Театральное рандеву

В зрительном зале главного театра города стояли шум, гам и суета. Алый бархат занавеса, изящная роспись античных девушек с виноградными кистями под потолком и золотой свет люстр, ниспадающих фонтанами наоборот, пленял каждого прибывшего своей роскошной атмосферой, вызывая острое желание у любого зрителя встать под идеальным ракурсом и захватить смартфоном самый помпезный кадр. Находились и те, кто был взволнован предстоящим спектаклем даже больше, чем осуществленным, плановым посещением культурного места. Знатоки-театралы же предвкушали незабываемый эмоциональный опыт. Сегодня давали необычную трилогию мини-спектаклей по Аллану По — мастера загадочной и мрачной литературы, бесконечно бередившей сердца и умы читателей своей дьявольщиной происходящего. Любые попытки поставить театрами волнующие рассказы Аллана По, даже в самых необычных прочтениях, воспринимались публикой с восторгом, можно сказать, что аншлаг был обеспечен на весь месяц, пока шёл спектакль. По предварительным оценкам и ожиданиям критиков, успех неминуемо ждал и эту постановку. Дилюку двенадцать, и его совершенно не интересовало это «напыщенное место» со множеством галдящих взрослых, они его даже бесили. Его интересовало только действо со страшилками, которое вот-вот должно было начаться, потому что — ну, что скрывать, так уж сложилось — он втихаря прочитал как-то все три упомянутых рассказа и очень впечатлился. Случайно увидав особые пригласительные билеты на столе в кабинете отца и название спектакля, малой стал напрашиваться взять его в театр тоже. И Крепус взял. Место у них было необычное — особая боковая ложа, прикрытая бархатной шторкой — самая настоящая VIP-ложа. Два пригласительных билета в особую ложу Крепусу пожаловал в знак дружеского жеста один из его недавних торговых партнёров. Новый товарищ-бизнесмен занимался организацией поставок съестной и алкогольной продукции в театральные буфеты, и план подарка заключался в оценке самого места — его торговых возможностей, покупательной способности посетителей, сбегающих в буфет во время антракта и, конечно же, предложение контракта на поставку алкоголя от молодой, но уже многообещающей компании RAGN-GROUP. Интересовал алкоголь средней руки: умеренно хорошие вина и шампанское, один бокал которых, продавался бы по цене премиума. Люди любят это. Поддаваться красивой атмосфере ажурных стен, хрустальных люстр, украшенных завитушками перилл. За одну красоту момента, за одно лишь чувство необыкновенности они готовы были заплатить больше. Ну а самых стойких могли убедить желание расслабить ум от мыслительной нагрузки и поддержать настроение в хорошей компании. — Фух, — выдохнул Крепус, проведя рукой по вспотевшему лбу, — ну, смотри. Я предупреждал. Ты, конечно, почти взрослый, но в том-то и дело, что «почти». Аллан По — мастер страшилок. Как бы потом кошмары не замучали, Дилюк. Прилично одетый мальчишка поправил с важным видом свою алую бабочку под воротником кипельно-белой рубашки и сказал: — Отец, ну, что ты начинаешь? Разве повешенье кошек может быть страшнее оружейных стычек на наших складах? И когда в Дилюке проснулось столько заносчивой смелости? — А ну-ка, не зазнавайся! — Крепус взлохматил рыжие волосы своего захрабрившегося сына, — повешены кошки или нет, но театр есть театр. Ты получишь воздействие и на слух, и на зрение, и подумать придется, и заставят поверить, что история в самом деле случилась. Кто знает, может, потому что этого всего так много, театр и дожил до наших дней. Дилюк лишь неверяще хмыкнул, мол, да, да. Охотно верю, что столько разных воздействий заставят его дрожать от страха. Да он, бывало, специально искал мини-игры и видео со скриммерами в интернете, чтоб тренировать себя. Бывало так редко конечно, ввиду того, что жизнь Дилюка от и до была загружена элитной школой, репетиторами и иногда даже деловыми поездками с отцом и тем не менее. Он сел поудобнее и взял одну из программок, специально подсунутую им как VIP-гостям вместе с парой маленьких биноклей. До сегодняшнего дня Дилюк был в театре от силы — пару раз, и то, речь шла о дошкольных временах и детских «ёлках». Сегодня был его первый сознательный поход в театр, причем, на взрослый спектакль, так что ожидания мальчика были высоки, но сидел он с оттенком недоверия, с флёром предубеждения. Действительно ли спектакль может его испугать? Хотелось проверить это всей своей природой. В зале прозвенел первый звонок; Дилюк быстро пробежался глазами по актёрскому составу. Программка сделана была на редкость хорошо: все исполнители главных ролей имели фотографии и описание персонажей, которых они играли. Если везло, были и небольшие фото с актёрами в гриме и костюме. Безусловно, люди с фото смотрели на Дилюка из брошюрки яркими, живыми улыбками, экспрессия и характер сочились из них, заявляя, что те — настоящие мастера сцены. И среди всех них Дилюк остановился на одном молодом человеке с южными оттенками во внешности. На фотографии он застыл вполоборота, смотрел куда-то в сторону с приспущенными веками, улыбаясь чуть скромнее других, но так чарующе, так по-доброму. Кажется на первый взгляд скромнягой, но непринужденные и уверенные плечи выдавали в нём далеко не робкое для сцены сердце. И все вкупе делало его таким живым, таким естественным, что остальные актёры стали казаться — именно, что казаться уверенными, а этот юноша — уверен по-настоящему. Завидя нескрываемый интерес сына, Крепус проследил за его взглядом и сказал поясняющим тоном: — О, а это — начинающий актёр. Сегодня у него дебют в главной роли. Краем уха слышал, что способности его очень недурны; недавно, кажется, о нём говорили как о человеке, занявшем два гран-при подряд на престижных конкурс-фестивалях. — Кэйа Альберих, — прочитал вслух Дилюк, долго стараясь отвести взгляд, а после и наморщившись, — ну, не знаю. Кажется слащавым каким-то, а говорить могут всё, что угодно, отец. За их короткими беседами успел уж прозвенеть и третий звонок, зал плавно стал темнеть, а гомон множества голосов растворялся в шёпот, после чего и вовсе смолк. В зале наступила долгожданная тишина; потянулась лёгкая прохлада вентиляции; бархатный занавес стал подниматься вверх, являя плеяду из сумрачных, тёмных декораций, уводя постепенно в зловещую атмосферу. Начался первый спектакль из трилогии. Потянулось основное действие, события сменяли друг друга, вымысел, рожденный в голове гения и записанный много лет назад на бумаге, стал воплощаться в реальность. Актёры помогали погрузиться в неё, образуя связующий мост между зрителями, собой и вымышленными конфликтами персонажей. Сцены сменяли друг друга. Молодой дебютант приковывал к себе все взгляды и уводил зрителя в вымысел словно обольстительная сирена, топящая в морские воды корабли. Он чаровал, он убивал, он передавал безумие своего персонажа как что-то, что пугающе было знакомо каждому здоровому лично. И это… И это — молодой начинающий актёр?.. . . . Дилюк был не в силах оторваться. То же можно было сказать и о его отце. Да что уж там — весь зал ослабел душой, очаровался рассудком, позволил потопить свой корабль, отдавши плоть и кости завораживающей сирене без хвоста. Проникновенно. Сильно. До невозможного хорошо. Игра Альбериха затмевала всё и вся. Судьба его персонажа стала волновать всех, даже сонного дедка-снобиста с дальнего места, который не рассчитывал увидеть сегодня что-то интересное и новое, даже перекормленного многими спектаклями критика, который собирался написать очередную, громящую в пух и прах статью. Персонаж Альбериха был обогащен неповторимыми красками и без того тёмного, писательского полотна: мрачным дёгтем агрессии, ведущей из ниоткуда в никуда дымчатой завесой безумия, расщепления пространства, душевного небытия. Каждый зритель сидел и не понимал: почему именно он так западает в душу; в любой мизансцене взгляд приковывался только к нему. Может дело было в самой пьесе и её центральной роли? Ответа не было, только восхищение и желание поддаться его колдовству. Дилюк был поражен тем вечером настолько, что сходил с одной из горничных их особняка на эту же пьесу ещё несколько раз, тщательно проверяя, чтоб в составах того или иного дня играл именно Альберих. После, убеждая себя, что такой эффект просто от содержания пьесы, а не от самого актёра, Дилюк сходил на комедийный фарс с его участием, и вопреки всему, вышел под не менее сильнейшим впечатлением. В комедии этот Альберих показался таким смешным, таким премилым балагуром, что стало ясно как день, что дело только в нём. Спустя ещё некоторое время, в один из дней Дилюк заявился к отцу в кабинет с горячими разъяснениями о том, почему ему так хочется записаться в театральную школу. Отец озадачился, но дал добро и подобрал наставников, которые за несколько уроков подготовили Дилюку отличную программу. Дождавшись зимнего добора, он поступил с высокими баллами, предвкушая жизнь полную интересных спектаклей, ролей, искусства воплощать на сцене разных персонажей. Ведь хотелось понять: в чём секрет Альбериха? Как можно настолько владеть выдумкой и представлять её другим, что вся реальность перестает существовать под ногами и заменяется лоском фальшивой фантазии, становящейся правдой? С успешным поступлением к Дилюку сразу же потянули руки все театральные режиссеры школы, заговаривая друг другу зубы множеством убедительных аргументов: «Он пойдёт ко мне». «Нет, ко мне!». «У вас уже есть в группе А*** и Т****, разве не стоит стремиться к равновесию способностей в группах?». И никто не знал и не подозревал, что Дилюк завлёкся актёрским мастерством, мечтая просто стать настолько же крутым как Кэйа Альберих. В своих самых диких мечтах он желал однажды выйти с ним на одну сцену, сыграть, и насладиться тем, как зал падёт к их ногам! Сильная и яркая цель, полная стремлений. В его-то возрасте, когда и море по колено, и родословная знатна, и возможности недурные.

***

Сегодня Дилюк проснулся как обычно, как положено — в мягкой постели и объятиях пуховых подушек. Просыпаться так было в миллион раз приятнее, чем вчера: за твёрдым столом, с затёкшей шеей и на отлёжанных локтях. И, к великой радости, спешить сегодня тоже не требовалось — сплошняком шли вводные лекции новых предметов и знакомства с преподавателями. С последними, кстати, было не всё так гладко. Поначалу юноше казалось, что он слишком уж много о себе возомнил, думая именно так, но в целом, особенно побывав на уроке сэра Кэйи, уверился в своих мыслях окончательно. Среди преподавателей было два типа людей. Первый тип — мастера своего дела, которые знали и трогали свой предмет на практике: руками, ногами, в общем, путь проходили, настоящий, интересный и насыщенный. Острее всего Дилюк ощущал этот типаж в сэре Кэйе, и при мысли о последнем, Дилюк мечтательно заулыбался. Второй тип — ограниченные теоритезаторы с большими, воздушными амбициями, жаждой хвалы и мнимыми достижениями. Второй тип вызывал в Дилюке отторжение и вопросы, ведь данная категория профессоров и доцентов пытались навязать скупку своих «уникальных научных трудов», трубили о своих сомнительной пользы достижениях, если по сути — то пускали пыль в глаза, пытаясь утвердиться за счёт студентов и потешить своё эго. Дилюк и его отец — безусловно бизнесмены, но оба потрогали руками настоящий опыт, реальную профессию. В случае Крепуса то было винодельное хозяйство. В самом начале пути он лично ухаживал за виноградом: мог вспахать землю, засадить, окучить, прополоть, знал тонкости и потребности разных сортов, мог перепланировать весь день ввиду переменчивых выпадов погоды. Да что там! Не только управлял виноградным прессом, но и топтал сам в бочке, традиционным способом для нескольких эксклюзивных бутылок. Со временем, обрастая связями, развивая собственную деловую хватку и потворствуя желанию насытить рынок качественным вином Крепус разросся до собственного концерна RAGN-GROUP, став значимой фигурой в торговле. Дилюк же не столько времени провёл за грядками, хотя, безусловно, благодаря отцу разбирался во многих аспектах виноделия и торговли, но он пленился искусством театра, разглядев всю красоту и возможности игры в бесконечно привлекательном и чертовски талантливом молодом актёре по фамилии Альберих. Лишь жаждая достичь тот же уровень, юноша прошёл школу искусств при театре N, а после и театральное училище, распробовав искусство созидания на вкус, пройдя несколько лет по нелёгкой, заковыристой дорожке, ощутив все тяготы, разность взглядов и местами антипрофессионализм в обществе этих людей. Как же восхищение Кэйей переросло в самую настоящую любовь? Что ж, хватило трёх — трёх! — несчастных дней, которые оставили после себя настоящий барабанный фестиваль в сердце, устроили плантацию по производству бабочек в животе, присоединили громоотвод к собственному хребту, который бил все внутренности током от каждого касания пленительной звезды, и фотографию на память, как подтверждение того, что всё это не было сном. А дальше Дилюка ждал лишь усиленный подъём, и полный разочарования спад, ведь Кэйа ушёл из театра. Думая о том, что же он чувствовал сейчас, встретившись с преподавателем в одном университете, даже побывав на его уроке, пообщавшись в глупом деле с перепутанными листами — о, черт, до сих пор стыдно! — он понял, что неумолимое желание побыть рядом проснулось, очнулось от долгого сна и теперь просит хлеба, вина и соли. Кэйа к нему оказался сейчас настолько близко, что о подобном только лишь мечтать, но! Но Дилюк не знает всей правды. Не знает, почему во взгляде Кэйи местами просыпалась какая-то надломленность. Почему он так принижал свои достижения, заслуги, историю? Почему попал в место, столь далёкое от его горячо любимого искусства? Почему он ушёл из театра? Ответа нет. Есть лишь теория Дилюка, согласно которой Кэйю принудили, выгнали, поставили в условия, где уход был самым простым решением. Дилюк твердо намерен однажды выяснить правду. Учебный день сегодня выдался относительно спокойным. Ради интереса, Дилюк в кафетерии вновь выискивал глазами в обеденное время преподавателя риторики, но как и в прошлый раз, Кэйи здесь не было. Странно. Неужели сэр Кэйа предпочитал выбираться на обед за пределы кампуса? Такое возможно, если есть большие перерывы в парах, но Дилюк в том очень сомневался. Пожёвывая печеньку, он зашёл в Интернет на смартфоне, задумавшись уже о том, что пора бы ему выбрать прозу для чтения, ведь чем раньше определится, тем больше успеет сделать на уроках риторики. И тут юношу настигли сомнения. Да, он может выбрать классику и даже сложный отрывок, но зачем?.. Чтобы похвалиться сэру Кэйе своими навыками? Чтобы впечатлить своих однокурсников, которые будут посматривать на него как на диковинку? Не проще ли будет сойти за своего и выбрать простую выдержку из какого-нибудь интервью бизнес-коучей, представляющих свои стратегии по инвестированию в недвижимость? Может, года два назад побыть на уроке у Кэйи для Дилюка и было пределом мечтаний, но сейчас, когда театр оставил в его теле лишь пустоту и уныние, а путь, по которому он выбрал идти теперь — семейный бизнес, зачем возвращаться к литературной архаике, на половину которой уже даже в школьной программе все забивают? . . . На том и порешил Дилюк, хмуро принимая решение следовать по тропе бизнеса и выбрал выжимку из какого-то экономического форума. В конце учебного дня он невзначай оказался на этаже, где была заветная 199-я аудитория и краем глаза заглянул в проём слегка приоткрытой двери. Сэр Кэйа, кажется, корпел над ноутбуком, подпирая мучительно щеку ладонью. Даже не разглядывая выражения лица преподавателя Дилюк спиной прочувствовал как тот мучился — как звезда с полагаемых ей небес, которой пришлось теперь ползать по земле, остывая и засыпая навеки в непредназначенном для неё пространстве. В кончиках пальцев юноши заныло от этой картины, а в голове завосклицали голоса: «Ну как, как я могу это проигнорировать?!», — и он нерешительно шагнул вперёд: — Здравствуйте, сэр Кэйа. Можно? — М-м? — расфокусированно посмотрел Кэйа, потирая глаза от усталости, и, осознав кто пришёл, постарался собраться из последних сил, — о, какие люди! Таких мы жалуем. Здравствуй, Дилюк. Что-то хотел? Дилюк заглянул бегло в монитор преподавателя с двумя открытыми документами и таблицами, явно относящимся к бюрократической рутине, делая про себя однозначные выводы. — Да так, просто зашёл, — отвлечено сказал Дилюк. — Смотрю, у вас дел невпроворот. Могу ли я чем-то помочь? Слышится обречённый вздох преподавателя. Он сцепляет руки в замок перед собой и устало упирается в него лбом. — Эх… Если б всё было так просто. Не уверен, что ты сможешь понять жалобы преподавателя на собственную работу, но эти таблицы и вправду… — Я пойму, — кивнул Дилюк подсаживаясь рядом к учительскому столу. — Вы просто большой практик в своей сфере, а нагромождение теорией вам чуждо. Кэйа берёт себя в руки, вновь водит подключенной мышкой по документу и качает головой: — Нет, теории важно и нужно следовать. Одной лишь практикой сыт не будешь. Но дело в том, что качество утвержденной госстандартами теории для обучения в общеразвивающей программе для ВУЗа слегка… поверхностное. Нет, безумное. Это почти что обобщенные выжимки из распиаренных учебников абсолютно неизвестных мне людей. Но если я захочу это изменить и напишу свою, правильную, программу, то я просто закончусь. Я и так слабоват в этом всём, — он чуть игриво жмурится, — непутёвый я педагог. Не-пу-тёвый. Никогда не бери с меня пример, малой. Дилюк прекрасно понял его мысль с первых слов. Да ещё бы сэр Кэйа не мучился, когда всё время работал на сцене и занимался настоящим делом, волнующим душу. Вот только никакой он не малой! А сэр Кэйа никакой не непутёвый! — Я бы попросил, — скрещивает руки на груди Дилюк поворачиваясь боком, — я всего лишь чуть ниже вас ростом, на полголовы. Меня не надо называть малым. Кэйа заметно стал веселеть рядом с ним: — Да неужели? И опять хмуришься, ха-ха-х. — Совершенно так, — серьёзно проговорил Дилюк, хмыкнув недовольно. — Но если серьезно, — повернулся он снова, расслабив руки, — то почему вы просто не можете поехать домой и доделать таблицы дома? Маленькая догадка прошибла позвоночник. Уж не значит ли, что у сэра Кэйи шумная насыщенная жизнь в жилище?.. Но безумная мысль пала, успокоившись словами с первого занятия о том, что сердце преподавателя никем не занято. Не занято ведь?.. — Совершенно невозможно их сделать дома. Очевидно же, что дом — пристанище для отдыха. Я в жизни не заставлю себя сделать их там. Мне, честно, проще всего Шекспира прочесть наизусть. Дилюк вздрагивает. Шекспира, значит? Воспоминания накатили загребущей, всепоглощающей, ультрамариновой волной. Верно, всё началось с Шекспира. И потому, пользуясь случаем, Дилюку захотелось разобраться. Завуалированно, непринужденно, так, чтобы сэр Кэйа не вспомнил, и просто дал ему совет. Напутствие о том, что делать дальше. И тут же за этой мыслью проносится другая, мол, да какая разница, ведь он всё равно его не вспомнит. И потом, свои чувства Дилюк успел за многие года и презреть, наругать, возненавидеть, потому что влюбиться в звезду, которой восхищаешься — звучит как безумное фанатейство и не более. Таких «влюбленных поклонничков» как он у Кэйи были сотни и тысячи. Желать его внимания лишь к себе — наверняка о таком мечтали толпами; он же ничем от них не отличался. А хотел подняться и быть наравне — да не успел. И почему он не родился чуточку раньше? Тяжелые мысли вмиг отразились на его понуром лице и Кэйа сразу это заметил. — Хм-м, я что-то не так сказал? Ты вдруг помрачнел так. Чёрт. Он и забыл уже, что перед ним сидел самый настоящий мастер по воплощению эмоций. Конечно, сэр Кэйа запросто подметит любую перемену в его лице. Дилюк повертел в руках свой телефон, пытаясь найти нужные слова. — Вы помните, как я вам рассказывал о своей актрисе? Кэйа отодвигает компьютерную мышь и поворачивается к Дилюку, смягчив взгляд: — Конечно помню. Хочешь ещё поделиться? Дилюк пытается унять свои бушующие мраком чувства, сжимая крепко кулак. Безумный юношеский огонь в груди как никогда хотел выпрыгнуть наружу, открыться, рассказать, во всём признаться, но неумолимый рассудок прижимал монолитной, каменной плитой обсидиана к холодной земле, увещевая насколько это будет странно, глупо и непонятно, учитывая, что сэр Кэйа его даже толком не помнит. И это нормально, правда. Эти три прекрасных шекспировских дня тогда влюбили его в Кэйю, но для самого Альбериха те три дня были лишь чередой мастер-классов с показанным отрывком из «Ромео и Джульетты» в его, звезды, исполнении, проводимых в театральном училище в рамках конкурс-фестиваля. Уж лучше бы эти дни не случались, честно. — Знаете, — неуверенно начал юноша, — я очень запутался, — глаза смотрели куда-то перед собой, желая разрушить или себя за свои глупые чувства, или всё вокруг за то, что глупый мир его не понимает. — Поначалу это было чистейшее восхищение и желание добиться таких же высот, может, её личного признания. Ведь то, что она делала на сцене — было невероятно. Кэйа всепонимающе кивает, с ходу стараясь вникнуть в его проблему и по чуть-чуть, незаметно, копирует его положение рук, чтобы студенту стало комфортнее от чувства схожести. — Но однажды мне удалось и пообщаться, и порепетировать с н… с ней лично. И даже не день, а несколько дней. И я поймал себя на мысли, что это такой человек, которого я мало того, что обожал, но хотел непременно сделать счастливым. Только вот, — Дилюк до боли прикусывает губу, — мои чувства несерьезны же? Это мышление какого-то поклонника — не иначе. Да и для неё я не более, чем смутное воспоминание о каком-то там юнце. Это же глупо, правда? Мне нужно отпустить мысли о ней? — Дилюк… — сочувственно произносит Кэйа, ощущая жуткое чувство несоответствия, некомфортности от того, насколько ему доверились. И ответственность за то, что нужно как-то не переломить и не покалечить выложенное как на духу нежное нутро. От него ждали совета-направления — «как быть дальше?», холодной оценки-подтверждения «это ведь глупо и ужасно?» и Кэйа прекрасно это чувствовал. — На самом деле если ты с ней даже репетировал, то, получается, уже стоял на одной с ней дороге или сцене, разве нет? Пусть она прошла больше и была в сто раз опытнее, но вы с ней пересеклись и даже занимались общим, профессиональным делом. Так что никакой ты не поклонник, а больше даже коллега. А влюбившийся коллега — это ни что иное как служебный роман. Но это, скажем, всего лишь моё мнение. — А?.. — Дилюк мигом растерял все слова, выныривая на поверхность реальности. Служебный роман? Для сэра Кэйи его любовь похожа на односторонний служебный роман? Не на слепое и эгоистичное поклонение идолу? Кэйа вдруг берёт его за руку своей холодной ладонью — он мёрзнет здесь? — и побуждает заглянуть ему в глаза — те сияют словно лазурь в ночной прохладе, заставляют Дилюка невольно пропустить удар и погнать взашей мысль «разве можно быть настолько красивым?..». — Ты сильно загнался, но, поверь, в спектаклях, когда играют любовные сцены и трудятся постоянно бок о бок, частенько ударяются в романтические чувства. И это совершенно нормально. Хмурость и грусть стали растворяться в юноше, подобно морской пене на пляжном берегу. Ему отчаянно захотелось отбросить тяжкий полог мрака и сменить его на светлую мантию радости к жизни. И почти получилось, пока он не услышал следующее: — Нет, я просто обязан помочь вам встретиться! Решено! По мне может и не скажешь, но у меня много друзей, работающих в сфере искусства. Я помогу организовать тебе встречу с твоей актрисой. Как минимум ты должен доложить ей о своих чувствах, не то всю жизнь потом сожалеть будешь! — Кэйа даже не замечает, как вертит так и сяк чужой рукой, завлекаясь своей речью, будто героической одой с призывом полководцев брать соседний город. От услышанного у юноши глаза чуть на лоб не полезли, — всё, что мне нужно — это её имя! Раскрой его мне, и я помогу. Как её зовут? Приехали. От расстройства не осталось и следа, зато расстройство в голове ещё как нагрянуло! Имя! Он не сможет назвать! При всём желании!!! Дилюк стыдливо пытается освободить свою руку, но не выходит — сэр Кэйа вцепился в неё, беззаветно увлёкшись его страданиями и неистовым желанием их разрешить. Студент повертел головой, понимая как краска нещадно приливала к щекам: — Нет! Не могу сказать!.. — он стал активнее тянуть свою руку, — сэр Кэйа, пустите, — пока в какой-то момент не дёрнул слишком сильно, а преподаватель по инерции растерял равновесие со стула и стал заваливаться вперёд. Дилюк среагировал моментально, подхватывая педагога за плечи, не давая тому упасть. И получилось почти что объятие. Кэйа по-глупому уткнулся лицом в ворохи рыжих прядок, зависая вновь от какой-то смутной искры — некоего памятного кадра, проскочившего сию секунду перед глазами, Дилюк же оцепенел всем телом, ощущая как сердце подскочило в ритме. Впервые сэр Кэйа оказался к нему так близко. Он ощущал чужое дыхание возле шеи, свежий аромат неброского парфюма и даже легкий звук волнующейся серёжки с красивым, голубым камнем. — О-ох, — послышалось так близко, что по спине пробежался ворох мурашек, — прости, Дилюк. Похоже я слишком настойчив, — преподаватель осторожно отстраняется, держась за бежевую жилетку обомлевшего студента, — просто давно не видел таких искренних и живых чувств в этих стенах. Захотелось тебе помочь по-человечески. Ты только не сердись. Кэйа окончательно берёт себя в руки и отсаживается обратно к ноутбуку, зато не может прийти в себя Дилюк. Тепло и близость чужого тела осели на его коже приятным шлейфом и не хотели теперь отпускать. — Нет, ничего, — только и отвечает он, провалившись в яму, полную упавших звёзд. — Но сказать всё равно не могу. Смелости… не хватает. Кэйа поднимается из-за стола и собирает свои вещи. Бросая напутствие напоследок: — В любом случае, если вдруг наберёшься храбрости, то обращайся, Дилюк. И да, — он переходит на шутливо-строгий тон, — не забудь подобрать текст. На следующем уроке уже будем работать. Юноша кивает, и на этом закончилась его первая учебная неделя. Покинув кампус, Дилюк не мог успокоиться: то сердце отбивало при мыслях, что он обнялся с сэром Кэйей, — а он такой чудной, приятный, желал из всех сил помочь — то отдавало в голову при мысли, что преподаватель вознамерился найти и устроить ему встречу с той самой «возлюбленной актрисой». Сгоряча Дилюк забегает в ближайшую кофейню и присаживается с чайно-молочным напитком за небольшим столиком у окна. Чёрт возьми. Может стоило побежать прямо за ним и крикнуть вслед заветное «я вас люблю!» и будь оно что будет? «Грх-н-х!.. А ещё умнее не мог придумать?!» — зажмурился Дилюк, запускав нервно пузырьки в стакане. На выходные он уехал в особняк к отцу, вызнавая от горничных о том, как шли дела в последнее время, заодно делясь своими впечатлениями об учёбе. Под вечер же, уединившись в своей комнате, он вскрыл ключом один из ящичков своего письменного стола и вытащил широкую чёрную папку. Он с серьёзным лицом пролистал файлы с вырезками газет двухлетней давности, распечатками статей и сплетен об уходе своего любимого актёра, после чего с самой середины вытащил увесистую тетрадь, где все эти данные и события были схематично продублированы и выведены в разные гипотезы и предположения о случившемся. Он перебрал множество вариантов, даже самых безумных, и вычитал если не всё, то почти всё, что когда-либо было сказано об этом, пытаясь стыковать фрагменты в реалистичные факты. Во всей истории с уходом, Дилюка больше всего волновали вбросы про возможную болезнь сэра Кэйи, из-за которой он на продолжительное время пропал, а наконец объявившись, заявил о завершении карьеры и уходе, но никаких доказательств, фото, подтверждений о болезни нигде не обнаружилось. Дилюк давно не открывал эту тетрадь. Он бы и забыл про неё, если б не пересекся с Кэйей вживую. Отлистав приличное количество страниц, он добавил в тетрадь новые записи: «Самым странным образом сэр Кэйа обнаружился в институте финансов им. Л. Бореалиса на должности преподавателя риторики. Представлялся студентам крайне скромно, пытаясь выдать себя за провинциального актёра из глубинки. Говоря о себе, постоянно старается вытащить наружу свои недостатки и преуменьшить свои достижения. Не обедает вместе с другими преподавателями в университетском кафетерии…». Но дальше, когда Дилюк хотел описать про его чрезмерную заботливость, в голове всплыли непрошенные картины из случайных объятий в аудитории и дописать не получилось. Уезжая в вечер воскресенья обратно на съёмную квартиру в город, он решает забрать эту папку и тетрадь с собой. Вне зависимости от того, что станется с его чувствами к Кэйе в будущем, юноша решает всё же докопаться до правды и узнать, что же случилось с пленительной звездой, которая захватывала своей призрачной рукой сердца всех зрителей в зале и ласкала, гладила словно котят, незримо властвуя людьми.