we are two parts of one story

Август подходил к концу, но жара не спадала. Море, обычно прохладное даже в самые тёплые дни, стало тягучим и маслянистым, а небо — белёсым от зноя, будто кто-то разбавил синеву молоком. Сад, ещё недавно буйно зеленевший, теперь стоял усталый, и только упрямые цветы Фионы продолжали тянуться к солнцу, не желая сдаваться. В доме мисс Перегрин было душно, несмотря на открытые окна и лёгкие занавески, которые Эмма заставляла колыхаться, создавая хоть какое-то подобие ветерка. Дети слонялись по дому, изнывая от безделья. Жара действовала на всех по-разному: Бронвин стала ещё более раздражительной, чем обычно, и Хью старался держаться от неё подальше. Эмма потеряла интерес к воздушным трюкам и целыми днями лежала в гамаке, который кто-то повесил между двумя вязами в саду. Фиона почти не выходила из оранжереи — там было влажно и относительно прохладно. Миллард, пользуясь своей невидимостью, прятался от солнца в самых тёмных углах дома. Гораций нервничал больше обычного — ему снились странные сны, которые он не мог разобрать. Оливия, казалось, вообще не замечала жары — она сидела у окна в перчатках и смотрела на море, и её лицо было непроницаемым. А Лилли и Енок… Лилли и Енок просто были. В сарае, где тень от старого дуба немного спасала от зноя, или на скалах, куда долетал ветер с моря, или в коридоре на подоконнике — везде, где можно было быть вместе и молчать. Их дружба, длившаяся уже больше пяти лет, стала такой же привычной, как шум прибоя. И, как шум прибоя, она была постоянной — на неё можно было положиться. Рассвет на острове Кэрнхолм наступал медленно, словно само солнце не хотело вылезать из-за горизонта, зная, какой жаркий день его ждёт. Небо на востоке окрасилось в бледно-розовый, потом в персиковый, потом в золотой, и наконец первый луч упал на серые камни старого особняка, заставляя их светиться изнутри, как будто дом был не из камня, а из застывшего мёда. Мисс Перегрин поднялась затемно. Она всегда поднималась затемно, когда нужно было уезжать на большую землю, — привычка, выработанная годами. Сегодня ей предстояла важная поездка: нужно было забрать кое-какие документы из банка, встретиться с поверенным, уладить дела с наследством, которое позволяло содержать дом и детей. И, помимо этого, были ещё расчёты для петли — ей требовались некоторые редкие книги по темпоральной механике, которые можно было достать только в университетской библиотеке. Она уже договорилась о доступе, и терять время было нельзя. Она оделась в своё лучшее дорожное платье — тёмно-синее, строгое, — поправила причёску перед зеркалом и вышла в коридор. Дом спал. Дети спали. Её дети. Она обошла комнаты по очереди, заглядывая в каждую, — старый ритуал, который она выполняла каждое утро, но сегодня с особым чувством. Бронвин разметалась на кровати, скинув одеяло на пол. Хью спал, свернувшись калачиком, и пчёлы в его животе тихо гудели во сне. Эмма лежала на спине, и её золотистые волосы разметались по подушке, слабо колыхаясь — даже во сне она не могла удержаться, чтобы не играть с воздухом. Фиона спала в оранжерее — мисс Перегрин не стала её беспокоить, зная, что та часто засыпает среди своих растений. Гораций ворочался и что-то бормотал — наверное, очередной сон. Оливия спала, сжимая кулаки в перчатках, которые она не снимала даже на ночь. Миллард — вернее, его пижама — висела в воздухе над кроватью, и это было единственным доказательством того, что он спит, а не ходит где-то невидимый. Близнецы спали в своей люльке, укутанные в белые комбинезоны, и их нарисованные лица смотрели в потолок. Клэр спала, обняв подушку, и её пасть на затылке тихо посапывала во сне. Мисс Перегрин задержалась у комнаты Лилли. Дверь была чуть приоткрыта, и она заглянула внутрь. Лилли спала на боку, поджав колени к груди, и одна рука лежала на подушке рядом с головой — точнее, не просто лежала, а прикрывала что-то. Фотографию. Мисс Перегрин знала об этой фотографии. Она знала, кто на ней изображён. Знала, что Лилли никогда не говорит об этом. И её сердце сжалось от нежности и тревоги — за эту тихую, улыбчивую девочку, которая носила в себе столько боли и никогда никому не показывала. Последней была комната Енока. Мисс Перегрин приоткрыла дверь и увидела его — он спал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и на прикроватном столике стояла маленькая глиняная чашка с засохшим цветком. Эту чашку слепила Лилли много лет назад, и Енок хранил её до сих пор. Мисс Перегрин улыбнулась и тихо закрыла дверь. Она спустилась вниз, взяла саквояж, накинула лёгкий плащ и вышла из дома. Машина — старенький «Форд», который она водила уже много лет, — стояла у крыльца. Она села за руль, завела мотор и поехала по узкой дороге, ведущей к пристани. Дом остался позади — серый, массивный, надёжный. Она оглянулась на него один раз, и её губы прошептали что-то — может быть, молитву, может быть, обещание. Енок проснулся от звука мотора. Он полежал немного, глядя в потолок и прислушиваясь к звукам дома. Мисс Перегрин уехала. Он знал это, даже не выглядывая в окно. Знал, потому что в доме стало чуть тише, чуть пустее — как будто из него убрали что-то важное, что держало всё вместе. Он встал, оделся, плеснул в лицо холодной водой из таза и вышел в коридор. Дом уже просыпался — слышались шаги, голоса, где-то на первом этаже хлопнула дверь. Проходя мимо комнаты Лилли, он на секунду замедлил шаг, прислушался. Тихо. Она, наверное, уже встала и спустилась к завтраку. Лилли действительно уже не спала. Она проснулась раньше, чем Енок, — как всегда. Она сидела на кровати, расчёсывала волосы, и в комнате пахло лавандой — Эмма подарила ей масло для волос, и Лилли пользовалась им каждое утро, потому что не хотела обидеть подругу отказом. Она расчёсывала кудри медленно, методично, распутывая узелки, которые образовались за ночь, и думала о том, что день будет долгим и жарким. Прежде чем выйти, она на секунду задержалась у кровати, сунула руку под подушку и нащупала фотографию. Эван. Его лицо на снимке было серьёзным, почти суровым — но она помнила его улыбку, хотя фотография её не сохранила. «Где ты сейчас?» — подумала она в тысячный раз. И в тысячный раз не получила ответа. Она спрятала фотографию обратно и поправила подушку. Потом улыбнулась своему отражению в зеркале — лёгкая, ничего не значащая улыбка, которая всем говорила: «У меня всё хорошо», — и вышла в коридор. Завтрак без мисс Перегрин всегда был немного хаотичнее обычного. Дети, предоставленные сами себе, рассаживались не по местам, а кто где хотел. Вернее, почти все — Енок и Лилли сидели на своих обычных местах, потому что их места были не просто привычкой, а частью их самих. Клэр сидела на своём стульчике и вертела головой, высматривая Лилли. Когда Лилли вошла, Клэр радостно замахала рукой. Лилли улыбнулась ей — на этот раз по-настоящему, — села рядом и погладила девочку по голове. — Доброе утро, маленькая, — сказала она тихо. — Доброе утро, Лилли! — Клэр придвинулась ближе. — Ты сегодня будешь со мной играть? — Конечно. После завтрака. Клэр просияла. Она любила, когда Лилли играла с ней, — Лилли никогда не говорила, что занята, никогда не отмахивалась, никогда не была слишком уставшей. Енок вошёл через минуту, сел на своё место, пододвинул к Лилли хлеб. Она взяла его. Ритуал. Оливия, сидевшая с краю, заметила это и хмыкнула — она всегда хмыкала, когда видела их вместе, как будто это что-то доказывало. Но никто не обратил на неё внимания. Эмма, как самая старшая, попыталась установить подобие порядка. Она села во главе стола — на место мисс Перегрин — и, подражая её голосу, сказала: — Дети, пожалуйста, ведите себя прилично. — Ты не мисс Перегрин, — резонно заметил Хью. — Я знаю. Но кто-то должен. — Почему ты? — спросила Бронвин, которая всегда задавала прямые вопросы. — Потому что я старшая. — Ты старше на год, это не считается. — Считается, — отрезала Эмма. — И вообще, хватит спорить. Ешьте кашу. Дети нехотя подчинились. Даже Бронвин, которая могла бы поспорить ещё, решила не тратить силы на пустяки. Каша была вкусной — мисс Перегрин оставила её с вечера, и она настоялась. Пчёлы Хью гудели довольно, когда он ел, и этот гул смешивался со стуком ложек и голосами детей. После завтрака все разошлись по своим делам. Дом мисс Перегрин жил своей жизнью — сложным, но отлаженным механизмом, где у каждого была своя роль. Эмма отправилась в оранжерею помогать Фионе — это стало её привычкой за последние месяцы. Бронвин и Хью ушли в подвал играть в шахматы — они нашли старую доску в чулане и теперь сражались каждый день, обмениваясь колкостями. Клэр побежала в гостиную рисовать. Близнецы сидели в манеже, который мисс Перегрин поставила в углу гостиной, и играли с деревянными кубиками. Лилли пошла к ним — проверить, всё ли в порядке. Она поправила одеяльце, которое сползло с плеча Рамы, и Ха тут же загудел что-то неразборчивое. — Хорошие мои, — сказала Лилли тихо, погладив каждого по голове. — Я скоро приду. Близнецы не ответили — они никогда не отвечали, — но ей показалось, что нарисованные лица чуть повернулись в её сторону. В оранжерее было душно. Даже в обычные дни здесь было тепло и влажно, а в такую жару воздух становился густым, как сироп. Но Фиону это не смущало — она привыкла к любому климату, если он подходил её растениям. Сегодня она пересаживала ночные фиалки — особый сорт, который цвёл только в темноте и пах так сладко, что у чувствительных детей кружилась голова. Работа была кропотливой: нужно было отделить корни, не повредив их, и пересадить каждый саженец в отдельный горшок. Фиона делала это с сосредоточенностью хирурга. Эмма, которая снова вызвалась помогать, стояла рядом с лейкой и поливала грядки. Она поливала их уже полчаса и начала скучать. — Сколько ещё? — спросила она. — Много, — ответила Фиона. — Если скучно — иди. — Нет, я обещала помочь. — Ты не обещала. Ты сказала «давай я тебе помогу». Это другое. — Какая разница? Фиона на мгновение задумалась. Она часто задумывалась над тем, что другие люди считали очевидным. — Обещание — это когда ты говоришь «я сделаю» и потом делаешь, даже если не хочешь. А «давай я помогу» — это когда ты хочешь сделать. Это лучше. Эмма улыбнулась. У Фионы была своя, особенная логика, и с каждым днём Эмма всё больше её ценила. — Знаешь, — сказала Эмма, переходя к следующей грядке, — я тут подумала… — О чём? — О Еноке и Лилли. — Что о них? — Они всё время вместе. Всегда. И он смотрит на неё так, будто… ну, ты понимаешь. — Нет, — сказала Фиона. — Я не понимаю. Как он на неё смотрит? Эмма вздохнула. Объяснять такие вещи Фионе было всё равно что объяснять рыбе, что такое летать. — Он смотрит на неё так, как будто она — единственная в комнате. Как будто все остальные не имеют значения. — Может, так и есть, — сказала Фиона, пожимая плечами. — Для него. — Но он же не говорит ей ничего такого! Он вообще ничего не говорит. Просто ходит за ней, как тень. — Растения тоже не говорят, — заметила Фиона. — Но я знаю, что им нужно. По листьям. По тому, как они поворачиваются к свету. Эмма замолчала, обдумывая её слова. Фиона продолжила: — Енок — как растение, которое не умеет цвести. Но он всё равно тянется к ней. Может, этого достаточно. — «Растение, которое не умеет цвести», — повторила Эмма и рассмеялась. — Ты скажешь ему это в лицо? — Нет. Ему не понравится. — Ему никогда ничего не нравится. — Ему нравится Лилли. И Клэр. И его глиняные солдатики. Просто он не говорит об этом. В оранжерею вошла Лилли — тихо, как она всегда входила. Она пришла помочь Фионе, потому что знала, что та одна не справляется с пересадкой. — Я могу помочь? — спросила она. — Да, — ответила Фиона. — Возьми вон те горшки. Нужно насыпать землю. Лилли взяла горшки и начала работать. Она двигалась спокойно, размеренно, и в её присутствии в оранжерее стало как будто уютнее. Эмма заметила это и подумала, что Лилли действует на всех успокаивающе — даже на Фиону, которая вообще редко обращала внимание на людей. Енок тем временем сидел в сарае. Он работал над сложной фигуркой — это был не солдатик, а что-то новое. Что-то с длинными волосами и тонкими руками. Он сам не знал, что лепит, — руки делали своё дело, а голова была занята другим. Он думал о Лилли. О том, где она сейчас. Наверное, в оранжерее, помогает Фионе. Она всегда всем помогает. Это раздражало его — хотя он не понимал, почему. Она просто была такой. Доброй. Отзывчивой. Неспособной отказать. Это было частью её, такой же неотъемлемой, как рыжие кудри или лёгкая улыбка. Почему же его это задевало? Дверь сарая скрипнула, и вошла Лилли. Она села на свой стул, взяла мокрую тряпку и приготовилась подавать инструменты. — Где ты была? — спросил Енок, не поднимая головы. — Помогала Фионе. Ей нужно было пересадить фиалки. — Ты всегда всем помогаешь. — Это плохо? — Нет, — буркнул он. — Просто… тебя не было. Она чуть улыбнулась. — Я здесь. — Я знаю. Он взял у неё из рук нож, который она уже протягивала, не дожидаясь просьбы, и вернулся к работе. Его пальцы касались её пальцев — на долю секунды, не больше. Он не отдёрнул руку. Она тоже. В подвале было прохладно и пахло сыростью. Бронвин и Хью сидели за старым деревянным столом, на котором стояла шахматная доска. Игра шла уже полчаса, и Хью отчаянно проигрывал. Бронвин двигала фигуры уверенно, почти не задумываясь, а Хью подолгу размышлял над каждым ходом, хмурил брови, и пчёлы в его животе гудели всё громче. — Ты жульничаешь, — заявил он в третий раз. — Я не жульничаю, — спокойно ответила Бронвин. — Просто ты плохо играешь. — Я не плохо играю! Просто ты думаешь быстрее, потому что у тебя мышцы вместо мозгов! — Мышцы не думают, — сказала Бронвин. — Но если бы думали, они бы всё равно играли лучше тебя. Хью застонал и уронил голову на руки. Бронвин усмехнулась и передвинула ферзя. — Шах и мат, — объявила она. — Опять?! Это пятый раз подряд! — Шестой. — Я больше не играю. — Ты говоришь это каждый раз. — В этот раз серьёзно! Бронвин пожала плечами и начала расставлять фигуры заново. Хью, поворчав ещё немного, сел обратно. Он всегда возвращался. В гостиной Клэр рисовала. Перед ней на полу был разложен большой лист бумаги, а вокруг валялись цветные мелки. Она рисовала дом — большой, серый, с окнами, — и рядом с ним фигурки. Высокая фигурка с чёрными волосами (это был Енок), фигурка поменьше с рыжими кудрями (это была Лилли), фигурка с золотистыми волосами (Эмма), зелёная фигурка (Фиона) и ещё много других. Все они стояли вокруг дома, держась за руки. В гостиную вошёл Гораций. Он был бледен и выглядел так, будто не спал всю ночь. Он сел в кресло у камина и начал нервно теребить край рубашки — привычка, от которой он никак не мог избавиться. Оливия, сидевшая у окна с книгой, подняла глаза. — Опять сон? — спросила она. — Да. На этот раз про шторм. Огромный. И дом… дом был разрушен. Оливия отложила книгу. — Это просто сон, Гораций. — Ты так говоришь каждый раз. — Потому что это правда. Сны — это просто сны. — Не мои, — сказал Гораций с неожиданной твёрдостью. — Мои сны — это не просто сны. Я видел, как Эмма упала со скалы за день до того, как это случилось. Я видел пожар в оранжерее за неделю до того, как печка взорвалась. Я видел… — Хватит, — перебила Оливия. — Я не хочу это слушать. Гораций замолчал. Он не обиделся — он привык, что люди не хотят слушать о его снах. Но он знал то, чего не знала Оливия. Он видел Енока и Лилли во сне. Не в этом, в другом — несколько дней назад. Они стояли на скале и держались за руки, а потом что-то тёмное поднялось из моря и потянулось к ним. Он не рассказал этот сон никому. Не потому что не хотел. А потому что не знал, что он значит. — Ладно, — сказал Гораций и встал. — Я пойду. — Иди, — ответила Оливия и снова взялась за книгу. Когда он ушёл, Оливия ещё долго сидела, глядя в одну точку. Она думала о том, что Гораций, возможно, не такой уж сумасшедший. Что его сны, возможно, действительно что-то значат. И что тёмная тень, которую он видел в своём сне, может быть, уже подбирается к острову. Она стянула одну перчатку — медленно, осторожно — и посмотрела на свою ладонь. Под бледной кожей пульсировал оранжевый свет, как будто внутри неё горел маленький костёр. Она сжала пальцы в кулак, и свет стал ярче. Она ненавидела этот свет. Ненавидела то, чем была. Но в такие моменты, как сейчас, она думала: может быть, этот огонь однажды пригодится. Может быть, однажды он спасёт кого-то. Даже если она сама в это не верила. К обеду Лилли вернулась из сарая и сразу пошла проведать Клэр и близнецов. Клэр всё ещё рисовала — теперь она раскрашивала фигурки, стараясь не выходить за контуры. — Красиво, — сказала Лилли, присаживаясь рядом. — Это ты, — Клэр показала на рыжую фигурку. — А это Енок. А это я. Мы вместе. — Мы всегда вместе, — подтвердила Лилли и погладила Клэр по голове. Близнецы в манеже загудели — они всегда гудели, когда были голодны. Лилли встала, проверила их пелёнки, поправила одеяльце и пошла на кухню за бутылочками с молоком. Она делала это каждый день — спокойно, без жалоб, без просьб о помощи. Она просто заботилась о них, потому что они были маленькими и нуждались в ней. После обеда Эмма предложила пойти на дальние скалы. Идея возникла спонтанно — она просто выглянула в окно и сказала: «Там, наверное, ветер. На скалах всегда ветер. Давайте пойдём». Обсуждение было недолгим. Бронвин и Хью отказались — они были заняты очередной шахматной партией, и Хью был полон решимости наконец выиграть (ему это не удалось). Фиона сказала, что растения не могут ждать. Оливия не ответила — просто продолжила читать, как будто не слышала. Гораций сказал, что у него болит голова. А Клэр, конечно, захотела пойти. — Я тоже хочу на скалы! — заявила она. — Маленьких не берём, — автоматически ответила Бронвин, не отрываясь от доски. — Почему это? Я уже большая! Ты сама говорила, что я выросла! — Это было в прошлом году. Ты всё равно маленькая. — Лилли! — Клэр повернулась к своей защитнице. — Скажи им! Лилли, которая стояла рядом, погладила Клэр по голове. — Если хочешь пойти, пойдём. Я буду за тобой следить. — А я? — раздался голос из пустоты. Это был Миллард, который, оказывается, всё это время сидел в углу гостиной, невидимый. — Ты тоже можешь, — сказала Эмма. — Если наденешь что-нибудь заметное. — Например? — Шляпу. Большую, яркую. — У меня нет шляпы. — Тогда просто не падай со скалы. — Постараюсь, — пообещал Миллард. Енок, который всё это время стоял, прислонившись к дверному косяку и делая вид, что ему всё равно, сказал: — Если Лилли пойдёт, я тоже пойду. Никто не удивился. Это было так же ожидаемо, как восход солнца. Эмма улыбнулась про себя. Клэр захлопала в ладоши. Дорога до дальних скал была долгой. Нужно было пройти через весь сад, где трава пожухла от жары, обогнуть старый дуб, который стоял здесь, наверное, сотню лет, спуститься по каменистой тропинке к берегу, а потом подниматься по узкой тропе вдоль обрыва. Тропа была опасной — узкая, осыпающаяся, с одной стороны отвесная скала, с другой — обрыв. Но дети ходили здесь много раз и знали дорогу. Енок шёл первым. Не потому что был главным — просто так сложилось. Он всегда шёл первым, разведывая дорогу, проверяя, нет ли опасности. За ним шла Клэр — она держалась за его руку, потому что он сам взял её за руку, без слов, просто протянул ладонь и сжал её пальцы. Клэр не возражала. Она любила, когда Енок вёл её, — это случалось нечасто, но всегда в важные моменты. За ними шла Лилли — на шаг позади, как всегда. Она смотрела на Енока и Клэр — на то, как он держит её за руку, как она доверчиво семенит за ним, — и чувствовала, как внутри разливается тепло. За Лилли шла Эмма, а где-то позади, судя по звуку шагов, поднимался Миллард. — Далеко ещё? — спросила Клэр, когда они прошли половину пути. — Ещё немного, — ответил Енок. — Ты говорил «ещё немного» десять минут назад. — Значит, теперь ещё меньше. Клэр вздохнула, но продолжила идти. Она не жаловалась — она знала, что на скалах будет красиво и ветрено, и это стоило усилий. На скалах действительно было ветрено. Ветер с моря трепал волосы и одежду, свистел в ушах, и здесь, на высоте, жара наконец отступала. Дети расселись на больших плоских камнях, глядя на воду. Море отсюда казалось бесконечным — серо-голубое, с белыми барашками волн, оно простиралось до самого горизонта, где сливалось с небом. — Красиво, — сказала Лилли. — Да, — ответил Енок. Клэр села рядом с Лилли и прижалась к ней. Ветер был сильным, и Клэр немного боялась — но рядом с Лилли страх отступал. Лилли обняла её одной рукой, продолжая смотреть на море. Эмма стояла у самого края, раскинув руки, и ветер играл её золотистыми волосами. Она улыбалась — на скалах она всегда чувствовала себя свободной. — Отсюда видно весь остров, — сказал Миллард, чей голос раздался откуда-то слева. — Ты нас видишь? — спросила Эмма. — Нет. Я вижу одежду. Но могу представить, где лица. — Это по-прежнему жутко, — заметила Эмма. — Я привык. Енок сидел рядом с Лилли и Клэр. Он смотрел на море, но краем глаза видел их — Лилли, прижимающую к себе Клэр, ветер, треплющий рыжие кудри, и маленькую ладошку Клэр, которая держалась за платье Лилли. Что-то внутри него сжалось — не от страха, а от чего-то другого. Как будто он вдруг понял, что эти двое — Лилли и Клэр — теперь его ответственность. Что если с ними что-то случится, он не переживёт. Клэр вдруг встала и шагнула ближе к краю. — Стой, — резко сказал Енок и схватил её за руку. — Я только посмотреть, — сказала Клэр. — Смотри отсюда. — Но там лучше видно! — Клэр. Он сказал это так, что она остановилась. Не потому что испугалась — просто в его голосе было что-то, что заставило её послушаться. Она вернулась и села обратно, и Енок отпустил её руку, но остался стоять рядом — между ней и краем. Эмма заметила это и улыбнулась. — Ты как наседка, — сказала она Еноку. — Что? — он обернулся. — С Клэр. Ты как наседка, которая боится за цыплёнка. — Я не наседка. — Конечно. Просто ты схватил её за руку и чуть не закричал. — Я не кричал. — Почти. Енок отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Но Эмма видела, как он стоит — заслоняя Клэр от края, — и думала, что Фиона была права. Енок — как растение, которое не умеет цвести. Но он всё равно растёт в сторону света. И его свет — это Лилли, Клэр, близнецы. Все, кого он никогда не называет своими, но за кого умрёт не задумываясь. Они пробыли на скалах до вечера. Солнце медленно клонилось к западу, и небо окрасилось в розовый и оранжевый. Ветер стал прохладнее, и Эмма сказала, что пора возвращаться. Обратный путь был легче — дорога шла под уклон, и идти было быстрее. Клэр опять держала Енока за руку, и он не возражал. Мисс Перегрин вернулась поздно вечером, когда солнце уже село и дом погрузился в синие сумерки. Дети услышали звук мотора и высыпали на крыльцо. Мисс Перегрин вышла из машины — уставшая, но довольная. Она привезла книги, о которых говорила, и ещё кое-что — сладости из города, которые дети обожали. За ужином было шумно. Дети наперебой рассказывали мисс Перегрин о своём дне — о шахматной битве Бронвин и Хью, о пересадке фиалок, о походе на скалы. Мисс Перегрин слушала, улыбалась, кивала и время от времени бросала взгляды на Енока и Лилли, которые, как всегда, сидели рядом. После ужина Гораций подошёл к мисс Перегрин. Он мялся, не зная, как начать, и она сама заговорила первой: — Тебе опять снились сны? — Да, — ответил он. — На этот раз про шторм. Огромный. Волны били в окна. И что-то было в воде — тёмное, с щупальцами. Оно смотрело на дом. Мисс Перегрин помолчала, глядя на огонь в камине. Потом сказала: — Я знаю. Я работаю над этим. Потерпи ещё немного. — Вы… вы знаете, что это? — Я знаю, что миру снаружи нельзя доверять. И я делаю всё, чтобы защитить вас. Всех вас. Гораций кивнул и ушёл, успокоенный, но не до конца. А мисс Перегрин ещё долго сидела в своём кабинете, работая над расчётами, и тени от свечи плясали на стенах. Ночью, когда дом затих, Лилли сидела на подоконнике в коридоре. Она не могла уснуть — мысли кружились в голове, как осенние листья. Енок пришёл, как всегда, и сел напротив. — Ты сегодня спас Клэр, — сказала она. — Я не спасал. Она просто подошла слишком близко к краю. — Ты схватил её за руку. — И что? — Ничего, — сказала Лилли и улыбнулась. — Просто это было… хорошо. Ты заботишься о ней. — Она ребёнок. За ней нужно смотреть. — Ты заботишься о всех нас. Он не ответил. Она прислонилась к его плечу, и они замолчали. Звёзды мерцали за окном, море шумело вдали, и мир был полон тишины и покоя.