По Касательной

Утро в Александрии начиналось не с петухов, а со скрежета металла. Джо Флинн научилась узнавать этот звук за то время, что провела здесь: скрип и лязг ворот, которые кто-то из дежурных откатывал по направляющей, впуская в общину бледный рассветный свет. Звук был некрасивый, ржавый, скребущий по нервам, и все же именно он означал, что ночь прошла, что стена выстояла, что наступил новый день, в котором никто, если повезет, не умрет. Она лежала еще несколько минут, глядя в потолок дома, который так и не стал до конца ее домом. Он был чужой — как и все дома в Александрии, раньше принадлежал кому-то, кто не дожил. Джо обжила его ровно настолько, насколько вообще можно обжить место, из которого в любой момент придется бежать. Трещина в углу, похожая на реку с притоками, и пятно от воды на потолке, которое нечем было закрасить. Полка, где раньше стояли чьи-то книги, а теперь лежали ее вещи: запасной нож, точильный камень и три маленькие модельки машинок — потертые, крашенные вручную по местам сколов. В прошлой жизни таких у них с братом были сотни. Они собирали их с детства — литые машинки разных марок, по одной с каждой поездки, с каждого дня рождения. К тому времени, как все началось, коллекция занимала три полки в родительском доме и была предметом семейных шуток: два взрослых человека, инженер и учительница, до сих пор возятся с игрушечными автомобильчиками. Из тех сотен Джо не спасла ни одной. Эти три она подобрала уже потом, поодиночке: одну в разрушенном магазине, вторую в детской разоренного дома, и третью в кармане куртки, которую сняла с того, кому куртка была больше не нужна. Брат погиб семь недель назад. Она считала. Не нарочно — счет велся сам, как фоновый процесс, который не выключить. Семь недель с того дня, когда все наконец закончилось, война кончилась их победой, а ее брата уже не было, чтобы эту победу увидеть. Он не дожил считаных дней. Из группы в восемь человек, с которой они когда-то вышли на дорогу, к воротам Александрии дошли только двое — она и он. Остальных шестерых забрала дорога, поодиночке, задолго до этих стен. А его забрал Ниган. Уже здесь. Каждое утро она встала посреди комнаты разминаться. Это была привычка из прошлой жизни, из той, где были боксерский зал по вторникам и четвергам, брат, державший лапы, и запах канифоли и пота. Она делала выпады, отжималась от пола, гоняла кровь по мышцам, но не ради красоты, красота в этом мире стоила недорого, а потому что тело было единственным инструментом, который всегда при ней, и его, как любой инструмент, надо было держать в порядке. И еще потому, что зарядка не оставляла места мыслям. Выпрямляясь после последнего подхода, она поймала свое отражение в мутном зеркале на дверце шкафа. Оттуда на нее смотрела женщина, которую Джо не всегда сразу узнавала. Светлые, почти белые волосы, кудрявые и непослушные, лезли во все стороны. Она собрала их в небрежный пучок на затылке, зная, что к полудню половина все равно выбьется. Голубые глаза на бледном, не выспавшемся лице. Кожа, которая никогда толком не загорала, даже под вирджинским солнцем. Тонкие запястья, худые ноги — с виду ее легко было принять за хрупкую, из тех, кого ветром качает. Джо усмехнулась зеркалу без всякого веселья и напрягла руку: под бледной кожей проступила мышца, сухая и жесткая, наработанная сначала рингом, а потом дорогой, войной и всем, что было между. Она натянула одежду не глядя, потому что выбор был невелик и давно превратился в форму: черные джинсы, узкие, рваные на коленях не по моде, а по износу. Топ, растянутая майка поверх. Кобура с пистолетом легла на бедро привычной тяжестью, большой охотничий нож, как обычно, с другой стороны. За окном светало. Небо над Вирджинией было того особенного цвета, какой бывает только ранней осенью: еще не голубое, а перламутровое, стеклянное, с розовой полосой у самого горизонта. Первая осень после войны. Листва только начинала желтеть по краям. Где-то в этом поддернутой легкой дымкой небе перекрикивались птицы. А со стороны стройки уже доносился стук молотков. Александрия отстраивалась заново. Еще недавно половина этих домов стояла с проломленными крышами и выбитыми окнами, а часть выгорела дотла. Война кончилась семь недель назад, но она была еще совсем близко: уродливые следы пепелищ, обугленные балки, торчавшие над улицами черными ребрами, и по утрам, когда ветер тянул с той стороны, пахло застарелой гарью. Джо, натянув куртку, вышла на улицу, к общей кухне. Пахло кофе — настоящим, добытым на последней вылазке. После войны с ресурсами стало туго. Александрию во время боев разнесли почти дотла, и то, что удалось спасти, приходилось теперь растягивать: община, еще недавно привыкшая к сытости, снова считала консервы и делила патроны. — Ты рано, — сказала Кэрол, улыбнувшись Джо и протягивая чашку с кофе. — Ты тоже всегда рано. Джо усмехнулась и взяла кружку. Кэрол ей нравилась, правда, так было не всегда. С виду эта женщина напоминала ей мать — тихая женщина с мягким голосом, из тех, что пекут печенье и вяжут кардиганы. Джо, прошедшая с общиной войну, знала, что это фасад, и притом фасад сознательный. Под ним была сталь. Кэрол умела улыбаться и убивать одинаково спокойно, и Джо, физик по прошлой жизни, уважала это, как уважают элегантное решение сложной задачи: минимум лишних движений, максимум результата. — Что сегодня? — спросила Джо, делая глоток. По телу разлилось тепло от горячего напитка, а мысли постепенно стали приходить в активное состояние. — Рик хотел проверить восточный участок стены. Говорит, после дождей просела опора, — Кэрол пожала плечами. — Тебя записали. Ты же теперь у нас по расчетам. — Я по расчетам, потому что Юджин занят чем-то важным. Двое мужчин пронесли доски в сторону выгоревшего дома на углу. Один из них прихрамывал — память о войне, которую теперь носили на себе многие. Краем глаза Джо заметила у ворот чей-то силуэт. Позволяя себе роскошь насладиться утренним кофе чуть дольше обычного, она повернулась, чтобы встретить первые лучи солнца. Силуэтом, как оказалось, был Дэрил. Вероятно, снова уходил на охоту, как делал это почти каждый день, с рассветом, будто в общине ему было тесно. Джо знала о нем немного. За все время они перекинулись, наверное, десятком фраз, и все они были по делу: подай, посмотри, там ходячий, отходим. Дэрил Диксон был неразговорчив. Она знала — не с его слов, конечно, а из обрывков чужих разговоров — что война прошлась по нему тяжелее, чем по многим, что он был у Нигана в плену, и что ему там пришлось несладко, хотя никто не уточнял, насколько, а сам он, разумеется, никогда об этом не говорил. Джо, всю жизнь прожившая среди людей, среди школьных коридоров, звонков, сорока пар глаз в классе, не понимала этого стремления убежать в полный опасностей лес. Но, к своему удивлению, немного завидовала. Уметь быть одному. Не бояться леса. Не нуждаться в стенах. Наверное, что-то в этом есть. Створка ворот откатилась, впустив полосу утреннего света, и Дэрил шагнул в нее и пропал. Растворился в перламутровом рассвете, как будто его и не было. Джо отвернулась и пошла к восточной стене.

***

Рик уже был там — присел на корточки у основания опоры, разглядывая грунт, размытый недавними ливнями. Рик Граймс тащил на себе всю общину, не спрашивая, просил ли его кто-нибудь об этом, и Джо уважала его ровно за это, и за это же порой на него злилась, потому что человек, взваливший на себя право решать за всех, решал не всегда так, как решила бы она. Например, он решил оставить Нигана в живых. Джо каждый раз спотыкалась об это решение, проходя мимо дома, где ему обустроили камеру. Ниган забил ее брата Джеймса показательно, в назидание, на глазах у других, как забивал всех, кого выбирал в жертвы своих ужасных представлений. Убийца ее брата сидел живой, дышал, ел их скудный паек, за их стеной, под их охраной. Рик называл это «новым миром»: мы не убиваем пленных, мы не такие, как он, мы строим что-то другое. Красивые слова. Джо понимала их умом. Но каждое утро, слыша, как откатываются ворота, она думала о том, что Джеймс этих ворот больше не услышит, а тот, кто в этом виноват, услышит, и завтра, и послезавтра, столько утр, сколько отмерит ему милосердие Рика Граймса. Она держала эту злость при себе. Злость была ее личным делом, Рику Джо была бесконечно благодарна за то, что сама до сих пор жива. — Джо, — Рик поднял голову. — Доброе утро. Глянь, как думаешь, опора еще выдержит или пора укреплять? Она присела рядом, провела рукой по опорной стойке, у самого основания, где металл уходил в размытый грунт, оценила наклон. — Держит, — ответила Джо наконец. — Пока. Но если еще раз так зальет, грунт под ней поплывет, и вся секция даст крен вот сюда, — она показала рукой. — Надо отвести воду. Дренаж, канава, что угодно. Само не рассосется. Рик медленно кивнул и слегка прищурился. — Сколько у нас времени? — До следующего сильного дождя, — Джо поднялась и отряхнула колени. — То есть понятия не имею. Я физик, а не синоптик. Но я бы не тянула. Рик тоже встал, оглядел стену, лес за ней, небо. — Возьми кого-нибудь, начните копать дренаж. Я пришлю смену к полудню. Он ушел по другим делам, потому что у Рика всегда были другие дела. Джо посмотрела ему вслед и подумала, что вот у этого человека дыр от войны, наверное, больше, чем у всех остальных, вместе взятых. Карл не дожил до конца всего этого совсем немного, как и ее брат. Его укусили, и он ушел сам, тихо, до того, как отгремели последние выстрелы. Джо ни разу не говорила об этом с Риком и не собиралась: чужое горе не трогают руками, да и они не были так близки.

***

Копать канаву в мокром вирджинском грунте — работа довольно тяжелая. Лопата входила в землю с хлюпающим звуком, глина липла к подошвам, к рукам, к лицу. Солнце поднялось, разогнало перламутровую дымку, и день стал по-осеннему ясным, еще теплым, но уже с прохладной ноткой в воздухе. Пахло прелой листвой, сырой землей и рекой, которая текла где-то за стеной. Молотки на стройке стучали не смолкая, и в этот стук вплетался ровный шорох их лопат. Джо копала молча. Она вообще любила молчаливую работу, в ней было что-то от медитации. В прошлой жизни она так проверяла контрольные: сорок работ, одна за другой, ровный ритм, ни одной лишней мысли. Здесь было то же самое, только вместо контрольных — земля, а вместо тишины учительской — стук молотков и далекий, редкий крик птицы за стеной. Парнишка из молодых копал рядом и, в отличие от нее, тишины не выносил. Трещал про вылазки, про то, кто что нашел, про слухи. Джо слушала вполуха, вставляя «угу» в нужных местах. Так она узнала, что вчера на дальней ферме видели большое стадо ходячих, что запасов антибиотиков осталось на два месяца, если никто не заболеет, и — парень понизил голос, будто выдавал тайну — что кое-кто в общине по-прежнему считает, что Нигана надо было прикончить, а не кормить. Джо ничего на это не сказала. К полудню, как и обещал, Рик прислал смену.

***

Уже ближе к вечеру Джо стояла над канавой, опираясь на лопату, и смотрела, как остатки дневной воды послушно стекают по вырытому руслу, прочь от опоры, и ровно туда, куда она рассчитала. Простая физика. Вода всегда течет вниз. В мире, где почти ничто больше не подчинялось правилам, было странно утешительно знать, что хоть физика оставалась неизменной. Небо снова меняло цвет, теперь на закатный, густой, оранжево-серый, с длинными облаками, подсвеченными снизу. Ворота у дальнего конца стены дрогнули и поехали в сторону. Джо подняла голову. В проеме появился Дэрил: на вид уставший, в подсохшей грязи, с двумя тушками на поясе и чем-то еще, перекинутым через плечо. Вернулся с добычей. Дежурный что-то сказал ему, и Дэрил коротко кивнул в ответ. Она снова перевела взгляд на канаву, в последний раз удостоверившись, что все в порядке. Русло вышло узким, ровно чтобы отвести воду, но не настолько широким, чтобы под стеной образовался лаз: не хватало только прокопать ходячим удобный подкоп в собственный дом. Мелочь, но в этом мире мелочей не бывает.

***

Вечером в общине жгли костер. Их разводили теперь по вечерам на площадке между домами: экономили генератор, а у огня все же теплее и не так одиноко. Люди сходились, садились, тихо переговаривались, легко смеялись, и пламя выхватывало из темноты усталые, но довольные лица. Джо пришла позже других, села с краю, где осталось место, вытянув гудящие после дневной работы руки к теплу. Огонь трещал, стрелял искрами в темнеющее осеннее небо. Пахло дымом и жареным мясом: кто-то пристроил над углями часть дневной добычи. У нее в животе громко заурчало, и она подумала, что неплохо было бы поесть хотя бы раз за день. Она оглядела место сбора, пытаясь выцепить взглядом, где бы раздобыть еды. Рик с Джудит на руках и Мишонн сидели у самого костра, малышка смешно надувала щечки и тыкала папе пальцем в лицо, отчего все трое посмеивались. Эта картина всегда навевала Джо прилив нежности, отчасти от того, что в этом мире все еще было место простому человеческому счастью. Не успела Джо встать, чтобы пойти за своей порцией ужина, как кто-то передал ей кусок жареного мяса на щербатой тарелке. Она благодарно кивнула и подняла глаза, столкнувшись взглядом с Дэрилом. — Спасибо, — Джо взяла тарелку, он кивнул. — Твое? Оказывается, Дэрил сидел рядом, просто она не сразу его заметила, а вот он, видимо, услышал зов ее голодного желудка, и передал свою недоеденную часть. — Кролик, — сказал он. — Вкусно, — честно сказала Джо, почти с жадностью рукой отрывая следующий кусок. Он хмыкнул и уставился в огонь. — Канава хорошая, — бросил Дэрил через несколько секунд. — Физика, — отозвалась Джо с набитым ртом. В отсветах костра — она могла бы поклясться — уголок его рта на секунду дрогнул вверх. — Позовете меня на следующую вылазку? — обратилась к нему Джо после того, как отправила последний кусок зайчатины себе в рот, и вытерев руки об майку. — Устала сидеть за стеной? — отозвался Дэрил, не сводя глаз с костра. — Немного. Кролик мягко лег на пустой желудок, Джо сразу согрелась, и стало морить в сон. Она подумала, что заслужила выспаться, встала, кивнула Дэрилу, махнула всем на прощанье рукой, и пошла в свой дом, засунув обе руки в карманы. За спиной доносились утихающие звуки разговоров, смешков, и треск костра. День прошел, и никто не умер. По нынешним временам — почти счастье.