикнул он. — Я заслужил это! Он знал, что противоречит себе. Секунду назад он не сделал ничего плохого, и это не повод для беспокойства, а в следующую он уже дразнил её, говоря, что он мудак, заслуживающий её гнева. Он уже сам не знал, он просто хотел, чтобы она перестала злиться. Она сидела и отмалчивалась, скрестив руки. Джон чувствовал, как его всё больше заводит её безмятежное выражение лица. Он хотел, чтобы она отреагировала, сказала что-то, что угодно, исправила всё за него, чтобы всё это закончилось, и они могли бы вернуться к тому, как было раньше. До контракта. Но она не сказала ни слова. — Ты блять сама меня сюда поставила, знаешь? — Джон услышал, как выплюнул эти слова. — Ты и Шон, и всё это… и я знаю, что выбрал это, я знаю, что выбрал. Но ты дала понять, что у меня на самом деле не было выбора. И я не жалею, я не жалею о Шоне, я не жалею… но тебе никогда не приходило в голову, что я могу хотеть большего? Что я может ещё не готов завязать? — Я знаю, что ты не имеешь этого в виду, Джон. — Она покачала головой. — Ты хочешь ссоры, чтобы чувствовать злость вместо вины. Я знаю твои игры. — Может, я и правда злюсь! — Он слышал свой голос, громче, чем хотел, но не сбавил оборотов. — Может, я злюсь уже давно, и никто не заметил, потому что я очень тихо сидел в этой квартире и не… — он показал на стены, на всё, — не делал ничего. Не писал музыку. Не гастролировал. Не был художником… — он замолчал на полуслове. Он даже не осознавал, что чувствует это, пока не услышал себя. Йоко долго смотрела на него, затем подошла ближе. — Я не просила тебя останавливаться. Я не говорила тебе возвращаться домой. — Её слова были смертоносны. Что-то слегка изменилось в лице Джона. — Ты не помнишь? Не помнишь 75-й? Каким ты был? В каком состоянии ты был, когда вернулся ко мне? Джон ничего не сказал. — Ты хотел вернуться домой. — Да, я… — Он говорил медленно. — Ты был в ужасном состоянии. Ты не мог остаться там. С ним. — Я был в плохом состоянии, — сказал он. — Я это признаю… — он замолчал. Воспоминание ускользало от него. Туманясь, размываясь. Телефонный звонок, исцеление, три дня, затем выход с этим странным ощущением уверенности. — Но я… — он нахмурился, — я думаю, я хотел остаться. В Лос-Анджелесе. До всего этого. Я думаю, я… я думаю, я собирался в Новый Орлеан. Йоко была очень неподвижна. — Ты был недостаточно здоров для Нового Орлеана. Я сказала тебе это. — Но я хотел поехать, — сказал он твёрже. — Я этого хотел. — Ты позвонил мне, — сказала Йоко с терпеливой уверенностью человека, исправляющего небольшую фактическую ошибку. — Ты был в ужасном состоянии и позвонил мне и сказал, что хочешь вернуться домой. Джон посмотрел на неё, и она посмотрела в ответ, собранная и уверенная. Она рассказывала ему эту историю так много раз, что она стала абсолютной правдой. — И я позволила тебе, — продолжила она, её голос снова смягчился до той нежной интонации, — потому что я боялась за тебя. Потому что ты летел слишком близко к солнцу, и я любила тебя и хотела, чтобы ты был в безопасности. Даже после всего. Даже после того, что ты сделал со мной. Я позволила тебе вернуться домой, потому что я люблю тебя. — Я знаю, — медленно сказал Джон. — И это сработало, — сказала она и протянула руку, чтобы накрыть его ладонь. — Да? Ты вернулся домой, тебе стало лучше, родился Шон, и ты сказал… ты сказал мне, Джон, ты сказал мне, что это то, чего ты хотел. — Сказал. Но в этом было что-то не так. Он чувствовал очертания этого, но не мог видеть ясно. И тут он снова был там. Как же всё это было чисто. Как решено. Будто его жизнь была решена за него, пока он был без сознания, пока его рвало в ведро где-то в Нью-Йорке, и он проснулся, зная, что будет делать, на самом деле не решив этого делать. Он позвонил Полу. Он помнил телефон в руке и голос Пола, напряжённый и отстранённый, и Джон говорил ему, очень холодно, очень отдалённо, что он не приедет. Что он будет жить в Нью-Йорке. Что всё кончено. Он помнил голос Пола, высокий и беззаботный, который придумывал какую-то отговорку, почему это в любом случае не сработало бы, в долгосрочной перспективе. Что на самом деле означало, что он был полностью разбит, но никогда бы в этом не признался. «Перестань играть в сказки», — сказал он. — «Сон кончился». — Ясно. — Он посмотрел на контракт. — Но, Йоко, я думаю, я… я думаю, я должен это сделать. Она моргнула, глядя на него с шоком, что он не смягчился под её словами. — Хорошо, — она выпрямилась, яростно моргая. — Хорошо. Иди к нему. Посмотрим, что будет. — Она встала, прошла мимо него в свою студию и закрыла дверь.

***

Он сидел в кабинете до полуночи. Контракт лежал на столе перед ним, толстый и дразнящий. В стакане было два здоровых дюйма скотча, который он постоянно доливал, чёрт знает сколько раз. В квартире было смертельно тихо, Шон давно спал, студия Йоко теперь была тёмной, весь дом замер. Наперекор здравому смыслу он позволил себе на краткий миг представить это. Стоя в репетиционной комнате в Лондоне в июне. Пол входит, весь расслабленный и пружинистый, и Джон видит его, во плоти и крови, и слышит его голос и чувствует его тело по отношению к своему. Чувствует, как он возмущает те же частицы воздуха. Он попытался представить, каково это будет. Он налил себе ещё дюйм. В последний раз, когда они были вместе в репетиционной комнате, чтобы действительно играть вместе, работать, а не пьяными и обдолбанными, это был, когда? '69-й на Сэвил-Роу? И это было… он не любил думать о том периоде. Каким он был тогда. Какими они оба были. Но были моменты. Даже тогда, даже сквозь всё это, были моменты, когда это складывалось во что-то настолько хорошее, что это было почти страшно. Когда Пол касался струны, а Джон знал, просто знал, куда это идёт и что именно нужно. И Пол смотрел на него, и возникала эта вызывающая привыкание искра. Будто он говорил — да. Вот так. Именно так. Это было похоже на секс. Лучше, чем секс. Это было похоже на полёт. Он выпил последний скотч. А что, если всё это исчезло? Что, если они войдут в ту репетиционную комнату, и это будут просто два мужика средних лет с гитарами и двадцатью годами багажа, и ничего не останется от того, что делало всё это хорошим? Что, если Джон почувствует искру, а Пол нет? О боже, что, если Пол почувствует её, а Джон нет? Что, если они оба почувствуют, и это разрушит всё снова? Он сидел в кабинете, пока стакан не опустел, пока глубокая, беспокойная тревога не проникла в его кости. Всё чувствовалось одновременно катастрофическим, ужасным и неизбежным. Он начал тяжело дышать, сердце колотилось. Он подписал его. Он на самом деле, блять, подписал его. Его подпись стояла на контракте, и не было версии событий, в которой это можно было бы отменить, не было Харви Бергстайна, который мог бы отменить это, не было поправки, которую он мог бы придумать, которая сказала бы: «вообще-то, игнорируйте всё, я передумал, у меня был момент». О боже. О чём он думал? Какого хрена... месяцы. Месяцы, когда он говорил себе, что это никогда не случится, говорил Ринго и Джорджу и всем, кто хотел слушать, что Пол отступит, что это был очень сложный блеф, но Пол подписал, и Джон забыл все уроки, которые когда-либо усвоил о том, что происходит, когда позволяешь Полу Маккартни проникнуть под кожу. Он дышал слишком быстро. Он заметил это отстранённо. О Боже. Его сердце вытворяло что-то тревожное. Он прижал обе ладони к столу и попытался вдохнуть, а затем выдохнуть. Но всё, что мог его разум, — это: что я наделал. Что я наделал. Что я наделал. Что я наделал. Он встал. Он двигался по тёмной квартире тихо, мимо комнаты Шона и в спальню. Йоко лежала на боку, спиной к центру кровати, дыша медленно и ровно. Джон осторожно забрался на кровать и лёг на спину. Он смотрел в потолок. — Йоко, — сказал он едва слышно. Она не ответила. — Ты мне нужна. — Он сказал это в потолок. — Я знаю, что ты злишься. Я знаю, что я… я знаю. Но ты мне нужна. Пожалуйста, не злись. Она издала маленький звук, которого было достаточно. Он забрался в кровать рядом с ней и обвил руками её маленькое тело. Уткнулся лицом в её чёрные волосы и попытался дышать. Она протянула руку за спину и сжала его ладонь. Джон лежал в темноте и слушал, как она дышит. В конце концов он уснул.

***

— Мне нужно, чтобы ты знала, что я сожалею, — сказал он. На следующее утро он нашёл её за кухонным столом с чаем, смотрящей в окно на парк. Шон был с Хелен, и в квартире было очень тихо. Она не смотрела на него. Он продолжил. — Что я не сказал тебе. Это… я должен был сказать. Я знаю это. Я знал это всё время и не сказал, и мне жаль. — Он посмотрел на тыльные стороны рук. — Это просто случилось. Не контракт, я имею в виду, контракт не просто случился, это заняло недели, но то, как всё зашло так далеко без меня… Он остановился. Это не помогало. Он глубоко вздохнул и попытался снова: — Я правда не думал, что это случится, Йоко. Ты должна мне поверить. Каждый раз я думал, что всё развалится, но оно просто… не разваливалось. И к тому моменту, как я понял, что оно не развалится, я уже так долго тебе не говорил, что сказать стало невозможно. — Он снова остановился, осознавая, что нет слов, которые могли бы всё исправить. Он замолчал и ждал. В конце концов Йоко вздохнула и повернулась к нему. — Зачем тебе это так нужно? — спросила она. Джон моргнул. — Мне нужно доказать… — он остановился, чтобы начать снова. — Себе. Что я могу. Что я не… что я не тот, кого нужно контролировать и держать взаперти, и… — он посмотрел на неё, и некоторые из этих слов выходили неправильно, но он всё равно продолжал, — и мне нужно, чтобы Пол знал, что я не трус. Что бы он обо мне ни думал, что бы кто ни… я не позволю им стоять там, а Полу с женой и детьми и всей его… — он показал жестом на всю концепцию Пола Маккартни, — и думать, что я не могу этого сделать. Что я боюсь. Я бы этого не вынес, я просто не вынес бы. Йоко была очень неподвижна, она не говорила. — Я не прошу тебя быть счастливой по этому поводу, — тараторил он. — Я знаю, что ты не счастлива. Я просто… мне нужно, чтобы ты знала, что мне жаль. И мне нужно, чтобы ты знала, что я подписал это, и я думаю, что теперь я должен довести это до конца. По крайней мере, через репетиции. Я не могу… — он прижал пальцы к столу, — я не могу теперь отступить. Это было бы… я просто не могу. Она долго смотрела на него, всё ещё не говоря. Джон, не в силах вынести момент тишины, продолжал. — И мне нужно, чтобы ты видела, что это ничего не значит, — сказал он. — Я имею в виду, я просто хочу, чтобы ты знала. Это ничего не значит. Ничего похожего на то, что ты сказала. Я имею в виду, это очевидно… но это не… — он отодвинул стул, встал, что не помогло, но казалось необходимым, — Пол больше никогда не гастролирует без Линды и детей, знаешь. Они всегда с ним. Вся семья. И, может быть… я думал об этом, на самом деле, может, это правильная идея. Чтобы все были рядом. Якорь. — Он посмотрел на неё, и вот оно, вот то, к чему он шёл три часа, — мне нужно, чтобы ты поехала. Ты и Шон. Пожалуйста. — Он остановился, тяжело дыша, глядя на Йоко умоляющими глазами. — Я серьёзно, — повторил он, настойчивее, и затем сел обратно напротив неё и взял её за руку. И он имел это в виду, полностью, чувствовал правду этого физически — мысль о том, чтобы войти в репетиционную комнату в Лондоне, в вестибюль отеля в Лондоне, и там будет Пол с Линдой под руку и детьми, вьющимися вокруг его ног, как маленькая весёлая армия, всё это транслирует лёгкость и домашний уют. Одна мысль о том, чтобы встретиться с этим в одиночку, убивала его. Джон знал, как это делать. Ему было немного тошно от этого, но он всё равно делал, потому что знал, как это работает. Он знал, как это работает, уже пятнадцать лет. Ты возвращаешь ей власть. Ты убеждаешься, что она видит, что у неё всё ещё есть что-то важное, что без неё всё рухнет, что было правдой на самом деле. Что делало это ещё хуже, тот факт, что это было правдой, и он всё равно использовал это, чтобы получить то, что хотел. Он не гордился этим. Он сидел напротив неё и думал: я точно знаю, что делаю сейчас, и я всё равно делаю это, потому что какая альтернатива? — Ты мне нужна там, — наконец сказал он. — Я знаю, что это… я знаю. Но ты нужна. Йоко долго смотрела на него, и затем Джон увидел это. Вспышку на её лице, которая означала, что он её зацепил, он обратился к её потребности быть нужной. — Хорошо, — сказала она, и это было не тепло, и не с тем облегчением, на которое он надеялся, но это было согласие. — Правда? — сказал Джон, сжимая её руку. — Я сказала «хорошо», Джон. — Ты мне нужна, — снова сказал Джон, наклоняясь через стол и беря её вторую руку. — Ты всегда нуждаешься во мне, когда тебе страшно. У него не было ответа на это. В конце концов она взяла свою сумку, где положила её, и направилась к студии. — Йоко. Она остановилась. Он хотел сказать что-то — он не был уверен, что именно. Что ему жаль. Что он понимает. Что он знает, о чём он её просит и чего это стоит, и он всё равно просит, потому что он, в конечном счёте, напуган, и она — единственный человек в мире, чьё присутствие делает страх управляемым. — Спасибо, — снова сказал он.